Забытые по воскресеньям Перрен Валери

Глава 68

После смерти Люсьена Элен ни разу не была в кафе папаши Луи. Она просто не смогла бы туда зайти. Тридцать лет спустя, вернувшись в Милли, чтобы по собственному желанию закончить там свои дни, она не захотела даже пройти мимо и попросила Розу сразу отвезти ее в «Гортензии».

Люсьен и Элен могли раз сто продать это заведение, совершенно немодное в конце семидесятых с его старым музыкальным автоматом, мебелью из пятидесятых, потемневшим паркетом и помутневшими стеклами, но всегда находился предлог не расставаться с ним, в том числе – и в первую очередь – из-за малыша Клода.

В семидесятых открылись более современные заведения. Пивные с большими окнами, белой плиткой на полу, пластмассовыми стульями и игровыми автоматами с видеоиграми для молодняка. В прокуренных залах звучала музыка британских рокеров, а не Брель с Брассенсом, которые вполголоса беседовали весь день с Люсьеном – «призраком», курившим «Житан» за стойкой бара.

Клод владел кафе до 1986-го. В самом конце из всех посетителей остались несколько стариков, заходивших выпить вина до десяти утра.

Потом кафе превратилось в медицинский кабинет, и там несколько лет принимал терапевт. Он работал на первом этаже, а жил на втором, в отремонтированной квартире. Вторая отводилась прислуге.

Элен понравилось, что место кафе заняла медицинская консультация, она считала, что это почти одно и то же. «Идет человек в кафе или к доктору, он ищет снадобье от одиночества», – говорила она.

Потом врач уехал, замены ему не нашлось, а Клод, влюбившийся в его служанку, уехал из Милли вместе с ней.

Кафе папаши Луи снесли в начале девяностых, чтобы построить социальное жилье… которое так и не построили.

* * *

В октябре 1986-го Клод привез Элен несколько коробок с ее личными вещами. В тот момент ей было шестьдесят девять лет, она жила в Париже и уже десять лет работала у «Франка и сыновей»[76] на улице Пасси помощницей швеи.

Тринадцать женщин трудились на восьмом этаже большого магазина, в светлой мастерской с видом на улицу Пасси, откуда ей, правда, никогда не удавалось разглядеть чайку. Она занималась подгонкой готовой одежды и туалетов высокой моды, которые потом гладили и упаковывали в шелковую бумагу. Сотрудницы сидели вокруг большого стола и шили – на руках или на машинке, в зависимости от работы, которую требовалось произвести.

Элен была счастлива, долго не хотела уходить, и заведующий не увольнял ее до шестидесяти восьми лет. Жила она в XVI округе, в двух шагах от магазина, и часто навещала прежних коллег.

Квартиру ей предоставила графиня, обитавшая на улице де ла Помп, денег она не платила, но обшивала аристократку и трех ее дочерей. Они выбирали ткани и модели, а Элен претворяла их в жизнь.

Клод в лифт не сел, пошел по лестнице на четвертый этаж и в дверь стучал с колотящимся сердцем – не столько из-за нагрузки, сколько от предвкушения встречи с Элен.

Она открыла дверь, и Клод почувствовал запах воска и бумаги. В лице Элен ничего не изменилось, разве что появились очки, и была она не в платье, а в брюках. А еще Элен стала совсем седая. Они долго не размыкали объятий.

Клод рассказал ей о Фатихе, выкупившей кафе папаши Луи, красавице-алжирке, чьей главной отличительной чертой была смешливость. Элен сказала, что имя «Фатиха» напоминает ей название красивой песенки.

Оставшуюся часть дня они пили чай – Элен наполняла чашки каждые десять минут и читала Клоду из разных книг, напечатанных не на Брайле. Она выбирала наугад из своей скромной библиотеки, открывала на первой попавшейся странице и говорила: «Слушай! Сегодня ты слушаешь, а я читаю!»

Элен долго посещала сеансы логопеда, и он справился с ее дислексией.

Говорила она излишне громко и так четко артикулировала, что не понять ее было бы невозможно. Клод едва не расплакался, так его растрогала детская горделивость Элен.

Прощаясь, она сказала, что ей не терпится присоединиться к родителям и Люсьену, чтобы сделать им сюрприз.

Глава 69

Каждый год, 6 октября, бабуля кладет цветочный венок к подножию дерева, убившего ее детей. 5 октября ей доставляют белые лилии и красные розы. Ближайший флорист живет в двадцати километрах от Милли, раньше она звонила в магазин, а теперь просит Жюля делать заказ через интернет. Достаточно зайти на сайт «Поставка траурных цветов» и выбрать «букет цветов на похороны, цветочную подушку для похорон или композицию Печаль».

6 октября она выходит на улицу в восемь утра с цветами под мышкой и тростью в руке, сорок пять минут ковыляет до дерева, кладет венок с вышитой лентой и возвращается домой.

Дедуля никогда не сопровождал ее и не подвозил на машине, потому что ненавидит этот ритуал.

Меня и Жюля бабуля категорически отказывалась брать с собой. Похорон родителей нам избежать не удалось, но от «цветочной церемонии» она нас избавила. Бабуля ни разу не села в попутку, кто бы ни предлагал подвезти ее.

Каждый месяц, в субботу, когда я не дежурю, мы с Жюлем проходим мимо венка, если идем в «Парадиз». Первые две недели жизни цветы делают все возможное, чтобы выглядеть достойно, но в конце месяца совсем теряют краски. В ноябре венок превращается в коричневую кучу, которую водитель, едущий на большой скорости, легко может принять за животное или выброшенную в кювет одежду.

После первого снегопада кто-нибудь убирает «останки». Мы долго считали, что это делает один из дорожных рабочих, но Жюль, когда ему было пятнадцать, случайно узнал, что это дедуля.

Прошлой зимой он оставил венок гнить у дерева. К весне осталась только белая лента с едва читаемыми словами: «Простите меня».

Глава 70

Элен умерла ближе к вечеру.

Она ушла, оставив нам свою любимую легенду о том, что птиц на Земле живет ровно столько же, сколько людей. А любовь – это когда у нескольких человек одна, общая птица.

* * *

Роза спросила Клода, хочет ли он взять на память об Элен какое-нибудь платье или шарфик. Он выбрал фотографию Джанет Гейнор.

Глава 71

Воскресенье, 6 октября 1996 года.

Между пятью и шестью утра она размышляла, лежа на кровати рядом с негодяем, притворявшимся спящим.

Обозвав его сволочью – сердце ее никогда не колотилось так сильно, даже когда она рожала близнецов, – Эжени хотела пустить ему по пуле в оба колена и усадить до конца дней в инвалидное кресло, но сочла такую боль недостаточной. Он ведь продолжит жрать, пить и спать, как прежде. И все будут считать его жертвой. Нет, все должно измениться, но в тюрьме она не выживет. Никто не заставит ее покинуть собственный дом – и уж точно не он, мерзавец, спавший с невесткой, подонок, на которого она потратила жизнь. Этот сукин сын унизил ее худшим на свете способом. Переспав с женой сына, их сына.

Она должна сделать так, чтобы в этой кровати ему снились кошмары – и так до последнего дня жизни. Эжени решила «стереть» его с лица земли. Не одним махом – пусть пострадает. Не физически. Умереть сразу было бы слишком легко, она поведет себя, как заплечных дел мастер, умеющий заставить человека мечтать о смерти! Пусть поджаривается на слабом огне, пусть его агония длится вечно. Она придумает для него персональный ад, замурует живым за невидимыми стенами стыда и вины.

Эжени читала, что нацисты экспериментировали с физическими и моральными страданиями заключенных, терзая родных или друзей. Она узнала, что, если хочешь причинить кому-то боль – дикую, невыносимую, – возьмись за самого дорогого для жертвы человека. Так в ее голове родилась идея зла. Происхождения зла.

Нужно причинить зло Аннет, чтобы уничтожить его.

Часы показывали шесть утра. Ей следовало поторопиться.

Эжени вышла на улицу. Было темно и холодно, она надела мохеровый халат, подарок этой скотины на последний Новый год. Машина Армана стояла на противоположном тротуаре, как всегда по ночам.

Колесо она сняла за несколько минут, потому что прекрасно разбиралась в технике. На ферме именно она меняла масло в тракторе, да так ловко, что братья завидовали. Ни одна машина не имела секретов от Эжени. Отец ее всему научил. Даже Арман был не в курсе, Эжени всегда хотела одного: пусть никто не догадывается, что с ней произошла ошибка, что она должна была родиться мальчишкой. Она начала скоблить тормозные шланги «экономкой», специальным ножиком для овощей, которым чистила картошку, когда близнецы были маленькими. Эжени ни разу в жизни не готовила замороженный картофель фри, только клубни сорта «Шарлотта», тщательно отобранные, очищенные и нарезанные длинными тонкими дольками. Соскребая первый слой резины, она думала о том, каким было тело Армана, когда он вернулся в постель, о мужском теле, от которого воняло другой женщиной.

О теле человека, лишившего ее невинности. О теле, которому она отдала жизнь и родила двух детей. О теле, причинявшем ей сначала только боль и страх, а потом внушавшем обожание. О теле, тридцать лет наваливавшемся на нее всей тяжестью, тершемся об нее, вздрагивавшем в пароксизме желания и страсти. Об одеколоне, аромат которого пропитал все его рубашки – она тайком нюхала их перед стиркой. Эжени лечила его волдыри, бинтовала ссадины, растирала поясницу, подпиливала ногти, брила затылок, поила сиропом от кашля.

Эжени уродовала тормоза и потела, ненависть поднималась волнами жара. Ее руки не дрожали. Ее жизнь была кончена. Сломана, как стиральная машина. Она поняла это раньше Марселя с его дурацкой проверкой какой-то «последней вещи». Когда жизнь сломана, человек не дрожит и не плачет, он ненавидит.

Она завинтила гайки второго колеса, убрала домкрат на место в садовом сарайчике, где лежали другие инструменты и всякие запасы. Гербициды, столярный клей, дрель, шуруповерт, молоток, шлифовальная машина, гаечные ключи, отвертки. Она притворялась, что даже не знает об их существовании, а на самом деле все в доме чинила именно она, в том числе без конца засорявшийся унитаз (сливное отверстие было слишком узким).

«Другой» не задавал вопросов, возвращаясь со своего завода, и ничему не удивлялся. Обои не отклеивались, мебель стояла на нужных местах, нигде не появлялась плесень, лампочки менялись в один момент, котел топился и согревал комнаты, ни один винт не отвинчивался, по стенам не змеились трещины, и не было нужды бороться с ржавчиной.

Она вошла в кухню ровно через пятнадцать минут, вымыла «экономку», морщась от слишком горячей воды, и положила ее в ящик с приборами.

Эжени легла в постель с чувством благодарности к Арману: наконец-то она испытала сильное чувство, и ничего, что имя ему – ненависть. Она где-то читала, что от ненависти до любви один шаг.

Глава 72

К концу дня вплавь вернулся Люсьен. Вылез из Средиземного моря, тяжело отдуваясь.

На пляже и в воде было много народу. Солнце уже опускалось, но грело сильно, и песок, истоптанный ногами отдыхающих, был теплым. В воздухе пахло горячими пончиками в сахарной пудре и соленой картошкой фри, а ветер подбрасывал в небо смех и радостные вопли – симфонию, которую только море способно заставить детей сыграть летним вечером, во время каникул.

Элен лежала на полотенце, под зонтиком. Она была в оранжевом раздельном купальнике и читала роман. Он лег рядом на полотенце, где тридцать пять лет назад была сложена его сухая одежда. Люсьен вытерся, надел мятую рубашку. Она улыбнулась ему, а он кончиками пальцев смахнул песок с ее пупка. Ее горячая кожа пахла душистым маслом и потом. Она вздрогнула и сказала: «Я теперь умею читать, послушай…» Он ответил: «Ладно, а потом уйдем вдвоем». Она кивнула, послюнявила указательный палец, перевернула несколько страниц, выбрала отрывок и начала читать.

Глава 73

Воскресенье, 6 октября 1996 года.

Около семи утра Аннет бесшумно, чтобы никого не разбудить, спустилась на первый этаж, разогрела молоко и налила в кружку со своим именем – именинный подарок Эжени той поры, когда она еще только встречалась с Аленом. Этим эвфемизмом в семье Эжени обозначали пару до бракосочетания.

Аннет надела парку, сунула ноги в кроссовки, сняла с гвоздика ключи от машины Армана, вышла из дома и отъехала на девять километров, чтобы отправиться на прогулку в сторону старой часовни на горе Шаван, напоминавшей Канаду в сердце Бургундии.

Ритуал не менялся. Она парковалась у подножия и поднималась до часовенки – ее дверь всегда оставалась открытой, – чтобы полюбоваться восходом через витраж XVI века, изображавший погребение Марии-Магдалины. Внутри – ни скамеек для прихожан, ни горящих свечей, только стены, пыльный пол и завораживавший ее витраж, чудом сохранявшийся много столетий.

Она возвращалась час спустя, принимала душ, кормила Жюля и доставала всех за завтраком рассказами о Марии-Магдалине. О женщине, которая была то ли возлюбленной Иисуса и матерью его детей, то ли верным другом Мессии. В каком-то смысле шлюхой – точь-в-точь как она сама. Шлюха, шлюха, шлюха, шлюха, шлюха, шлюха, шлюха, шлюха, шлюха. Эжени никогда не произносила грубых слов вслух – только мысленно.

По ее расчетам, Аннет должна была проехать первый перекресток, не притормозив, потому что в утренние часы там никого не было, потом спуститься вдоль реки до переезда, находившегося в двух километрах от дома, где крутой поворот обязательно заставит ее нажать на тормоза – и бум. Конец хорошенькой мордашке!

Время от времени Эжени бросала взгляд на «другого», лежавшего к ней спиной и притворявшегося спящим. Она раз десять мысленно проделала путь Аннет от дома до часовни, глядя в потолок, располосованный светом, пробивавшимся через ставни.

Она встала, чтобы приготовить завтрак детям, думая лишь о том, кто явится в дом, чтобы сообщить об аварии Аннет. Обезображенной Аннет, тяжелораненой Аннет, мертвой Аннет, вернувшейся к праху Аннет. Кто?

Они устроят пышные похороны среди ее любимых витражей. Украсят гроб белыми розами. Арман не вынесет несчастья, сломается. Ален начнет новую жизнь, а она, Эжени, будет нянчить Жюля. Ни за что не отпустит внука к этим чертовым шведам.

Когда Аннет с сыном на руках, бледная до синевы, с заплаканными глазами, вошла в кухню, Эжени молча опустила глаза и не подумала поздороваться. Невестка согрела бутылочку и вернулась в свою комнату.

Впервые в воскресенье утром она не взяла машину Армана, чтобы отправиться на пробежку, хотя всегда добиралась до часовни на ней: автомобиль близнецов был хуже приспособлен для езды по предгорью. Так Эжени считала до прошлой ночи. Она поняла, что Аннет любила рулить на машине Армана именно потому, что она принадлежала ему. Аннет не изменяла привычке ни в снег, ни в дождь, словно бы ведомая чьей-то невидимой рукой.

Эжени посмотрела в окно: машина не сдвинулась с места ни на сантиметр. Она обратила внимание, что «Пежо» Армана и «Рено» близнецов припаркованы одна за другой. Такого никогда не случалось. Мальчики всегда ставили свою машину на заасфальтированной площадке напротив сада, которую Арман оборудовал специально для них. Эжени выпалывала сорную траву, прораставшую сквозь асфальт, если близнецы долго не приезжали. Значит, вчера что-то нарушило существующий порядок.

Эжени вспомнила о грузовичке Марселя, который остался на аперитив после «осмотра» стиральной машины. Она поторопилась на улицу, проткнула переднее левое колесо «Пежо», чтобы никто не смог им воспользоваться, и решила, что тормозные шланги заменит на следующий же день.

Она сразу вернулась в дом – хотела убедиться, что Аннет и Ален не вздумают взять малыша с собой на крестины. Не дай бог поссорятся за столом.

…Кроме того, на крестинах выпивают, а это очень опасно…

Глава 74

– Ненавижу воскресенья, – сказал мне Роман.

– Вы всегда можете навестить меня.

Я произнесла эту фразу сегодня утром, глядя на свои ноги, потому что мне снова стало не по силам выносить его взгляд. Смерть Элен вернула меня в «исходное положение».

– Вы останетесь здесь?

– А куда мне деваться?

– Хочу кое-что подарить вам.

Он произнес это, обращаясь к стоявшему перед ним пиву. Наверное, тоже был не в силах посмотреть мне в лицо.

Мы сидели в холодном обезличенном зале вокзала высокоскоростных поездов, до которого от Милли было сорок минут езды на машине. В углу три пассажира пили кофе за стойкой-времянкой, рядом со столиками из литой пластмассы – такие летом выносят из бистро на террасу. Мы сидели рядом с автоматической дверью, которая ходила на холостом ходу. Время от времени нашу беседу прерывал свирепый рев поездов на Лион, Марсель или Париж.

Утром Роман позвонил в «Гортензии» и сказал, что хочет увидеться со мной, «но не там». Туда, то есть в «Гортензии», он пока не готов вернуться, слишком мало времени прошло. Он протянул мне конверт. Большой.

– Откроете, когда я уеду.

Он сказал это моим глазам, потому что мы оба захотели встретиться взглядом.

– Ладно… У меня тоже кое-что есть для вас.

Я нагнулась и влезла в стоявший под столом рюкзак. Жо всегда упрекает меня за привычку класть сумку на пол, утверждает, что это приносит несчастье и у меня никогда не будет денег, если не прекращу. Протягивая синюю тетрадь Роману, я думала о любви моей подруги к мужу Патрику.

– Это история ваших бабушки и дедушки. Я закончила.

– Спасибо.

Он погладил обложку, как кожу любимой женщины, не глядя на меня, понюхал страницы и пробормотал:

– В тот день, когда я попросил вас записать историю Элен, вам на щеку упала ресница… И я сказал: «Загадайте желание».

– Да, помню.

– И… вы загадали?

– Да, и оно исполнилось.

Я кивнула на синюю тетрадь, потому что и правда мечтала довести дело до конца, не бросить на середине.

Наступила полная тишина, все звуки объявили забастовку, за несколько минут ни один поезд не подошел к платформе и не отправился в путь. Он сделал глоток пива, снова погладил обложку тонкими, как у женщины, пальцами и сказал:

– «Дама с пляжа» – замечательное название.

– Как вы распорядились прахом Элен?

– Мама развеяла его над Средиземным морем.

– Элен звала его своим голубым чемоданчиком.

Он допил пиво.

– А что Эдна?

– Она живет в Лондоне, с младшей дочерью. У нее родились двое детей… после Розы.

– Вы встречаетесь?

– Иногда.

Нашу беседу прервал женский голос, объявивший о его скором неминуемом отъезде. Он встал, взял мои руки в свои, поцеловал обе и пошел на перрон.

Я оцепенела и повела себя как героиня фильма – заказала виски. Ненавижу виски, но желание «быть в образе» оказалось сильнее. Я выпила залпом, почувствовала, как алкоголь обжег внутренности и меня повело. Я подумала об Элен и Люсьене и мысленным взором увидела их за стойкой бара какого-то другого бистро. Даже Волчица спала на опилках.

Я думала о Средиземном море. О чайке. О том, что было «потом», о дедуле и Аннет.

Конверт Романа все так же лежал на столе. Крафтовый – значит внутри просто открытка. Я открыла его и увидела бумаги. Более чем серьезные документы, какие держат в глубине закрытого на ключ ящика, чтобы не потерялись. Акт на владение недвижимостью.

Я несколько раз прочла и перечла документ. Повсюду в тексте встречались мои имя и фамилия, но я не сразу уловила суть – текст был на итальянском, – собралась заказать еще виски, но тут обнаружила между документами еще один конверт, белый, меньшего размера, с именем Жюстин, выведенным чернилами так же красиво, как посвящение на томике «Каменной болезни» Милены Агус. Внутри лежала записка от Романа: «Жюстин, дом на Сардинии ваш. Примите его в дар от нашей семьи».

Я обвела взглядом зал. Ущипнула себя за руку. Встала.

Официант догнал меня у выхода и схватил за руку, пострадавшую от моего собственного щипка.

– Вы забыли это, мадемуазель.

Он показал пальцем на огромный сверток, стоявший сбоку от закрытого киоска «Пресса».

– Это – не мое…

– Ваше, ваше. Мужчина, сидевший с вами за столиком, сказал, что он тяжеленный.

На свертке синей ручкой было написано «Для Жюстин».

Я попросила у официанта ножницы, он достал из кармана перочинный нож и аккуратно разрезал веревки, повторив три раза: «По-моему, там что-то ценное».

Запаковано «что-то» было как картина прямиком из музея. Такая большая и тяжелая, что одной было не унести. В дедулину тачку точно не влезет.

Официант занимался распаковкой, а я все время заглядывала в рюкзак, желая убедиться в реальности конвертов. Что они не испарились. Не привиделись мне во сне. А хоть бы и так… Я, Жюстин Неж, сирота, которой скоро исполнится двадцать два года, стала домовладелицей. Получила недвижимость в подарок за то, что выслушала историю одной женщины.

К нам подошли четыре пассажира, ждавшие поезда. Когда вся оберточная бумага и картонки были убраны, стало понятно, что это не картина, а огромная черно-белая фотография под стеклом.

Я отшатнулась. Кто-то незаметно следил за мной.

На переднем плане фотографии – чайка Элен, я сразу поняла, что это за птица. Я узнала бы ее из тысячи других. Она летела у меня за спиной, против света, над улочкой, а я кормила толстого кота.

Фотография была просто офигенно красивая.

Четверо пассажиров шептали друг другу, что она великолепна. Официант не мог отвести от нее взгляд. Он повернул ее, и я увидела подпись, сделанную рукой Романа: «Жюстин и птица, 19 января 2014 года».

Через три дня после смерти Элен чайка прилетала попрощаться. И Роман запечатлел это мгновение.

Глава 75

В комнате № 19 появился новый постоялец – Иван Жеан. Ему восемьдесят два года. Он попал к нам, после того как сломал шейку бедра. У старика невероятно добрые глаза, и весь персонал его обожает. Время от времени он молча стирает со щеки одинокую слезу тыльной стороной ладони. Жизнь в «Гортензиях» для него невыносима. Он часто повторяет: «Никогда – слышите, Жюстин, – никогда я даже подумать не мог о том, что закончу в подобном месте».

Я расспрашиваю его, чтобы отвлечь от печальных мыслей. Не его одного, но и себя. Как только он произносит первые несколько фраз, у него меняется лицо. Мне хочется продолжить писать, хотя у мсье Жеана нет голубоглазого красавца-внука.

Я пошла к папаше Просту за новой тетрадью и записываю в нее рассказы мсье Жеана, иногда читаю ему, и он смеется. Говорит, это все равно что слушать чужую историю, что мои слова расцвечивают его жизнь. Когда умирает старый человек, кто-нибудь обязательно замечает: «Сгорела очередная библиотека…» – вот я и пытаюсь спасти хоть горсточку золы.

После смены мсье Жеан берет слово, а я пишу:

Впервые я провел месяц у моих тети Алины и дяди Габриэля в шесть лет. Зимой. Я тогда сломал руку, родители, весь день работавшие на кожевенном заводе, не хотели оставлять меня одного на целый день, вот и отправили на ферму в Вогезах, в коммуне Тилло.

Я спал в одной кровати с тетей, а дядя – этажом ниже, в другой комнате. Ночи стояли такие холодные, что мы ложились в шерстяных балаклавах и с головой накрывались стегаными одеялами. Мне нравился окутывавший нас холод. Я влюбился в свою тетю, в жизнь на ферме и до пятнадцати лет приезжал туда каждое воскресенье и на все большие каникулы[77].

Алина стала мне второй матерью, хотя своих детей у нее не было, не знаю почему, а мои родители не имели времени заниматься четырьмя отпрысками. У тети я становился единственным и неповторимым.

Сына дяди от первого брака звали Адриен, и он был на двадцать лет старше меня. Я тогда не понимал, что он ровесник тети Алины, в детстве все взрослые кажутся стариками.

Я проводил почти все время в горах и никогда не работал на ферме, только сено в сарай убирал в конце лета. Его набрасывали на простыню, завязывали четыре угла вместе и заносили внутрь, вдыхая потрясающий аромат травы.

Алина была ангел чистой воды. Я помню, что от нее пахло сосновой хвоей, горящей в печке.

Я всю жизнь благословляю день, когда сломал руку.

Глава 76

6 октября 1996 года

22:00.

Арман только что вернулся в морг вместе с жандармами. Он сделал вид, что опознал тела, повернулся спиной к коронеру и закрыл глаза.

Произнес: «Это они…» – хотя узнал только ботинки Алена.

Арман ничего не сказал Эжени, и по его молчанию она поняла, что это они, что все кончено, что они мертвы. Все четверо.

Эжени Мартен, в замужестве Неж, лежит на диване, свернувшись в клубок, и молчит. Она не способна оплакивать сыновей, выть, биться головой о стены, падать в обморок, умереть. У нее в мозгу осталась одна-единственная мысль, она сжирает, парализует, мешает ей проживать свой траур: Эжени спрашивает себя, не перепутала ли она машины.

Она снова мысленно повторяет свои действия того дня. Вышла на темную студеную улицу в домашнем халате с домкратом в руке. Пристроилась у машины, сняла колесо, достала из кармана «экономку», поскребла тормозные шланги, все еще чувствуя аромат невестки, которым пропахли пальцы мужа.

Что, если ненависть и излишняя поспешность заставили ее совершить роковую ошибку, спутать две черные машины, «Пежо-206» и «Рено Клио»? Нет, это совпадение, чудовищное, невозможное! Она повредила «Пежо», а они разбились на «Рено».

Это случилось. Несчастный случай. И все-таки она не совсем уверена в своих тогдашних действиях. «Пежо»? «Рено»? Нужно выйти на улицу, присесть на корточки и вспомнить все точно. Ей этого будет достаточно.

Кристиан с Аленом никогда не парковались на чужом месте. Никогда. Места для них – святое. У каждого есть свое – на вешалке, за кухонным столом, за большим столом в столовой, на диване в гостиной, в кровати и в гараже. У каждого из двоих свое место.

Ну зачем Марсель припарковался на месте близнецов? На том самом, которое они занимают с того дня, как получили права?! Почему сломалась стиральная машина? Почему Аннет не поднялась на гору Шаван, чтобы повидаться с Марией-Магдалиной?

Этого бы хватило…

* * *

6 октября 1996 года

23:00. Они умерли. Все четверо. Достать семейную книжку[78], прислониться лбом к стеклу, вглядеться в ночь, оказаться в ночи, прилипнуть ногами к батарее, обжечь яйца, жгучие слезы текут по лицу, рубашка пропиталась запахом морга, голова ледяная, он видит, как она выходит на улицу, оцепеневшая, раздавленная, Эжени, похожая на разбитую в лепешку машину, идет, пошатываясь, готовая вмазаться в дерево, Эжени, обезумевшая от печали, теряющая зрение, нет, невозможно, невозможно, силуэт жены на тротуаре, нет, как воровка, наследование, гробы, таблички. Похороны, жена на улице, сожаления, бледный свет фонаря на волосах, похоронщики, мэрия, объявление в газету, завтра утром, взаимная, банк, закрытие счетов, галлюцинация, страховка, лицом к машине, жена стоит лицом к машине, долго, призрак, погребение, смена адреса, она садится на корточки, что-то ищет, бесчеловечно, снимает резким движением колпак с колеса, песни, религиозная церемония, гайки, крутит домкрат по часовой стрелке, его жена как мужчина, белокурая прядь, Государственное казначейство, подъем машины, его машина, моя машина, колесо в руках, его жена, моя жена, колесо, больше не двигается, отключить счетчики, поставить в известность компании, доставляющие воду, газ, электричество, она, на коленях, оборачивается, поднимает лицо к окну спальни, соболезнования, смотрит на меня, бесчеловечно, ее взгляд, бесчеловечно, приговоренная к казни. Витражи, кожа Аннет, это они, ботинки, крутит против часовой стрелки, усопшие, возвращается в дом, тела увозят, его жена на улице, рубрика «Некрологи», теперь она снова в доме, вернулась в дом, колесо, поставить на место колесо, прежде чем возвращаться, свидетельства о смерти, задекларировать доходы умерших за этот год до момента гибели, сжечь два фруктовых дерева, почему его жена, почему Эжени на улице, на коленях перед машиной, машина, моя машина, колесо, проколотое утром, этим утром Марсель, стиральная машина сломалась.

Глава 77

Я из тех, кто остается. Тех, кто не планирует уехать. Другие, мои одноклассники и одноклассницы, которые вернутся раз в год в нашу дыру, чтобы навестить родителей, при встрече со мной на улице скажут: «Ты не меняешься, Жюстин…»

Я из тех, на кого прожитые годы не оказывают никакого влияния, из тех, кто чем-то похож на статуи на площадях рядом с церковью или мэрией, чьи лица кажутся знакомыми, а имена нами забыты.

Из тех, кто бережет дом своего детства, чтобы однажды приспособить его для взрослой жизни.

Я никогда не уеду из Милли, чтобы жить где-нибудь еще.

Я никогда не буду жить слишком далеко от бабушки с дедушкой и могилы родителей.

Раз в неделю я всегда укладываю бабуле волосы. Когда я касаюсь ее головы расческой, стараюсь не думать об истоках беды.

Дедуля сидит рядом. Смотрит на нас, читает «Пари Матч», иногда комментирует, чего никогда не делал прежде. До того как мы оказались вдвоем в его машине в канун Нового года. До его слов «она меня любила».

Я больше ни разу не заговаривала с ним об Аннет. И не заговорю. Я никогда не напоминала бабуле о дне 6 октября. И не напомню.

Я сама себе напоминаю ребенка, узнавшего, что один из его родителей – военный преступник, и хранящего молчание. Хранить молчание ради Жюля.

Жюля, сдавшего бакалавриатский экзамен без статуса. 27 августа прошлого года он уехал жить в Париж. Сначала, когда я проходила мимо двери его комнаты, мне чудилось, что он умер, но теперь я почти привыкла. Жюль никогда не вернется в Милли, разве что на Рождество, Пасху или 15 августа.

Во время каникул Жюль поедет на Сардинию. Я так решила.

Прошлым летом мы были вместе, когда я впервые вставила ключ в замочную скважину моего собственного сардинского дома. Он держал меня за руку, а я заливалась слезами радости. Плакала впервые в жизни и даже море не могла разглядеть через оконное стекло.

Жюль влюбился в жителей Мураверы, и больше всего ему понравились брюнетки. Остров так прекрасен, что напоминает другую планету. А море там называется Тирренским.

У дома есть общая стена с соседним, в котором живут Сильвана и Арна, вдовеющие сестры, напоминающие бабушку Милену Агус, автора «Каменной болезни». У них совершенно седые длинные вьющиеся волосы.

Когда Жюль на острове, Сильвана и Арна заботятся о нем. Кормят икрой тунца и лепешками. Жюль – сын, которого у них никогда не было. Он – дитя многих людей. Все еще считает, что живет на наследство дяди Алена, улыбающегося с групповой фотографии на надгробной плите. Я хочу оставить его в счастливом неведении, потому что верующие сильнее других людей. Во всяком случае, так утверждает кюре, посещающий «Гортензии».

После свидания на вокзале Роман прислал мне открытку. Принес ее Старски, и я сразу поняла, что мерзавец ее прочел. Его взгляд коснулся слов Романа, и я восприняла это как изнасилование.

Милая моя Жюстин!

Все время думаю о вас после Корсики.

Синюю тетрадь прочел и перечел. Храню, завернув в свитер.

Прочти я ее раньше, подарил бы вам не дом, а империю птиц.

Страницы: «« « ... 7891011121314 » »»