Забытые по воскресеньям Перрен Валери

Глава 63

Роза позвонила в «Гортензии» вчера вечером и сообщила, что состояние Элен без перемен. Именно так.

Когда я вернулась домой, в гостиной гремела музыкальная заставка «Полуночного кино». Никогда не видела ничего прекраснее то появлявшихся, то исчезавших лиц актеров в черно-белом изображении.

Я устроилась на диванчике напротив дедули, который едва ли меня заметил, и закричала, когда пошли титры фильма «Маленькая провинция» с Джанет Гейнор в главной роли. Дед поднял глаза:

– Что с тобой такое?

– Ничего. Просто я хорошо знаю Джанет Гейнор.

Он внимательно на меня посмотрел и вернулся в любимое черно-белое королевство, а через полчаса заснул. Я подумала: «Он смотрит старые фильмы, чтобы лучше спать и отправиться в снах туда, куда ему хочется!»

Я не могла отвести глаз от телевизора и спрашивала себя, посмотрели Элен с Люсьеном этот фильм или еще не успели?

Я плохо спала. Знаю, что телефон вот-вот зазвонит и мне сообщат: «Элен умерла…»

Во Франции это слово не любят, а в «Гортензиях» нам и вовсе запрещено его произносить. Постояльцы часто упоминают смерть, произнося с насмешливым сарказмом: дать дуба, сбежать, склеить ласты, отбросить коньки, перекинуться, загнуться, отдать концы, оказаться ближе к святому Петру, чем к пляжу в Сен-Тропе. Врачи, медсестры и сиделки обязаны использовать «уважительные» слова: исчезнуть, уйти, угаснуть, покинуть этот мир, уснуть без страданий.

Элен по привычке делает все тихо, мягко. Она никогда не любила выделяться и просто не сумела бы умереть с шумом, а потому уходит на цыпочках.

Бабуля ждет на кухне со всеми причиндалами для укладки. Дедуля пошел за фильтрами к папаше Просту – в коробке их осталось раза на два. В нашем доме все существует в двойном размере. Кофе, сахар, масло, уксус, горчица, соль, мыло, зубная паста, шампунь, спички, мука. Все должно быть парным. Маниакальное желание, чтобы ни в чем никогда не было недостатка.

Я укладываю бабуле волосы, она замечает мою подвеску, говорит: «Какая красивая!» – и спрашивает, кто подарил.

– Я-уж-и-не-помню-как.

– Ну, так напрягись и вспомни! – бросает она.

Я улыбаюсь, подхватываю расческой прядь волос и накручиваю на яркую бигудюшку. Мне трудно сконцентрироваться. Я не позвонила Я-уж-и-не-помню-как и не поблагодарила его. Прослушала все сообщения и нажала на клавишу «Перезвонить», но на втором же гудке сбросила. Меня ужасает одна только мысль о том, что я могу кому-то нравиться. Перезвонить – значит признать официальный статус. Чего? А бог его знает…

Бабуля резко отрывает меня от невеселых мыслей. «Резко» – это слабо сказано.

– Я вчера убиралась в твоей комнате и нашла корешок билета на самолет до Стокгольма.

К лицу приливает кровь, ладони становятся влажными. Я сражаюсь с бигуди и ругаю себя последними словами. Нужно было сжечь клятый билет, как только я вернулась, а не прятать, забыв, что хозяйственные привычки бабули не оставляют ни малейшей надежды на тайну личной жизни. Или хотя бы подобие приватности.

– Я его выбросила, – говорит бабуля. – Вряд ли ты хотела его сохранить?

– Не хотела.

– Представляешь, что было бы, если бы Жюль его нашел?

– Да.

– Ты их видела?

– Да.

Пауза.

– Ты делаешь мне больно!

– Прости.

Пауза. Очень долгая. Я закончила. Надела бабуле на голову сеточку. Одна яркая трубочка упала на безупречно чистый пол, я подбираю ее, накручиваю последнюю прядку и иду за сушилкой, под которой она обычно засыпает. Сегодня утром тепло не убаюкивает мою старушку. Я кожей чувствую цепкий взгляд, вопрошающий, что же Магнус и Ада рассказали об Аннет и Жюле.

Я ничего не могу сказать, пусть смотрит хоть до конца света. Не могу, потому что не знаю, в курсе она или нет.

Кто бы мог вообразить, проходя мимо нашего домика с садом-огородом и бетонной оградой, что его стены хранят столько секретов?

Я включаю термостат, выставляю время. Двадцать пять минут под колпаком. Облегчение. У меня есть двадцать пять минут на то, чтобы придумать правдоподобную ложь. Пытаюсь изо всех сил, но в голову ничего не приходит. Пью третью чашку кофе, когда раздается звоночек таймера. Я вздрагиваю, смотрю на бабулю и, встретив ее взгляд, вижу, что была права. Снимаю сеточку, освобождаю бигуди, беру щетку с жесткой щетиной и начинаю расчесывать кудряшки. Бабуля не отстает:

– Жюль похож на Магнуса?

– Как две капли воды… Я поехала, чтобы успокоить их, сказать, что Жюль счастлив с нами, что он сдаст бакалавриатский экзамен и в следующем году уедет в Париж.

Я понимаю, что она знает – я вру, и увожу разговор чуть в сторону:

– Жюль сказал, что хочет поступить в Архитектурную школу. Обучение стоит очень дорого, и я решила попросить у них денег.

Лицо бабули багровеет:

– Ты просила милостыню у шведов!

– Я не побирушка, просто защищаю Жюля.

Входит дедуля. Я мысленно взываю к бабуле: «Молчи!» – она поступает так же. Она поверила, но ее глаза упрекают, губы поджаты. Надеюсь, новой попытки самоубийства не будет.

Дедуля наблюдает за нами, сопит, убирает кофейные фильтры на место и наливает себе воды.

– Я раз сто запрещала тебе пить воду из-под крана! – сердито бросает бабуля. – В ней полно всякой дряни.

Дедуля сморит на нее, собираясь что-то сказать, но передумывает. Сколько слов он «проглотил» за жизнь? Дедуля поворачивается и уходит.

Я не оставляю бабуле возможности вставить хоть слово, говорю, что опаздываю на работу, и убегаю.

У меня еще час в запасе, и я захожу на кладбище. Стою перед могилой моего детства. Думаю, в последний раз. Жюль прав. Мне нечего здесь делать.

В кармане вибрирует мобильник. Наверное, это Я-уж-и-не-помню-как, а я даже не поблагодарила за подарок. Добрые чувства у меня атрофированы, я интересуюсь лишь невозможным.

Решаю ответить, потому что в этот момент, в двадцать один год, у могилы родителей, наконец-то разрешаю себе быть «потенциально счастливой» с реальным человеком моложе тридцати. Оказывается, это не он. Кто-то звонит с городского телефона из моего дома.

– Алло?

– Это я.

– Бабуля?

Глава 64

Ночь с 5 на 6 октября 1996 года.

Эжени проснулась с пересохшим ртом. Накануне она переборщила с солью – посыпала кускус дважды, – расстроилась из-за сломавшейся стиральной машины. К дверце пришлось применить силу, вода пролилась на пол, а белье она отжимала вручную в тазу. Мастер ничего не смог сделать – машине пришел конец! Все это, вместе взятое, выбило ее из колеи, а пострадал кускус – впервые за пятнадцать лет.

Она не просыпалась по ночам, но с тех пор как близнецы и внуки приехали в гости на уик-энд, Жюль два раза начинал плакать, потеряв соску. Эжени не одобряла соску, ее сыновья не знали этого приспособления. Кристиан сосал пальчик, Ален – ухо плюшевого кролика, а когда мальчику исполнилось три года, она выбросила игрушку. Ален повсюду искал любимца, и Эжени сказала, что Дуду[73] вернулся в лес, к мамочке. Кролик вонял, несмотря на многочисленные стирки, а Алену пришла пора взрослеть. Ночью Эжени едва не отправилась к соседскому мусорному баку, где упокоился лопоухий в целлофановом пакете, но Арман потребовал выполнения супружеского долга, а потом она уснула, и разбудил ее в пять утра отъезжавший мусоросборщик. Дуду отправился в последнее путешествие.

Время прошло слишком быстро. Эжени очень уставала, мало спала, много работала по дому, дети болели. Если один подхватывал ветрянку, два дня спустя в постель отправлялся второй. В жизни Эжени выдалось всего несколько счастливых воскресений. А сыновья росли, как два фруктовых дерева, посаженных Арманом в саду в день их рождения.

Она дала им всю необходимую заботу и внимание – но не нежность. Эжени так и не научилась всем этим поцелуйчикам и ласковым словам. Она не умела любить, вкладывая любовь во все свои жесты, как солью сдабривают еду. Иногда другие перебарщивают с тем и другим.

И все-таки, когда они возвращались из школы, голодные, как два чертенка, ей хотелось задушить их в объятиях, проглотить, но она ни разу не позволила эмоциям взять над собой верх. Она, фермерская дочка, старшая из семи детей, должна была проявлять заботу, пряча свою холодность. «Единственный парень в семье», как называл ее отец. Вьючное животное, умевшее делать все: готовить, мыть, чистить, обстирывать, заботиться о младших, скотине и тракторе. Но не обнимать и не целовать.

У Эжени так и не получилось полюбить сыновей, ее сердце осталось холодным, но с рождением внуков случилось что-то волшебное: еще чуть-чуть – и дело дошло бы до сюсюканья.

Проснувшись, она не услышала рядом его дыхания. Протянула руку и нащупала холодную подушку. Она открыла глаза в темноте. Зажгла ночник. Прищурилась: будильник показывал час ночи.

Она надела носки – всегда ненавидела ходить босиком – и спустилась на кухню попить воды. Не из-под крана – боже упаси пить хлорированную дрянь! – минералки, причем не из горлышка, а из стакана. Эжени относилась к числу женщин, которые украдкой протирают стакан тыльной стороной ладони, когда едят не дома, пусть даже это случается раз в год, на торжественном обеде на заводе Армана.

Перед уходом с кухни она бросила осуждающий взгляд на стиральную машину.

Они с Арманом встретились на балу. Он подошел и пригласил ее на танец, а она решила, что это ошибка: вряд ли такой мужчина хочет закружить в объятиях такую, как она. Эжени была в платье, подаренном отцом на двадцатилетие. Ее первое платье, красное в белый горох. В жизни Эжени не было места женственности. Несколько раз она пыталась накраситься, но кожа отвергала макияж, делая лицо вульгарным. Она всегда знала, что Арман лучше нее во всех отношениях. Он очень красивый мужчина, она – «пресная» женщина, он умен, она необразованна, он не силен по части работы руками, она может починить все на свете, он не слишком любезен, она в душе сама доброта. В конце концов Эжени поняла, что на балу он выбрал ее, потому что она была из тех, кто не задает вопросов. Хранят молчание. Никогда не «достают» мужчин.

В день свадьбы она горделиво опиралась на его руку и почти жалела, что у нее нет подруг, которые наверняка обзавидовались бы, глядя на них. Увы, первая брачная ночь стала для Эжени жестоким потрясением, она оказалась не готова, потому что не знала, что и как следует делать. Да, она видела случку разных животных, но не их боль. Мать дала ей единственный совет: «Хочешь быть хорошей женой, исполняй все просьбы мужа». Той ночью Арман в буквальном смысле «разорвал» ее и продолжал каждый вечер, пока ее мышцы не привыкли, перестав причинять боль.

Да, не зря говорят: «Красоту в суп не положишь», но почему тогда страдают и те, кто не слишком хорош?

Мальчиков Эжени рожала так тяжело, что сразу решила: «Это в последний раз…» – и больше у нее детей не случилось. По правде говоря, ей не нравилось быть матерью.

Позже, благодаря телевизору и глянцевым журналам, Эжени узнала, что, занимаясь любовью, можно получать удовольствие, и подумала: «Это для других, тех, кто покрасивее…» Как-то раз, листая «Историю О», полученную от соседки вместе с другими романами, она открыла для себя мастурбацию и полюбила ночи рядом с мужем, своим «большим мужчиной».

У нее была одна-единственная подруга, Фатиха Хасбеллауи. Они познакомились, когда работали у деревенского доктора, а близнецы были подростками. Кухарка и кастелянша Фатиха жила в доме, в отдельной комнате над консультацией. Она научила Эжени готовить кускус с морепродуктами и хохотала, лакомясь корн де газель[74], над историями, привезенными из Алжира. Эжени считала, что те три года были лучшими в ее жизни. Больше всего она любила по утрам пить чай на кухне и слушать рассуждения Фатихи о мужчинах, женщинах и «тамошней» жизни. На этих словах она выразительно опускала глаза и делала движение, как будто собиралась исполнить танец живота. С Фатихой они беседовали на «женские темы». Подобных разговоров она никогда не заводила в школе с девочками, потому что вела себя как мальчишка. Фатиха затрагивала темы любви, секса, страха, контрацепции, чувств и свободы без малейшего стеснения.

К сожалению, врач больше всего на свете любил солнце и уехал жить на юг Франции, забрав с собой Фатиху. Эжени с радостью последовала бы за ними – врач ей это предложил, она поговорила с Арманом, и тот рассмеялся ей в лицо: «И на что мы будем там жить? На твое жалованье горничной?» Эжени надолго погрузилась в отчаяние и беспросветное одиночество. Больше на работу она не нанималась. На текстильный завод давно не требовались рабочие, по вполне понятной причине – большую часть ширпотреба делали теперь на Тайване.

Фатиха всегда поздравляла ее с Новым годом, и она отвечала веселым тоном, но до рождения внуков каждое утро, каждый день, каждую неделю, каждый месяц, каждый год были похожи друг на друга как две капли воды. Менялась только одежда, которую она носила.

Она поднимается по лестнице и едва не поскальзывается. Слишком много воска на ступеньках. Арман говорит, что их дом напоминает каток. Из спальни Алена и Аннет доносится шум. Наверное, она встала к Жюлю. Проклятая соска!

Открыв дверь в свою спальню, она только что не подпрыгивает: Ален сидит на ее кровати. Неподвижно. Последний раз такое было в двенадцать или тринадцать лет, он заболел свинкой и чудовищно мучился, рыдал и весь горел, а она не нашла слов, чтобы утешить своего ребенка.

– Что случилось, малыш? В чем дело?

Ален не отвечает и долго смотрит пустым взглядом на стену с семейными фотографиями.

Эжени зажигает свет. Спрашивает: «Тебе дать попить?» Ален бледен, как полотно. Кажется, что он смотрит в пропасть у себя под ногами. Она никогда не видела сына в таком состоянии. Из двух братьев Ален самый веселый, пылкий, говорливый, ее любимчик, ее солнышко, входя в дом, он обнимает мать и начинает кружить ее в танце. Арман всегда больше тяготел к закрытому и спокойному Кристиану. Ален – старший, если так можно сказать. Арман говорит, что ему удалось договориться о финише со своим братом.

Эжени подходит к сыну, щупает лоб, потом руки – они ледяные. Накидывает ему на плечи шаль, вид у него растерянный. Зрелище и впрямь странное: Ален, ее взрослый сын, в футболке с надписью Nirvana на груди и красной шали в цветочек, сидит под снимком молодого блондина в полосатых кальсонах. Он как будто увидел привидение, потом вдруг встает и, прежде чем закрыть за собой дверь, поворачивается к матери и спрашивает, очень тихо:

– Значит, ты ничего не видела, мама?

Она не понимает. Не видела чего?

Эжени идет за Аленом по коридору, видит, как он заходит в их с Аннет и Жюлем комнату и захлопывает дверь. Она не решается даже постучать. Внук и невестка спят, нельзя их будить.

Где Арман? Наверное, не мог уснуть и отправился побродить. Его все чаще мучит бессонница. Он изменился, стал очень замкнутым.

Эжени ложится, но уснуть не может, вспоминает сына, сидящего на кровати. Вчера он был в порядке. Смешил их. Подбрасывал Жюля на коленях. Может, у него неприятности на работе? Он жалеет, что уступил свою половину магазина брату, чтобы уехать в Швецию? Или тревожится из-за первого в жизни расставания с Кристианом?

«Значит, ты ничего не видела, мама?»

Нет. Она задает не те вопросы. Не умеет рассуждать. Ни работа, ни переезд не могут так расстроить человека. Он увидел что-то такое, чего не должен был видеть.

«Значит, ты ничего не видела, мама?»

Арман возвращается в спальню в четыре утра. Чем он занимался с часа до четырех? Она закрывает глаза, не шевелится, задерживает дыхание. Он ложится рядом, и она чувствует, какое горячее у него тело. На улице он не был.

– Откуда ты явился?

Арман не отвечает. Лежит спиной к ней. Она зажигает лампу, смотрит на него. Он в рубашке, а не в пижаме. В красивой, одной из тех, которые носит по воскресеньям. Что он делал одетым среди ночи? Арман лежит неподвижно. Молчит. Эжени привыкла, она знает, что означает эта реакция: «Я – главный».

По сути дела, он смотрел на нее и видел раз в жизни: в день бала. В день выбора. Она всегда оставалась «внутренней» женщиной, не той, на которую смотрят. Арман никогда не мог пожаловаться на дырявый носок, его постиранное и тщательно отглаженное белье лежало на полках в шкафу, дом содержался в безупречном порядке, еда была приготовлена и подана на стол к его возвращению с работы. Он ни разу не сказал ей спасибо, а если и разговаривал, то впроброс – о политике, спортивном журналисте, певце, телеведущем. Арман намеренно вел себя так, как будто они не составляли пару, а были каждый сам по себе. И ей часто хотелось преодолеть дистанцию и присоединиться к нему.

Эжени смотрит на сильную спину мужа и вдруг делает нечто из ряда вон выходящее: резким движением сдергивает простыню. Арман в трусах. Не в пижамных штанах. Он поворачивается, и она видит в его глазах гнев и стыд. Он не ударил ее ни разу в жизни, но она всегда боялась его.

Рубашка на Армане застегнута не до конца, и Эжени видит его мускулистое тело. Они всегда занимались любовью в темноте, и она знает его тело на ощупь и по запаху. Заниматься любовью… Он только что занимался любовью. От него воняет любовью. Его лицо, волосы, руки, взгляд пахнут другой женщиной. Но ведь Арман не выходил из дома? Она смотрит на мужа и задыхается от ужаса.

«Значит, ты ничего не видела, мама?»

Глава 65

Я приезжаю в «Гортензии». Жо собирается домой. После ночного дежурства она выглядит осунувшейся, но сразу заговаривает об Элен: ее вещи сложены, в 14:00 комнату № 19 займет другой постоялец. Все имущество ждет в кабинете мадам Ле Камю, когда за ним заедет дочь Элен.

– А у тебя какие новости? – спрашивает она.

– Вчера я была в больнице. Она по-прежнему в коме, думаю, тело дало сбой.

– Ей девяносто шесть лет, Жюстин, так что чуда ждать не приходится.

– Как же вы мне надоели разговорами о ее возрасте! Элен навсегда останется ровно столько лет, сколько было в день встречи с Люсьеном в церкви!

Жо говорит: «Ты плохо выглядишь…» – спрашивает, все ли в порядке. Я отвечаю: «Не волнуйся, я недавно час говорила по телефону с бабушкой, и она много чего мне рассказала – впервые в жизни. Я даже в детстве не слышала от нее сказок на ночь и совершенно выбита из колеи».

Жо предлагает мне выпить кофе и излить душу. Меня подмывает ответить, что на сей раз ей пришлось бы выслушать не женскую фигню, а истории куда более безумные, типа тех, что так любят в телесериалах. Вместо этого я обнимаю Жо и спрашиваю, как ей удается всю жизнь любить Патрика. Она говорит: «Просто повезло…»

Я поднимаюсь на последний этаж и обнаруживаю, что чайка улетела. Мне впервые в жизни тоже хочется исчезнуть. Бросить работу, дом и начать другую жизнь.

Раздевшись в гардеробе, прохожу мимо комнаты мсье Поля. Дверь приоткрыта. Уже много месяцев Ворон не звонил семьям забытых.

Кто-то наклонился к мсье Полю и говорит ему что-то на ухо, нежно держа за руку. Тихонько закрываю дверь и иду за халатом, потом тщательно протираю руки дезинфицирующим средством, в коридоре встречаю Марию.

– Что делаешь в сочельник? – спрашивает она.

– Какой сочельник?

– Проснись, Жюстин, следующей ночью начнется новый год!

– Плевать я хотела на новый год, я не чувствую его приближения.

– Ты знаешь, кто пришел к Полю?

– Внук. Он часто здесь бывает.

– Странно, что я никогда его не видела. Думала, старика не навещают…

– Он приходит рано утром.

– Ясно… Важная новость. И хорошая.

Я захожу в процедурную, начинаю собирать тележку и думаю о Романе, о печальной любви, утраченной любви, несуществующей любви. Вхожу в первый коридор. Первая дверь, первая палата, первые «Добрый день!», первая боль, первое «Не помню», первые оскорбления в мой адрес, первые истории, первые пеленки, которые нужно поменять. Мне хочется умереть вместо Элен. Увы, я знаю, она уже выиграла, стартовав гораздо раньше меня.

Глава 66

Люсьен и Элен придумали годовщину своей не-свадьбы. Первый день года. День обещаний. 31 декабря они закрывали кафе в полдень и «уезжали» в свадебное путешествие.

Только в этот, единственный в году день Люсьен приходил в спальню Элен: даже после приобретения музыкального автомата и отъезда Розы они жили в разных комнатах.

За сорок лет эта спальня никак не изменилась. В ней стоят кованая кровать, туалетный столик, шкаф и трюмо, стены бледно-голубые, на окнах – кружевной тюль, одно выходит на задний двор кафе, другое – на Церковную площадь.

Роза росла, к прежним фотографиям добавлялись новые. А каждые десять лет Люсьен красил стены в тот же цвет.

31 декабря, в 13:00, он ставил голубой чемоданчик на паркетный пол в спальне Элен, и они повторяли путешествие лета 1936-го. Каждый год они меняли пункт назначения, но обязательно в одной из жарких стран. Из-за солнца. И моря. Главным было море.

Каждый год Люсьен становился капитаном. Его любимым направлением был Египет. Красное море. Он нырял в простыни, закрывал глаза и рассказывал Элен, что видит сирен и у одной глаза голубые, как стены комнаты.

В полночь они поздравляли друг друга с годовщиной не-свадьбы.

2-го утром, в 06:30, они открывали кафе, напоенные воображаемым солнцем и любовью, которой занимались. В мечты всегда следует добавлять толику реальности – и наоборот.

Глава 67

Воскресенье, 6 октября 1996 года

Значит, ты ничего не видела, мама?

Видела. Один раз видела.

Эжени, конечно же, замечала, что они избегают друг друга, и считала, что Арману просто не нравится Аннет. Ну или ему нет до нее дела. С Сандрин он вел себя приветливее. Двумя годами раньше, незадолго до рождения Жюля, она застала Армана с Аннет за разговором и была изумлена их неожиданной близостью. Даже… соучастием. Так ведут себя люди, которые едва смотрят друг на друга просто потому, что не имеют в этом нужды. Так вели себя они с Фатихой, когда пили чай на кухне в доме доктора. Арман внимал ей с трепетом, наслаждался каждой секундой общения. Эжени никогда не видела у мужа такого лица, словно бы освещенного мощными прожекторами. Арман напомнил ей Сальваторе Адамо[75], певшего «Оставь мои руки на своих бедрах» в цирке-шапито Макона. Жесткие черты его вечно замкнутого лица совершенно переменились от близости с Аннет, и перед Эжени предстал незнакомец, красивый и улыбающийся. Ее муж.

Эжени не решилась прервать их общение и вернулась к плите – проверить, пора ли ставить яблочный пирог.

Она, Ален и Аннет сидят вокруг стола на кухне. Сандрин и Кристиан еще не спустились к завтраку.

Эжени не смотрит на Аннет. Ален не смотрит на Аннет. Эжени и ее сын смотрят друг на друга.

Ален хочет взять Жюля на крестины, но Эжени не уступает: мальчик останется дома. С ней. У него горячий лобик, пусть побудет в тепле. «Тем более что к вечеру вы вернетесь, так ведь?»

Ален еще в пижаме. Аннет в домашнем платье из черного шелка. Ее нервные пальцы то поглаживают, то щиплют скатерть. Эжени полностью одета: она никогда не ходила расхристанной при детях и не разгуливала по дому в пижаме.

Появляется Кристиан. Ален подвинулся, дав место брату, и теперь не сводит глаз с пиалы Аннет, которая ложечкой снимает с молока пенку и кладет ее на клеенку. «Сегодня утром мальчики не похожи друг на друга…» – думает Эжени. Ален до ужаса бледный, он без конца повторяет, что Жюль поедет с ними. Аннет, почти такая же бледная, как муж, не произносит ни слова.

– Я не позволю вам увезти Жюля.

Решение окончательное и бесповоротное. Эжени никогда не была излишне властной и ничего не навязывала своим мужчинам, но сейчас она не уступит. Кристиан с удивлением смотрит на мать – ее последняя фраза прозвучала как приговор. Ален встает из-за стола и поднимается в свою комнату. Аннет идет следом.

Кристиан макает гренку в кофе с молоком и интересуется у матери, все ли в порядке.

– Проследи, чтобы Ален не засунул Жюля в машину…

Кристиан понимает – что-то не так. Напряжение достигло предела: если отец чем-то недоволен, это видно по его лицу, но у матери всегда ровное настроение.

Арман укрылся в садовом сарайчике. Ему хочется сбежать из дома, но шина велосипеда изуродована двухсантиметровым порезом. Неужели Ален выместил ярость на колесе, вместо того чтобы прирезать отца? Ничего другого, кроме смерти от руки сына, он не заслуживает.

Сегодня, во второй половине дня, Арман повесится. Освободит сцену. Эжени получит вдовью пенсию, у него хорошая заводская страховка, а Ален уедет жить в Швецию с Аннет и Жюлем. Больше ничего не будет. Он перестал чувствовать, после того как утром его обругала Эжени. Шепотом. Он не знал, что можно прошептать слово сволочь, полагал, что его выкрикивают. Она сказала, что никогда его не простит и не отпустит, что он ее муж, им и останется. Ее лицо перекосилось от ненависти, и Арман подумал: «Она харкнула в меня любовью».

Утром, столкнувшись с Аленом на лестнице, Арман словно бы получил удар кулаком в лицо, хотя сын всего лишь посмотрел на его ботинки, а он этот взгляд перехватил.

В детстве Ален питал особую страсть к обуви отца. Вернувшись из школы, он сразу переобувался в ботинки Армана, более чем немногочисленные. Одна пара на лето, другая на зиму, причем носились обе по много лет. Ален часами расхаживал по дому, подражая походке отца, даже домашние задания делал в его обувке. Не сосчитать, сколько раз Арман искал ботинки в 4 утра, собираясь на утреннюю смену, и находил у кровати спящего сына.

В четырнадцать лет обувь отца стала тесновата сыну, в пятнадцать игры закончились: ноги выросли на два размера за год, и у Алена появились другие интересы. Для Армана это стало почти катастрофой: «Мой сын перестал влезать в мои ботинки!» Что-то закончилось, и от этого было грустно.

Арман слышит, как кто-то толкает калитку, входит в сад и звонит в дверь. Пришел его коллега Марсель – помощник по первому зову, и Арман нехотя покидает свое убежище.

– Привет, Марсель.

Он – мастер на все руки, вчера ремонтировал их стиральную машину, а сегодня утром собрался везти ее в утиль, но решил проверить одну деталь в моторе, о которой не подумал накануне…

– Знали бы вы, сколько машин приговаривают к смерти из-за этой проклятой штуковины.

Эжени подогревает кофе, пока Марсель ковыряется во чреве машины. Арман ходит кругами и отвечает междометиями, когда Марсель упоминает дренажный насос, электромагнитный клапан, датчик уровня и нагревательный резистор… Нужно обязательно проверить «вещевую ловушку». Арман знать не знал, что в стиралках таковые имеются.

Кристиан поднялся к себе, чтобы переодеться. В кухню вернулась Аннет с Жюлем на руках. Марсель поднимает голову, и его взгляд меняется. «Черт возьми, до чего хороша!» – написано у него на лице.

– Она и правда сдохла, – объявляет он, – тут уж ничего не поделаешь.

Арман и Марсель решают отсоединить сливной шланг и перекрыть воду, но кто-то уже это сделал. Арман машинально смотрит в сторону Эжени, ни на секунду не допустив мысли, что это могла сделать она. Мужчины поднимают машину. «Вот ведь ужас, она весит целую тонну!»

В то же мгновение Аннет передает Жюля Эжени, та прижимает мальчика к себе, но не целует. Женщины не смотрят друг на друга.

Арман слышит голоса из комнат сыновей, один из них спускается по лестнице. Ален или Кристиан? Арман не осмеливается поднять голову. Они скоро уедут на крестины, а когда вечером вернутся, он уже повесится. Аннет ему не простит, но это по большому счету значения иметь не будет. Жизнь продолжится, она всегда продолжается. Он не нужен жизни, что ей с ним делать, с таким вот… неудачником?

Арман с Марселем выходят из дома, тяжело отдуваясь, машина впрямь оказалась чертовски тяжелой. На улице похолодало. Они поднимают «усопшую» в грузовичок и крепко-накрепко ее привязывают. Услышав шум мотора, Арман оборачивается и видит стремительно отъезжающую «Клио». Близнецы на переднем сиденье, Сандрин и Аннет сзади! На долю секунды он успевает увидеть белокурые волосы Аннет, свой последний закат солнца.

Она приезжала три раза в год. Три дня на Новый год, три дня на Пасху, два – на уик-энд 15 августа. Хватило одного дня в октябре, чтобы все остановилось. Он почти не виделся с Аннет, но она занимала все его жизненное пространство. У него не осталось ничего своего – ни крошки, ни минутки. Все мысли принадлежали ей. Днем и ночью.

В те редкие разы, когда они оказывались наверху, в чулане, где пылились старые игрушки и не горел свет, их жизни сливались в одну.