Забытые по воскресеньям Перрен Валери

Глава 52

Патрик и Жо приехали за мной в аэропорт Сент-Экзюпери. Странно, но я была почти разочарована, не увидев Я-уже-и-не-помню-как в клетчатой куртке смазанных тонов.

Я не могу ничего им рассказать. Все, что сказал Магнус, останется тайной. Он говорил, Кристель переводила, а я как будто слышала слова Аннет. Те, что она, вернувшись в Швецию, как-то раз вечером доверила ему, взяв с него слово молчать.

Старики внушили мне две непреложные истины, которые повторяют из года в год все наши постояльцы.

«Жизнь быстротечна, так что пользуйся каждым днем…»

«Никогда не делись секретом. Ни с братом, ни с ребенком, ни с отцом, ни с лучшей подругой, ни с незнакомцем. Никогда…»

Я дарю им два пакета «Дайма»[57] и придумываю невероятную отмазку: бабушки и дедушки Жюля не оказалось дома. Соседи по площадке – к счастью, они говорили по-французски – сообщили, что Магнус и Ада два года назад переехали в Канаду.

«Ну и слава богу! – говорит Жо. – Ты и так слишком глубоко внедрилась в эту историю».

Мои родители погибли в автомобильной аварии, случилось ужасное несчастье, но оно уже случилось, а когда тебе двадцать один год, ты думаешь о будущем, и только о нем.

Патрик слушает и кивает, как игрушечная собачка над задним сиденьем машины. Больше всего в этой паре мне нравится их любовь.

Мне стыдно, что я соврала, но что было делать? Я не могу предать Аннет. Не уверена, что она «покоится с миром», так зачем донимать ее лишний раз?

Веки у меня отяжелели, ужасно хочется спать. Вспоминаю улицы Стокгольма, замерзшие каналы, рождественские украшения в витринах, мужчин, пьющих пиво, снег. Аромат булларов[58], смоченных в чае, в доме Магнуса и Ады. Их прекрасные лица, их слезы, их мольбы уговорить Жюля написать им, увидеться, простить. Кристель в бутылочно-зеленой шапочке переводит и повторяет: «Вы – наша единственная надежда на примирение с Жюлем!»

– Жюжю, Жюжю, просыпайся!

Я спала и видела сон. Жюль женился. Я несла шлейф невесты, не видя ее лица, потом она повернулась и оказалась Джанет Гейнор.

Мы приехали. Патрик поставил машину у дома дедули с бабулей. На часах было всего 17:30, но уже стемнело. Свет горел на кухне и в комнате Жюля. Завтра нужно будет купить всем подарки – до Рождества осталось два дня.

Не хочу идти в дом одна и сонным голосом предлагаю Жо и Патрику выпить по стаканчику. Они, увы, не могут, потому что у Жо через час начинается дежурство.

– Мне надо тебе что-то сказать, Жюстин…

Вид у Жо ужасно серьезный. У Патрика тоже. Они всегда выступают хором.

– В чем дело?

– Элен Эль прошлой ночью была доставлена в отделение неотложной помощи.

Глава 53

30 марта 1947 года, в час ночи, Эдна родила девочку. Ребенок шел спинкой, поэтому роды продлились семьдесят два часа. Симон/Люсьен все время держал ее за руку, она кусалась, ругалась, орала, рыдала, умоляла убить ее, а услышав первый крик младенца, лишилась чувств. Силы закончились.

Открыв глаза, она увидела Симона/Люсьена с дочкой на руках у своей кровати. Он смотрел на лицо крошки и как будто искал след, отпечаток, что-то знакомое. Люсьен не улыбался дочери, он вопрошал взглядом.

– Как ты хочешь ее назвать, Симон? – спросила Эдна.

Он ответил мгновенно, не раздумывая:

– Роза.

– Почему?

– Это мой любимый запах. Я помню. Самый любимый.

Девять месяцев спустя они переехали в Аберврак[59], на улицу Дорога Ангелов. Море там бешеное и по много раз в день сметает все со своего пути, солнце и дождь то и дело сменяют друг друга, в умах происходит смятение, и люди бегут прятаться в укрытие.

Именно этого Эдна и хотела. Укрытия. Чтобы никаких знакомых лиц. Или человека, который, как и она, получил письмо с карандашным портретом Люсьена Перрена.

Симон/Люсьен получил работу на консервном заводе, Эдна стала школьной медсестрой, сознательно отдалившись от всех медицинских учреждений. Из-за портрета.

К дочери Эдна питает то же безумное чувсво, что и к мужу, понимая, что украла ребенка у другой женщины. Если приходится вставать ночью, чтобы укачать девочку, она обвиняет себя, думает, что малышка зовет свою настоящую мать. Иногда Роза продолжает плакать даже на руках у Эдны, нежные слова и ласки не действуют, и женщине хочется выбросить ее в окно, бросить под поезд или запечатать в конверт и надписать адрес: Милли, Церковная площадь, Кафе папаши Луи.

Раньше Эдне жилось лучше. Она любила двух человек: Симона и призрак Люсьена, а после рождения Розы ей все время кажется, что Элен приближается к ним семимильными шагами.

Она хотела бы уехать еще дальше. Может быть, за границу. Пока они во Франции, им грозит опасность. Ей в голову все чаще приходит мысль об Америке. Там все возможно. Там живут нелегалы, чужаки, узурпаторы – такие, как она. Возможно, мужчина, которого она любит, излечится, выучив новый язык. Сейчас он постепенно, но неуклонно погружается в безмолвную депрессию. Часами ищет прошлое в пустой голове. Читает и перечитывает романы, которые, как ему кажется, когда-то уже читал. До ранения. Читает и вопрошает стены: где и когда? – а в ответ тишина, даже эхо покинуло его. Он идет спать, неся «дырявую» голову, как тяжелую ношу. Развеселить его, заставить смеяться способна только Роза. Он смеется по-настоящему, громко, от всей души, где еще хранится крохотный запас радости.

Иногда Эдна спрашивает себя, может ли влюбленный мужчина в точности воспроизвести свою единственную с другой женщиной. Ей кажется, что подрастающая Роза время от времени становится похожа на Элен. Это безумие внедрилось в ее кровь, как новый резус-фактор. Со дня рождения дочери она сторицей платит за свою ложь. Ее душа не знает покоя. В ночных кошмарах она видит Элен за стойкой, вспоминает ее рассеянный взгляд. Проснувшись, Эдна не знает. Не хочет знать. Не хочет помнить. Она открывает окна, и ветер с моря уносит тяжкие мысли, цепляющиеся за шторы в спальне, где они с Симоном больше не занимаются любовью.

Глава 54

Элен в коме. Ее рот и нос скрыты за сложным переплетением трубок, подсоединенных к аппарату искусственного дыхания. В вены на левой руке и ладони воткнуты иглы капельниц, закачивающих в кровь препараты. В это мгновение я жалею, что не выучилась на врача и не могу спасти ей жизнь.

Роза гладит ее по руке. Рядом стоит незнакомая мне женщина, она без халата, значит, не работает в «Гортензиях». Роман сидит у противоположной стены, и взгляд у него потерянный. Когда я постучала в дверь, именно он ответил: «Войдите…»

Роза произносит мое имя: «Жюстин…»

Незнакомка улыбается. Роман подходит и целует меня. Впервые. У него холодные щеки. Можно подумать, с улицы пришел он, а не я.

– Я рада, что вы здесь! А мне сказали, вы в отпуске…

Роман вмешивается, и я не успеваю ответить.

– Жюстин, это моя жена Клотильда. Это Жюстин, Кло, та самая молодая женщина, о которой я часто тебе рассказываю. Она заботится об Элен в доме престарелых.

Клотильда опять улыбается. Я вежливо здороваюсь, хотя хочу заорать: «Как можно жить с таким безобразным именем?!» Она – само совершенство, как я и думала. Вроде рекламного постера Грейс Келли.

Я подхожу к Элен и не узнаю ее. Не будь в палате Розы и Романа, я бы решила, что ошиблась дверью. Ничего не поделаешь – Элен старая. Такая же, как все. Жизнь выпустила ее из своих объятий.

Я наклоняюсь, нюхаю ее волосы. На пляже впервые ночь. Никого нет. Ни женщины, ни ребенка, ни мужчины, ни полотенца. Совсем не холодно, а воздух и вовсе теплый. Море спокойное. Элен не ждет Люсьена с малышкой, глядя на горизонт или читая любовный роман. Она уснула. На небе висит полная луна.

Я оборачиваюсь и обнаруживаю, что Роман, Роза и Клотильда ушли. Как и все обитатели пляжа Элен. Мы обе выпали из времен года.

Я впервые в жизни чувствую себя совершенно одинокой в мире. Мне бы хотелось умереть вместо нее. Уйти, чтобы первой увидеть Люсьена.

Достаю из кармана синюю тетрадь. Можно прочесть Элен последние главы. Или начать с первых.

– Сколько тебе лет, папочка?

Роза задает вопрос, пытаясь открутить ему нос, и весело смеется. Она легкая, как перышко. Люсьен крепко обнимает дочь. Дождь только что закончился, и дорога к дому превратилась в огромную лужу.

– Не знаю, милая.

Она кладет головку ему на плечо и дышит в шею. Он поднимает голову, чтобы проследить за полетом птиц. Чайки ждут возвращения рыбаков.

Ветер раздувает волосы Люсьена и Розы. Люсьена с дырявой головой. Тучи похожи на чудищ.

– Тебе грустно, папа?

Люсьен трет глаза и заставляет себя улыбнуться.

– Нет, у меня глаза сами собой закрываются.

Он сажает девочку на плечи. Она раскидывает ручки, изображая самолет, и он несется бегом до двери дома.

Хорошо бежать с дочкой на плечах, вдыхать ветер, запах земли и водяной пыли, чувствовать, как дождь иголками колет лицо.

Они не смогли уехать в Америку – французские власти отказали им. Амнезия – не причина для предоставления льгот, а Люсьен/Симон слишком недавно существует как личность, чтобы получить паспорт.

Смех Розы освобождает его душу. Он изображает гул мотора – они вот-вот взлетят.

Толкнув дверь, он инстинктивно отшатывается. Все матрасы перевернуты и вспороты, шкафы пусты. Кастрюли и тарелки перевернуты, по полу кухни рассыпаны мука и сахар.

Роза слишком мала и не поймет, что стряслось, но повторяет за матерью:

– Какой беспорядок…

Поведение Эдны день ото дня становится все более странным. Она часами плачет, иногда исчезает на несколько дней, но учинить такой разгром? Нет, это уж слишком… Она даже плинтусы оторвала от стен.

Час спустя два жандарма находят следы ног и сообщают ему, что в округе в последнее время обнесли много домов. Люсьену не по себе. Он и сам не знает, почему ему так неприятно присутствие в доме этих людей в форме.

После их ухода Роза помогает отцу с уборкой, собирает старые газеты для печки и кладет их на поленья: ей запрещено самой открывать дверцу. Люсьен собирает белье, консервы, бутылки, протирает и подметает. Ему нравится борьба с пылью, он бы очень хотел навести порядок и в своей голове.

Роза поднимается в свою комнату, чтобы поиграть в куклы.

Люсьен открывает дверцу, закладывает несколько полешек, комкает газетную бумагу и уже собирается поднести спичку, чтобы разжечь огонь, как вдруг видит фотографию. Березовая роща… Он разглаживает листок. Он узнает этот снимок – тот был у него в руке, когда он сошел с поезда на вокзале.

Все возвращается к нему в мгновение ока. Диспансер, рука Эдны, листки в картонной коробке, пальцы сводит судорогой – он слишком долго сжимал их в кулаке, процедурная, перевязки, невыносимая вонь, кома…

Он забыл об этих бумагах. Где они лежали? Почему нашлись в Бретани, в его доме в день ограбления?

Кто-то стучит в дверь.

Он замечает, что все принадлежащие ему бумаги, которые он держал в руке на Восточном вокзале, лежат поверх поленницы. Все вместе. Их кто-то собрал и сложил, чтобы сжечь. Он рассматривает их, принюхивается и понимает, что это иностранные газеты.

Стук раздается снова – кто-то решил войти во что бы то ни стало.

Люсьен открывает. Жандармы привели молодого человека, заросшего щетиной, в дурацкой кепчонке.

– Мы задержали вора.

Люсьен не слышит. Не понимает. Он протягивает воришке вырезку из газеты и спрашивает:

– Где вы это нашли?

Один из офицеров отвечает:

– У вокзала. Собирался смыться.

– Я не к вам обращался, – сухо бросает Люсьен, – а к нему.

Парень совсем растерялся и не понимает, чего от него хочет этот странный человек со шрамом через все лицо и пронизывающим взглядом.

– Где вы нашли вырезки? – не отстает он.

– Я не виноват, мсье, это не я.

Второй жандарм достает из кармана золотую цепочку, и Люсьен сразу узнает украшение. Крестильный медальон Эдны. Кулон – Дева Мария – раскачивается в пальцах офицера.

– Узнаете, мсье? Мы нашли его у этого субъекта.

– Я не крал! Это подарок моей матери!

Люсьен пристально смотрит на вора, тот смущенно сопит, переминается с ноги на ногу.

– Эта вещь мне не принадлежит…

Ответ потрясает вора больше, чем обоих бригадиров, они пытаются настаивать, но Люсьен непреклонен: он никогда не видел цепочку. Она не его. И не его подруги.

– Пойдем, Жюстин?

Дедуля сам отвез меня в отделение неотложной помощи. Я слишком сильно паниковала, чтобы сесть за руль. Все время кричала: «Ну почему ее сердце отказывает в тот самый момент, когда я собралась уехать на два дня?! Всего на два!» Вообще-то мне отлично известно, что наши постояльцы часто заболевают, когда отлучается кто-то из близких.

Неужели Элен впала в кому из-за меня? Бог наказал меня за то, что отправилась в Швецию, чтобы покопаться в прошлом Аннет, за то, что вынудила Магнуса признаться?

Жюль спросил, хорошо ли я провела время в Лионе, и я ответила: «Да, даже слишком!» Знай он правду, скорее всего, убил бы меня.

Дедуля стоит у меня за спиной. Кепку он снял, и мне вдруг приходит в голову мысль, что я тысячу лет не видела его нигде, кроме нашего дома и сада. Он выглядит смущенным и каким-то неловким.

Мы молчим. Тишину нарушает гудение аппаратов.

– Как мадам Эль? – спрашивает он.

– Она в коме.

Он молча смотрит на Элен.

– Ты знаешь ее, дедуля?

– Кого?

– Элен.

– Может быть, в лицо. Я был маленьким, когда они делжали бистло.

Дедуля впервые произносит одиннадцать слов подряд, отвечая на мой вопрос.

Я открываю синюю тетрадь и продолжаю чтение, как если бы его здесь не было. Да и был ли? Ну, разве что физически.

Несколько часов спустя Люсьен находит молодого воришку у стойки бистро недалеко от порта. Он выглядит задумчивым, а когда поднимает голову и видит Люсьена, решает, что тот вознамерился проучить его, и инстинктивно загораживает голову руками.

– Я ничего не сделал, мсье.

– Где вы нашли вырезки из газет? – спрашивает Люсьен.

Парень переминается с ноги на ногу. «Какого хрена мужик интересуется бумажками, когда его ограбили?»

Люсьен смотрит на него, не отводя взгляда. Он не отстанет, пока не узнает.

Ярко-синие глаза придают ему безумный вид, они напоминают лампочки, какими на сельских ярмарках подсвечивают арены.

– За плинтусом… На вашей кухне… Я думал, это банкноты, но обломался.

Люсьен выдерживает паузу.

– Как вас зовут?

«Он и правда странный тип…»

– Шарль, мсье.

Люсьен не отводит взгляда.

Мальчишка вынимает из кармана цепочку Эдны и протягивает Люсьену, не скрывая сожаления.

– Оставьте ее себе, Шарль, подарите невесте.

– Да у меня ничего нет, мсье, тем более невесты, – отвечает тот, но цепочку прячет.

– Может, когда-нибудь.

Эдна с трудом сдерживает крик, когда входит в дом, вернувшись с работы. Симон совершенно переменился. Он… выпрямился и как будто повзрослел. И выглядит еще красивее, чем утром, когда они прощались.

– Я нашел слова, – говорит Люсьен, глядя ей в глаза.

– Слова?

Эдна удивляется собственному бесцветному голосу.

– Слова, которые я написал на тех газетах. Зачем ты их спрятала? Зачем?

Эдна опускается на стул и говорит, не ему – себе:

– Не знаю. Не помню.

Он протягивает ей страницы, которые она не сожгла. Должна была, но не сожгла.

– Ты знаешь Брайль?

– Да, – отвечает Эдна. – Это шрифт слепых.

– Не знаю почему, но я тоже его знаю и думаю, что писал кому-то.

– Кому-то?

– Женщине с птицей во рту. А еще есть кафе с вывеской «Закрыто по случаю отпусков».

– Можешь мне…

Эдна запинается на следующем слове, ее сердце вот-вот выскочит из груди. «Ты должна взять себя в руки!»

– Можешь прочесть мне эти фразы? – наконец произносит она на одном дыхании.

Люсьен бережно разворачивает листки. Закрывает глаза, прикасается к ним кончиками пальцев и начинает читать вслух:

– «Любовь моя, когда я поцеловал тебя в первый раз, мне показалось, что моих губ коснулись крылья птицы. Сначала я подумал, что ты прячешь ее во рту, что ты не хотела этого поцелуя, но почувствовал твой язык, а птица взялась играть с нашими дыханиями, и мы отсылали ее друг другу, как отсылают волан игроки в бадминтон».

Эдна не слушает. Он любил ее. Был влюблен. Что делать? Продолжать? Отвезти его туда? Остаться здесь с малышкой? Без него? Дождаться завтрашнего утра и сказать ему правду: «В 1946-м я получила письмо, «кто-то» тебя искал…»?

Разлучить его с дочерью? Вернуться в Милли? Поговорить с Элен? Выяснить, что с ней стало? Жива она или умерла? Вышла второй раз замуж по большой любви, родила детей? Что делать, что делать, что делать? Убить ее и сбежать, чтобы начать новую жизнь?

Разве мужчину крадут, как денежную купюру? А в тюрьму могут посадить, если украла жизнь мужчины у другой женщины?

Покончить с собой. Она напишет прощальное письмо и адресует его Элен Эль на адрес: Милли, Церковная площадь, Кафе папаши Луи.

А какой адрес у моей жизни? Я вообще живу? Нет. Я оставлю ее стариться в неведении. Все равно уже слишком поздно.

Голос Люсьена возвращает Эдну к действительности. Он третий раз задает один и тот же вопрос, присев на корточки, чтобы оказаться лицом к лицу с ней.

– Ты знаешь обо мне что-то такое, чего не знаю я сам?

– Нет.

В комнату входит медсестра.

Дедуля не шевельнулся. Я по лицу вижу, что он хотел бы услышать продолжение. Он сжимает мое плечо, и это неловкое проявление чувств причиняет мне боль – в прямом и переносном смысле.

Медсестра вешает на капельницу новый пакет с лекарством. Она улыбается нам, бросает взгляд на открытую синюю тетрадь у меня на коленях:

– Хорошо, что вы ей читаете, она все слышит.

Она выходит.

Дедуля устраивается на стоящем в углу стуле, складывает руки на груди и словно бы задумывается о чем-то своем. Я смотрю на него и спрашиваю себя: «Почему люди влюбляются?» – хотя уж мне-то, дни напролет слушающей истории, полагается знать, что любовь не поддается никаким объяснениям.

– Продолжай читать, – говорит он.

Июнь 1951-го. По пути с вокзала в Милли до кафе папаши Луи Эдна не встретила ни одного человека. Улицы деревни выжжены жестоким солнцем. Затихли деревья, тротуары и стены. Ставни фасадных окон закрыты. Солнце слепит глаза, отражаясь от тротуаров. Эдна пересекает Церковную площадь, глядя на собственную тень, и почти удивляется, что сделана из плоти и костей. Терраса пуста. Как и зал кафе. 15:00. С последнего раза ничего не изменилось. Главная дверь и окна открыты настежь. Никого. Похоже, все живые души устроили себе сиесту. Только строчит швейная машинка да мурлычет кот. «Она» там, в своем закутке, колдует над куском ткани. Эдна останавливается на пороге. Остается сделать четыре шага вперед, чтобы поговорить с «ней», или четыре назад, чтобы молча вернуться на вокзал и уехать домой.

Муха в полете задевает ее ухо. Пот течет по крыльям носа, задерживаясь в «ложбинке ангела» над верхней губой. Она вытирает его тыльной стороной ладони и вспоминает легенду об ангеле и новорожденном. Каждый ребенок до своего появления на свет знает все тайны мира, но как только он покидает утробу матери, ангел прикладывает палец к его губам, чтобы принудить замолчать, и оставляет отпечаток над губой. «Если бы я все знала, – думает Эдна, – ни за что бы ему не позволила поступить так со мной! Предпочла бы умереть…»

Машинка затихла, и появилась собака, которую она видела в прошлый раз. Она тяжело дышит, ее глаза полузакрыты. Псине тоже жарко. Она принюхивается, но ближе не подходит и растягивается на полу, не выпуская Эдну из поля зрения. Из мастерской выходит Элен в черном платье, она открывает кран за стойкой бара и умывается, а заметив клиентку у двери, надевает фартук и здоровается. Кажется, ее глаза стали еще больше, их голубизна почти заслонила остальные черты лица. Совсем как у Люсьена.

– Что вам налить?

Эдна не двигается с места.

– Я знаю, где Люсьен, – отвечает она. – Теперь его зовут Симон.

Она не думала, что произнесет две эти фразы. Хотела сесть, выждать, молодой хромоногий официант должен был оказаться на рабочем месте, она смогла бы оглядеться, смешаться с посетителями, дождаться закрытия, а возможно, и наступления темноты. Все вышло иначе. Жара, обрушившаяся на страну, оставила их наедине. Без единого свидетеля.

Элен смотрит на Эдну: эхо ее слов еще звучит в пустом зале. Бутылки, стаканы, чашки, столы, стулья, стойка, зеркала, фото Джанет, электрический бильярд передают друг другу слова, как мяч: я-знаю-где-Люсьен-теперь-его-зовут-Симон.

Онемевшая Элен смотрит на тонкие красные губы Эдны.

– Вот его адрес.

Она протягивает Элен клочок бумаги с того места, где неподвижно простояла все это время, как будто не может перейти невидимую границу.

Элен подходит к Эдне. Смотрит на медсестру, словно боится, что та вдруг исчезнет. Она берет записку, разворачивает, притворяется, что читает. Никогда – никогда! – она не признается этой незнакомке, что не умеет читать, и потому поднимает глаза и спрашивает:

– Откуда вы знаете, что это он?

– Получила ваше предупреждение о розыске с карандашным портретом.

– Но… Это было очень давно.

Эдна опустила глаза и понизила голос.

– Он был тяжело ранен, но теперь ему лучше.

– Вы его жена? – спрашивает Элен.

– Да.

Удар слишком силен, и Элен падает на стул.

– Где он?

– У нас дома. С нашей дочерью.

– Зачем вы пришли?

Эдна молчит. Она покидает бистро так же стремительно, как появилась, и исчезает, растворившись в слепящем свете дня.