Забытые по воскресеньям Перрен Валери

– Что это?

– Письмо.

– Что за письмо?

– Увидите… Роман сказал, что вы пишете историю моих родителей. Письмо вас заинтересует.

Я сую конверт в сумку.

– Как она?

– По-прежнему в коме.

Ко мне возвращается надежда, хотя, похоже, все кончено. Элен вернется в «Гортензии», будет сидеть в кресле и любоваться пейзажем. Роман вернется, чтобы сфотографировать меня, и я буду отлично причесана. Роза смотрит на меня и говорит:

– Пора, у меня поезд.

Она выкидывает стаканчик с недопитым кофе в урну. Я не решаюсь спросить, здесь ли Роман с женой.

Вхожу в лифт, где уже едет пара старичков. Они держатся за руки. Не знаю почему, но я начинаю думать, что люди горюют меньше, когда умирает старый человек. Говорят: «Ну, что поделаешь, такова жизнь». Так почему же я плачу?

Снова, как и вчера, ошибаюсь этажом, ищу коридор и не нахожу. Прохожу через автоматические двери и надеюсь, что не увижу Романа. Бесконечно длинные коридоры украшены гирляндами, и в сочетании с лампами дневного света это выглядит странно. Наводит на мысль о кассиршах больших магазинов, которые в декабре напяливают красные, с белой опушкой колпаки Пер-Ноэля. Все-таки некоторые вещи совершенно не сочетаются.

Захожу в другой лифт и, когда дверь наконец открывается на пятом этаже, сталкиваюсь с Я-уж-и-не-помню-как. Он в белом халате. Впервые вижу его хорошо одетым.

Ручки в нагрудном кармане мешают прочесть фамилию на бейдже «Государственная больница». Мне так трудно собрать себя из кусков, что я теряю голос.

– Жюстин?

– Что ты здесь делаешь?

– Я интерн.

– Ты плачешь?

– Немножко.

– У тебя все в порядке?

– Да.

– Уверена?

– …

– Я оставил тебе около (он задумывается) сорока сообщений.

– Извини, неудобно получилось.

– Понравилось в Стокгольме?

– Да, только очень холодно было.

– Если захочешь согреться, только свистни.

Он целует меня в губы и ныряет в кабину лифта. Этот мужчина поцеловал меня в губы, а я даже имени его не знаю! Если так пойдет и дальше, я в конце концов обнаружу, что мы женаты.

Я не читала этих сообщений. Я даже не знаю, где мой мобильник. В последний раз я видела его в ящике буфета, на котором стояла фотография улыбающихся в объектив братьев Неж с женами.

Женщина из палаты № 588 ничем не напоминает ту, которую я три года держу за руку в комнате № 19 «Гортензий». От нее ничего не осталось. Ее тело неразличимо под простыней. Со вчерашнего дня она истаяла еще сильнее.

Я открываю синюю тетрадь и продолжаю читать ей ее жизнь.

Они жили, как брат с сестрой. Элен спала в их комнате, Люсьен – в другой.

Элен нашла Люсьена сильно изменившимся. Исчезла молодость взгляда. Война произвела в нем своего рода общее вычитание. Она не жалела, что ждала его, но он ее разочаровал. Она не могла простить, что он утратил былое великолепие и все забыл. Вину не снимает даже шрам, который он носит на лице, как ничего не смягчающее обстоятельство. Но она обожала его старую привычку прикрывать нижней губой верхнюю за чтением газеты. Война не изуродовала ни его манеру двигаться, ни поведение. И – главное – Люсьен навсегда останется человеком, научившим ее читать.

А сегодня он подарил ей ребенка. Девочку. Дитя, которое она так надеялась родить до войны, а теперь перестала ждать. Элен не пришлось влюбляться в Розу в день ее приезда, потому что она уже ее любила, а обняв, узнала запах, кожу, дыхание, волосы, голос, ногти. Ей казалось, что она всегда знала Розу. Как некую привязанную к ней неотрывность, продолжение, сущность, орган или часть тела. Элен ничего не форсировала, не делала над собой усилия. Роза олицетворяла собой очевидность.

По утрам они открывали кафе в половине седьмого.

В восемь Элен отводила Розу в школу, каждый раз беря с девочки слово, что она сразу скажет ей, если загрустит. Роза обещала.

Потом Элен возвращалась в кафе и садилась за машинку, а Люсьен обслуживал посетителей. Всегда находился человек, горящий желанием рассказать, какой была жизнь до его ареста. Люсьен слушал рябоватых мужчин, вспоминавших его в молодые годы, хотя он все еще был молод.

Элен больше не была вдовой. И некоторые клиенты «дезертировали» из кафе папаши Луи. В основном те, кто питал надежду и заходил выпить, чтобы увидеть ее. Другие стали осуждать Элен и Люсьена и бойкотировали злачное заведение, где обитала парочка легких нравов. Розу называли бедной малышкой, Элен – шлюхой, хромого Клода – любовником, а Люсьена – дезертиром.

Клод сказал Элен, что может уйти – «теперь, когда Люсьен снова здесь…», и она ответила: «Оставайся, на самом деле он не вернулся…» Элен не смогла бы расстаться с Клодом, ставшим неотъемлемой частью кафе. То есть ее жизни. Для нее он был важен так же, как солнце, освещающее бутылки и стаканы, паркет и лица людей с марта по октябрь. Клод приходил в 10:00, чтобы помочь Люсьену подготовиться к «ударному полуденному часу», когда рабочие утренней смены скопом заваливались в бистро. Клод был «приемным дядей» Розы. Он знал, где лежит каждый предмет в доме, под стойкой, в ящиках, комнатах, на стеллажах, в погребе и на портняжном столе. Ему было известно, какая половица скрипит, где висят счетчики, куда пристроили бидоны с маслом и спрятали лампочки и ключи. Он мог мгновенно объяснить, где находится люк на чердак, угольная куча, резервуар с мазутом, гербициды, разводные ключи, бочонки с пивом, синее платьице Розиной куклы, как работает каждый аппарат и по какому конкретно месту нужно нанести волшебный пинок ногой, чтобы механизм заработал. Именно Клод знал все уязвимые места каждой стены, пола, труб, любого клиента, в том числе игрока местной футбольной команды.

Ближе ко второй половине дня Люсьен забирал Розу из школы, и они шли в бистро, взявшись за руки. Здесь Элен кормила девочку полдником. Позже, вечером, Люсьен проверял домашние задания дочери. Элен чувствовала себя ужасно несчастной из-за того, что не могла участвовать в ритуале. Люсьен это понимал, но притворялся несведущим, чтобы не ранить ее чувства еще сильнее.

Ужинали они втроем. Роза рассказывала о школе, Элен – о том, что сшила. А Люсьен – о клиентах. Иногда их истории сходились и смешивались.

* * *

Элен начала с общих мест. Так читают газетную колонку человеку, который не может сделать этого сам. Он «узнал» о слепом отце, покинувшей семью матери, Брайле, Бахе, свадьбах, папаше Луи, аресте, Симоне, крещении, о том, как тянули жребий, жителях деревни, послевоенном времени, монументе павшим, шитье, Волчице, праздниках, ожидании, малыше Клоде, летней террасе, изменившейся моде, Руалье, Бухенвальде, шахтах «Дора», Восточном вокзале, письме, портрете и визите Эдны в кафе.

Люсьен верил ей на слово, но ничего не помнил. Он слушал повесть о собственной жизни, наслаждался тембром ее голоса, взглядом, манерой все время вытирать руки о платье, хотя они были совершенно сухими. Он видел красоту Элен, но больше ее не чувствовал и не понимал, как заново обрести ее. Иногда ему хотелось коснуться волос и лица Элен, но он не осмеливался, хотя больше всего на свете хотел заново узнать женщину, которой писал на брайле, на клочках газет, когда сидел в Бухенвальде.

Былые умения вернулись к Люсьену за стойкой, и случилось это само собой, без его помощи.

Былая близость ушла безвозвратно.

Он лишился радости жизни, но у него в душе поселился глубокий покой, и он вдруг понял, что совсем не скучает по Эдне. Более того – чувствует облегчение, потому что за ним никто не наблюдает. Его перестал преследовать вопрошающий взгляд Эдны, которая неустанно выискивала следы былой жизни, усугубляя его страхи. Жизнь в кафе папаши Луи освободила Люсьена.

Элен никогда его не подстерегала, не пряталась за дверями, не рылась в вещах, не искала в каждом жесте деталь, способную выдать его.

Со временем Люсьен понял, насколько несчастна была Эдна, как ее ужасало, что живущего с ней мужчину зовут не Симон, а Люсьен. Она страдала так сильно, что рассталась со своим ребенком.

* * *

Соединявшая их нить не порвалась, но Элен не знала, как ее укрепить, и в конце концов заговорила об их близости, которую они вместе сотворили в своей комнате перед смертью Симона.

Она описала встречу в церкви, примерку костюма из синей фланели, чайку и свадьбу.

Однажды вечером она не пожелала Люсьену доброй ночи. Выпила полный стакан «Сюза» и привела в зал закрывшегося кафе. Там она первым делом сказала, что в его отсутствие спала с другими мужчинами – цыганами, ярмарочными торговцами, коммивояжерами – и выбирала каждого по одной-единственной причине: он не мог оставить следа в ее жизни. Эти слова не были признанием, она не испытывала ни стыда, ни сожаления и не ждала от него прощения.

Элен зажгла свечу и поставила ее на стойку.

Люсьена не обуяла ни ревность, ни ненависть, его самолюбие не было затронуто. Он подумал, что стал одним из коммивояжеров. Одним из… Незнакомцем, вернувшимся в свой дом.

Элен распустила волосы и разделась догола. Огонек свечи освещал ее грудь и живот с нежным пушком. Широкие бедра и мускулистые ляжки. Молочно-белая кожа покрылась пупырышками от холода, и Люсьен ясно видел голубые вены.

Он не был «одним из многих». Он был ее мужчиной. Первым.

Его дыхание стало тяжелым и заглушило шум электрогенератора.

Люсьен протянул руку, чтобы дотронуться до Элен, но она жестом остановила его, и тогда он продолжил смотреть и смотрел очень долго.

Как будто снова заучивал ее наизусть.

Люсьен возбудился. Ему хотелось вылизать все ее тело, чтобы изгнать следы других мужчин, прошлого, молчания, отсутствия, заброшенности и забвения.

Восхищение ее красотой росло, и глаза Элен сверкали все ярче.

Она медленно кружилась вокруг себя, он видел затылок, спину, ягодицы, и в душе возрождалась надежда. Впервые со дня ареста.

Элен видела, как в глаза Люсьена возвращается небесная синь, пока она рассказывает, как именно он ее ласкал, обнимал, чего любил касаться сильнее всего, а она выгибалась и кричала от наслаждения, как он читал ей и занимался с ней любовью. Летом 1936-го.

Потом Элен оделась и сказала:

– Встретимся завтра вечером. В то же время.

В комнату входит сиделка, и я закрываю синюю тетрадь. Она здоровается, проверяет давление и температуру Элен, вешает новый пакет с лекарством на штатив капельницы и улыбается.

Мне хочется расспросить ее о Я-уж-и-не-помню-как… но не знаю, как подступиться.

Женщина напоминает мне, что сегодня сочельник. 24 декабря.

Дедуля!

Я целую Элен в щеку с мыслью: «Пусть этот раз не станет последним!» Люсьен может еще немножко подождать.

В этот момент появляется Роман. Один. Он великолепен. Печаль его не уродует.

– Я пришел почитать ей, – объясняет он, бросая пальто на спинку стула.

– Спасибо.

Других слов я не нахожу. Спасибо. В руках у меня синяя тетрадь, я поспешно ее захлопываю.

– Там история моих дедушки с бабушкой?

– Да.

Я подхожу и целую его в губы. Он роняет роман и сжимает меня в объятиях. Ладони, лежащие на моем затылке, ледяные, но он все равно гладит меня по волосам. Я закрываю глаза и ужасно боюсь проснуться, подняв веки. Никто никогда не ласкал мои волосы так нежно. Я чувствую, как они шевелятся под его пальцами. Я больше не Жюстин, а какая-то другая форма меня. У нашего поцелуя горький вкус недолговечности, конца истории любви. Я ощущаю огромную, просто безразмерную печаль. Почти близость смерти, конец жизни.

Шепчу: «Счастливого Рождества!» – и выхожу, пошатываясь и не глядя на него. Не хочу знать, реален был этот поцелуй или нет. Теряюсь в коридорах, голова кружится… Не помню, как шагнула за порог больницы.

Глава 59

Музыкальный автомат привезли тем же утром. Двенадцать дисков на 78 оборотов. Двадцать четыре красные кнопки. Рядом с ними – название песен.

В тот день собралась толпа. Всех клиентов заворожил механизм нового устройства. Когда кто-то включал его, на боках автомата загорались лампочки. Вот, значит, какой он – прогресс! Жми на кнопки с первой по двадцать четвертую и выбирай песню. Даже Клод и Люсьен вышли из-за стойки и присоединились к клиентам, восхищенно наблюдающим за танцем дисков.

Автомат заказал Люсьен, чтобы сделать сюрприз Элен. Она не могла прочесть названия, напечатанные на этикетках, но пометила кнопку № 8 с песней «Маленький цветок» Сидни Беше[67].

Клод за один день спустил отложенные за месяц чаевые. Автомат внес веселую неразбериху в жизнь кафе, ведь официант перестал обслуживать посетителей. Как только наступала тишина, Клод подбегал, совал монету в щель и как загипнотизированный любовался диском в витрине.

Ближе к вечеру едва не подрались Бодлер с Клодом: первый желал слушать только песню Тино Росси «Самая красивая в мире мама», а Клод – «Это потрясающе» Луиса Мариано. Элен пресекла ссору, нажав на кнопку № 8.

Люсьену весь день не терпелось, чтобы все разошлись и он остался наедине с Элен и музыкальным автоматом. С того первого раза, когда она разделась перед ним, он всегда просыпался с единственным желанием: вернуться в зал закрывшегося кафе и смотреть, как она избавляется от одежды при свете свечи. Элен делала это каждый вечер, а он смотрел, не прикасаясь. Они не переходили невидимую черту, которая все еще разделяла их.

Сегодня вечером он поставит вторую сторону диска Жоржа Брассена – «Башмаки Элен» – и пригласит ее на танец. Со дня возвращения на Восточный вокзал Люсьен впервые что-то планировал на будущее. Сначала он надеялся, а теперь начал строить планы.

Было странно жить под одной крышей с женщиной, никогда ее не касаясь. Слышать, как посетители и торговцы называют ее «ваша жена» или «ваша дама». Странно не иметь общих воспоминаний. Странно, не иметь вообще ничего общего, кроме настоящего, но чувствовать то же, что она, знать, что она любит, упреждать ее реакции, угадывать ее. И все же чувствовать то, что чувствовала она, знать, что ей нравится, предвидеть ее реакции, угадывать ее. Возможно, подсознание сохранило все это в памяти, в том числе день, когда она приехала в Бретань и привезла голубой чемоданчик. Он ее не узнал, но сумел рассказать наизусть. Да, Элен была именно тем, что заучило наизусть сердце, а он мог воспроизвести только рифмы.

Клиентов тем вечером пришлось выдворять почти силой. Даже Клода, который не хотел расставаться с аппаратом и протирал его, как чистят в стойле чистокровного жеребца перед скачками на Приз Триумфальной Арки.

И вот дверь заперта, они поужинали, Роза уснула. Люсьен нажал на кнопку № 19, и Элен впервые услышала, как он поет. Фальшиво? Да! Но он пел. Она зажгла свечу и стала раздеваться, но Люсьен остановил ее. Сегодня он сделает это сам, но сначала они потанцуют.

Он бросил в автомат еще одну монетку.

Башмаки Элен
Были все в грязи,
Три капитана назвали бы это вульгарным.
И бедная Элен от горя
Не знала, куда деваться.
Не ищи далеко родника,
Если тебе нужна вода,
Не ищи далеко – слезами Элен
Наполни свое ведро!

В день музыкального автомата они заново протянули нить.

Глава 60

Больничная парковка была пуста. Ночь и холод давно завладели миром. Дедуля уснул в машине. Я смотрела на него через ветровое стекло. И он казался мне очень красивым, спокойным, даже помолодевшим. Интересно, он видит сны? Я тихонько постучала, он открыл глаза и улыбнулся, чуть нахмурив брови и растянув губы, как умел он один, а потом на лицо вернулась печаль. Он молча завел машину и тронулся с места.

Я достала из сумки бумажный платочек, чтобы вытереть глаза и рот. Мне хотелось сохранить след этого поцелуя. Я часто ищу в сумке вещи, которых там отродясь не было, вот и наткнулась на письмо, которое Роза отдала мне у кофейного автомата, и прочла его вслух:

5 октября 1978.

Эдна, я не помню день, когда ты ушла из кафе папаши Луи, оставив на столе твою сумку. Я была слишком маленькая. В нашей семье принято терять память. По большому счету это очень практично. В тот день я, скорее всего, решила, что ты привезла нас на каникулы – моего отца, твою сумку и меня.

Первые отчетливые воспоминания восходят к воскресеньям, когда Элен ближе к вечеру закрывала кафе. Только в воскресенье она красилась и надевала нарядное платье. Мы шли на реку купаться, брали с собой корзинку с хлебом, крутыми яйцами и поедали их, пока папа возвращался к жизни в воде. Кажется, я всегда видела его сгорбленным и одетым в черное, но постепенно открывала для себя очень высокого и очень загорелого мужчину с робкой улыбкой.

Постояльцы кафе всегда были ласковы со мной и все время подсовывали мелкие подарочки. Мыльные пузыри, стеклянные шарики, цветные карандаши, конфеты. Иногда я краем уха слышала разговоры об «отсутствии» моего отца или то, как мужчины называли Элен хозяйкой. Мне было все равно. Я была падчерицей портнихи и носила красивые, как у сказочных принцесс, платья, а когда шла по деревне, придумывала себе тысячу и одну жизнь. Присутствовала ли ты в одной из них? Не знаю.

Пока мне не исполнилось десять, никто не заводил разговора о тебе. Ты была безмолвным существом. Но я помню день, когда папа начал обустраивать для меня комнату на чердаке. Я спросила: «Мы что, останемся в этом доме, папа?» Он улыбнулся и ответил: «А где же еще нам жить?» – и предложил выбрать обои. Я захотела в морском стиле – с корабликами и парусами. В Милли моря нет, но я была уверена, что знаю его, как потерянную старшую сестру.

У меня нет ни одной твоей фотографии.

Ты призрак, и твое изображение нигде не запечатлелось. Иногда я спрашивала себя, а существовала ли ты на самом деле?

Предполагаю, что сначала полюбила Элен, как свойственницу, а когда увидела, как папа поцеловал эту женщину в губы, возненавидела ее и сбежала из дома.

С того дня они больше ни разу не поцеловались при мне, но я знала, что они любят друг друга. Я всегда называла ее Элен, не мама, а она воспитывала меня как собственного ребенка. Кстати, я – как и ты – думаю, что она всегда считала меня своей дочерью, а не твоей. Той, которая обязательно родилась бы у них с папой, если бы его не депортировали.

Первым о тебе со мной заговорил малыш Клод, официант из кафе. Этот парень был хромым от рождения – и самым прямым и честным из людей, которых я знала. Я всегда относилась к нему как к брату и знала: он не соврет мне. Я узнала, что война разделила жизнь папы на две. Вторая – та, в которой ты прятала папу, далеко отстояла от первой.

Я никогда не ждала тебя. И не надеялась. Родители сделали все, чтобы мое детство было счастливым, полным света, без темных уголков, где можно было бы сесть и ждать. Я стала художницей, и на многих моих рисунках на заднем плане присутствует женщина. Она – это наверняка ты.

Маленький Клод отыскал тебя в прошлую пятницу. Он много лет пытался это осуществить, не ставя меня в известность. Кажется, ты живешь в Лондоне и по-прежнему работаешь медсестрой. Скольких детей ты спасала, думая обо мне? Биение скольких сердец слышала, думая о Люсьене? Сообщаю, что его сердце перестало биться в прошлую пятницу. В тот день, когда Клод наконец-то нашел тебя, он начал третью жизнь, которая не будет принадлежать ни тебе, ни Элен.

Я была с ним, когда он ушел. Приехала, чтобы провести несколько дней с ними. Я им помогала, потому что в кафе ввалился целый автобус туристов. Папа наливал воду с мятой, упал и не встал. Я решила, что он обо что-то запнулся, но Элен сразу поняла, что на сей раз великая любовь покинула ее и не в твоей власти вернуть Люсьена. Она второй раз за всю нашу совместную жизнь поцеловала папу в моем присутствии.

В день, когда я теряю отца, кто-то находит тебя. Жизнь забирает и возвращает одновременно, но я не знаю, что она мне отдает. Похоже, часто так случается.

Знаю, что ты никогда не прочтешь это письмо. Я кладу его в твою сумку, висящую на двери комнаты. Папа сохранил ее и отдал мне на восемнадцатый день рождения. Я не решилась открыть сумку – это было все равно что рыться в чужих вещах. Папа и Элен слишком хорошо меня воспитали, но я оставила эту вещь в детской, где по стенам все еще плывут кораблики. Может, однажды поднимусь на борт и навещу тебя.

И последнее… Ты правильно поступила, вернув папу Элен. Он умер счастливым.
Роза.

Я дочитала письмо.

Дедуля рулит, нам осталось проехать пятьдесят километров. Он молчит.

– Тебе известно продолжение, дедуля?

– …

– Дедуля, ты знаешь, что было дальше?

– Когда?

– После смерти Люсьена Элен отдала кафе папаши Луи Клоду и уехала жить в Париж.

– А Роза?

Дедуля никогда ни о ком меня не спрашивал, он даже в детстве не задавал вопроса: «Ты почистила зубы?»

– Роза встретилась в Лондоне с Эдной и ее сыном Романом и провела там некоторое время.

Я не сразу заметила, что дедуля плачет, только услышала тихое сопение, а потом ничего не успела сказать: он съехал на обочину и навалился грудью на руль, сотрясаясь в жестоких рыданиях. Его стоны разрывали мне сердце.

Я впервые переживала такой трагический момент и просто окаменела. Прошло несколько минут – или часов? – прежде чем я осмелилась коснуться его плеча дрожащей рукой.

Дешевый драп пальто колет пальцы. Взяв нас с Жюлем к себе, бабуля с дедулей стали экономить на одежде. На ранних фотографиях они выглядят шикарнее. Не знаю точно, что заставило их тратить меньше – смерть сыновей или жизнь внуков. Только сейчас вдруг понимаю, как сильно они пострадали…

– Все в порядке, дедуля?

Он вздрагивает, как от удара током, выпрямляется и бормочет:

– Есть платок?..

Я снова лезу в сумку – на всякий случай, а вдруг? Никакого «вдруг», я не из тех, кто имеет при себе носовые платки. Каждый раз беру пачку, а нахожу огрызок печенья, крошки, старую гигиеническую помаду, пустой кошелек и крошечного Пикачу, которого подарил мне маленький Жюль. Бесполезная сумка! Тщетно роюсь в бардачке, нахожу какую-то тряпку и смущенно протягиваю дедуле. Он шумно сморкается и вытирает лицо.

Мы сидим в полутемной машине, мотор урчит – ему плевать на людские переживания. Начинается дождь, дедуля включает дворники, поворотники и трогается.

Молча.

Километров через двадцать я все-таки задаю терзающий меня вопрос. Считаю, что момент подходящий. Другой возможности может не быть. Мы вдвоем в машине, в вечер сочельника, после грозы и катаклизма, потрясшего его после чтения письма Розы.

– Дедуля, расскажи, какой была Аннет…

Он напрягается – едва уловимо, но не для меня, его внучки, – облизывает губы, как будто боится, что ответ может его обжечь.

– Она была ялкой… Я мог бы использовать ее как лампу… А еще она любила людей, говолящих колоткими флазами.

– Значит, она и тебя сильно любила.

Пауза.

– Да. Любила.

Он произнес эти слова как последние в жизни. Словно он родился, чтобы они прозвучали в этой машине, здесь и сейчас, и добился своего. Не удивлюсь, если он умрет у меня на глазах.

Дедуля минут десять обгоняет грузовик, представляя опасность для себя и окружающих. Я говорю, пытаясь справиться со страхом:

– Аннет любила дядю Алена. Жюль – дитя любви. Это точно. Это чувствуется. Это видно. Это ощутимо.

Он странно смотрит на меня. Я готова спорить, что он улыбается. В голову приходит дикая мысль: «Я сижу рядом с незнакомцем… Какой-то фокусник подменил моего деда на другого человека…» Все в нем изменилось в ту минуту, когда он сказал: «Да, любила…» – и помолодел на глазах. Если так пойдет, к дому он подъедет двадцатилетним.

– Жюль – не дитя любви, он и есть любовь. Есть уклашения из накладного золота и есть из литого. Жюль – чистое золото.

Тут уж ломаюсь я и лезу в сумку за платками. На всякий случай. Натыкаюсь на выцветшего Пикачу, и слезы льются в три ручья.

У меня видение. Дедуля в морге, после аварии. Осматривает четыре тела, по очереди. С кого он начал? С одного из сыновей? Или с невестки?

Я вижу, как он выходит из морга. Садится в машину и уезжает. Как же сильно он должен был любить нас, чтобы в тот вечер вернуться домой! Что он сказал бабуле? Это они. Погибли все четверо? А кстати, почему она отпустила его одного? На следующий день он жжет в саду два срубленных фруктовых дерева и плачет. Твои родители попали в авалию.

– Я люблю тебя, дедуля.

– Очень на это надеюсь.

Глава 61

Элен бросала в чайку камешки – один, другой, третий, – чтобы она улетела и догнала Люсьена, но птица не снялась с места. Чайка принадлежит ей и больше ее не покинет.

Элен дошила одежду, в которой Люсьен отправится за грань. Вещи из белого льна. Брюки с застроченными складками и рубашку с короткими рукавами и карманом на груди для пачки «Житан» и крестильной книжки. И обувь она выбрала особую – его любимые кожаные сандалии коричневого цвета.

Элен заперла дверь на ключ и протянула его Клоду со словами: «Продаю тебе наше кафе за один символический франк. Пусть нотариус подготовит все документы, я все подпишу, когда вернусь. Прочти каждую строчку очень внимательно, я все равно не смогу этого сделать…»

Впервые за тридцать лет она достала из коробки деньги, скопленные шитьем, почти двадцать тысяч франков, потом начала собираться.

Элен отвергла черное платье, потому что хотела устроить Люсьену праздник, и надела самое красивое, белое шелковое, подбитое органди[68], застегивавшееся на спине на маленькие перламутровые пуговички. Их всегда застегивал Люсьен. По воскресеньям, утром, она поворачивалась к нему обнаженной спиной, приподнимала рукой волосы и слегка наклонялась вперед. Пуговиц было восемнадцать, и он, застегнув очередную, повторял: «Я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю!» – на едином дыхании, без пауз и остановок. А после восемнадцатой целовал ее в затылок.

А вечером, расстегивая платье, начинал сверху и тихонько спускался до последней пуговицы, жарко дыша Элен в шею, и шептал: «До безумия, до безумия, до безумия…»

Этим утром она не захотела просить помощи у Розы и вместо этого подтащила ростовое зеркало к зеркальной дверце гардероба, чтобы видеть спину, завела руки назад, наклонилась, вывернула запястья, но застегнуть сумела только центральные пуговки. «Теперь я одна…» – подумала она и подкрасила губы не слишком яркой помадой, чтобы не оскорбить собственную печаль.

Элен залезла на табурет, достала голубой чемоданчик и поспешила к Розе, которая ждала в машине. Элен до сих пор удивлялась, что у нее не только есть права, но она и водит отлично.

Люсьен так и не сдал экзамен на права, но купил «Ситроен Ами 6»[69], и по воскресеньям они совершали короткие вылазки, чтобы порадовать дочь. Выезжали рано утром и возвращались затемно, чтобы не попасться дорожным полицейским. «Ситроен» отдал душу автомобильному богу в начале 70-х, а другую машину Люсьен так и не купил. Говорил Элен: «В случае чего, поедем поездом». Они ни разу этого не сделали, но кафе по воскресеньям закрывали.

На пути в крематорий Роза рассказала матери, что ее болезнь называется дислексия и врачи умеют это лечить. Больны не глаза, а что-то в мозгу, и это «что-то» можно переобучить точно так же, как заново учат ходить сломанную ногу.

Элен подумала: «Какое сложное название… Странно, что пришлось ждать смерти Люсьена, чтобы вылечиться…»

Он не будет похоронен ни в Милли, ни где-то еще. Несколько лет назад, перед заросшей сорной травой могилой Бодлера на кладбище, он попросил Элен сжечь его тело и отправить в вечное путешествие. Она пообещала…

В крематории звучала классическая музыка. Элен предпочла бы Брассенса, Бреля и Ферре, но выбрала прелюды Баха – ради отрешенности момента. Она несколько раз поцеловала гроб, желая убедиться, что Люсьен и правда умер. Что он не окликнет ее. Что на этот раз никто его не вернет.

Два человека в темных костюмах унесли гроб, в котором лежал Люсьен в летнем костюме, а еще шляпа и скрипка Симона, у которого отняли не только жизнь, но и право на посмертное упокоение. Для Эдны Люсьен был в некотором смысле Симоном, и Элен решила, что все делает правильно.

В тот день Роза не называла ее по имени: она шепнула: «Мамочка…» – и погладила ее по волосам.

Элен ждала в садике крематория, жалком, с кое-как подстриженными и пожелтевшими кустами. Земля словно бы сознательно ограничивалась строгим минимализмом, чтобы не терзать души овдовевших и осиротевших красивыми цветами. Роза была намного выше Элен, она иногда спрашивала себя, почему так получилось, и тут же вспоминала, что не рожала эту девочку.

«Меня не удивляет моя бездетность, – сказала Элен Люсьену, вернувшись от врача после попытки завести второго ребенка. – У женщины, не умеющей читать, не может быть детей. У людей утроба действует в унисон с мозгом. Моя, как и глаза, все делает не так». Люсьен ничего не ответил: если Элен была в чем-то уверена, она была уверена. Он не мог обучить утробу Элен шрифту Брайля, чтобы она родила ему сына.

Один из служащих крематория выдал Элен урну с прахом Люсьена, она поблагодарила и уложила ее в голубой чемоданчик. Роза наблюдала молча, потом задала единственный вопрос: «Едем в Милли?» Элен покачала головой – сказала, что они с Люсьеном отправляются в путешествие, а хозяин кафе теперь малыш Клод.

Я заснула над синей тетрадью, с ручкой в руке. Жюль только что вернулся из «Парадиза», от него воняет спиртным и табаком. Он падает на кровать и едва не сбрасывает меня на пол.

– Черт бы тебя побрал, Жюль, ты снова все испортил!

Я видела сон, в котором брела по пляжу Элен, но ее там не было. Я встретила Романа в белом халате, и он сказал, что за ней пришел Люсьен. Над нашими головами летала чайка. Роман обнял меня и собирался поцеловать…

Жюль шмякает мне на живот сверток в подарочной упаковке.

– Для тебя передал один тип. В «Парадизе».

– Кто?

– Твой мужик.

– Нет у меня мужика.

– А вот и есть… Твой мужик, доктор.

– С чего ты взял?

– Он сам сказал.

– Ты танцевал, а он подгреб и брякнул: «Привет, я доктор»?

– Нет, он ждал тебя на парковке.

– Ждал меня?

– Он подвез меня до дома. Увидел, что я набрался, и предложил. Он точно в тебя влюблен.

Издав то ли хрип, то ли всхрап, он поворачивается на бок и засыпает. Я трясу его, пытаюсь разбудить, но он не реагирует.

Беру сверток, аккуратно разворачиваю упаковку – очень красивую, из бархатной бумаги. Внутри нахожу квадратный футляр шириной сантиметров в тридцать – больше, чем для кольца. Открываю и вижу маленькую чайку из белого золота на цепочке.

Никто не преподносил мне такой красоты. Я-уж-и-не-помню-как все время задает вопросы и многое обо мне узнал. Спускаюсь босиком по лестнице, чтобы немедленно найти телефон и позвонить, сказать спасибо, попытаться понять. Пришел мой черед задавать вопросы.

Часы на стене в столовой показывают семь утра. Дедуля и бабуля еще спят, что не совсем обычно для них, но вчера они легли после полуночи – из-за Нового года. На столе никаких остатков, на кухне чистота и порядок. Бабуля ни разу в жизни не произнесла фразу: «Посуду помою завтра…» Впервые я узнала, что можно убирать на следующее утро, в доме Жо. А мне было уже девятнадцать лет.

Мы праздновали вчетвером, как всегда. Друзей у нас никогда не было: у бабули с дедулей – из-за трагедии в семье, а со мной никто не хотел водиться: кому нужна немодная девчонка, которая повсюду таскает за собой младшего брата?

Жюль и бабуля ждали нас перед маленькой искусственной елкой, которую каждый год вытаскивают на свет божий из подвала. Мы даже перестали снимать украшения и раскладывать их по коробкам, просто заворачивали «дерево» в подобие рыбацкой сети, не видевшей моря, и убирали в дальний угол. 22 декабря утром дедуля выносит елку и проверяет, не требуется ли поменять гирлянду, бабуля протирает лампочки и шары губкой, обмахивает пластмассовые ветки метелкой и сбрызгивает дезодорантом. В нашей семье не существует ничего, похожего на магию Рождества, какой ее принято изображать в кино.

Когда мы вернулись из больницы, бабуля смотрела шоу, в котором все главные герои были одеты Пер-Ноэлями, а Жюль в одиночестве играл на телефоне. Бабуля сразу просекла, что с дедом что-то не так. Что он потрясен. Наверное, решила, что дело в Элен, во мне, в тяжелых воспоминаниях.

В доме было так жарко, что приготовленные для нас тосты почти растаяли, а теплое игристое пришлось пить большими глотками. Жюль сказал, что у меня странный вид. «Ничего подобного!» – ответила я, подумав при этом, что теперь буду выглядеть так всегда. Мне были известны вещи, о которых не знал никто. Я как будто на годы опережала время. Жюль был похож на Аннет, которая была похожа на Магнуса, что, без сомнения, и спасло ему жизнь. Помешало задаваться нехорошими вопросами, а может, и хорошими. Папа и дядя Ален никому не передали своей схожести близнецов. К великому огорчению бабули, которая так этого ждала, с нетерпением вглядываясь в наши лица. Особенно в лицо Жюля. Теперь я понимаю почему.

Знала ли мама этот секрет? Поделилась с ней Аннет или нет? Что было бы, останься Аннет жива? Вопросы последних недель породили новые вопросы. Конца этому не будет…

Бабуля протянула мне подарок, как будто прочла мои мысли: купон на покупку книг во «Фнаке»[70], Жюль получил такой же, а дедуля – купон в «Перекресток»[71]. Бабуля пребывает на седьмом небе от счастья с тех пор, как появились подарочные карты. Изобретение XXI века ускорило процесс ее выздоровления.

Я выпила еще бокал игристого и почувствовала, что опьянела. Мне стало хорошо, я хихикала над каждой глупой шуткой Жюля. Потом мы поели, хотя разложенное по тарелкам угощение согрелось, а ему полагалось быть холодным…

Я шарю по ящикам буфета. Нахожу мой телефон, который бабуля положила на какую-то инструкцию 1975 года то ли на китайском, то ли на японском. Почему бабуля с дедулей никогда ничего не выбрасывают? ВООБЩЕ НИЧЕГО!

Закрываю ящик, над которым стоит свадебная фотография братьев Неж. Что чувствует дедуля, проходя мимо? Все время ходит мимо или заворачивает на кухню, чтобы не видеть ее?

Я ставлю телефон на зарядку и иду в душ. Сейчас мне никто не помешает. У нас две ванные комнаты (впрочем, это сильно сказано): старая душевая кабина на первом этаже, в прачечной, и настоящая ванная на втором этаже. Если кто-то, не дай бог, пускает горячую воду на первом этаже, когда кто-то другой моется наверху, приходится довольствоваться тонкой струйкой холодной воды.

Я выхожу из душа, одеваюсь и прослушиваю сообщения. Я-уж-и-не-помню-как не соврал – он оставил сорок штук. И ни разу не назвал своего имени, уверена – он делает это специально.

Я-уж-и-не-помню-как звонил каждый день, по много раз. Все послания забавные. Иногда он поет, иногда рассказывает, что пьет кофе, что идет дождь, что холодно, что он надел красный свитер, который я ненавижу, что он только что прошел мимо флориста и подумал обо мне, что у него тоже есть брат, что он дежурит, что он меня вылечит, если я подхвачу насморк.

Последнее сообщение он оставил три часа назад:

– Жюстин, я дежурил сегодня ночью. Иду в «Парадиз». Черт… надеюсь закончить ночь в твоих объятиях… Если нет… счастливого Рождества.