Беременна от мажора Мельникова Надежда

***

— Слушайте, я не уверена, что это хорошая идея, — пытаюсь как-то остановить творящееся вокруг безумие, пока одна из офисных барышень дергает мои волосы расческой, стараясь собрать их в пучок на макушке.

Я перепугалась и нервничаю. Одно дело переводить за преподавателем на парах и совсем другое — бизнес-встреча каких-то там американцев и генерального директора, от одного имени которого все трясутся.

— Думаю, ваш злой и суровый босс и сам знает английский. Ему необязательно для этого нужна студентка третьего курса.

— Он знает, но предпочитает думать о бизнесе, а не вслушиваться в чье-то произношение и слэнг, так ему комфортнее.

— Тихо, сейчас я вкратце объясню суть беседы, — резко перебивает меня наша руководительница и вместе с плачущей Викой, подталкивает в сторону лифта. — Речь пойдет о расширяемом языке деловой отчетности. Широко используемый в мире открытый стандарт обмена деловой информацией позволяет выражать с помощью смысловых средств общие для участников рынка и регулирующих органов требования к представлению бизнес-отчетности и существенно уменьшить время на контроль и анализ отчетности, структурировать ее в любой форме и сделать машиночитаемой, то есть расширяет возможности ее использования в рамках компьютерного анализа по всему миру.

У меня голова кружится. Я ничего не понимаю. Машка не отпускает и придерживает меня в вертикальном положении, я еле передвигаю ноги, руки дрожат, цифры на табло лифта прыгают и не хотят стоять прямо.

Я пытаюсь спорить:

— Вы понимаете, что британский и американский английский — это не одно и то же, — быстро тараторю. — Сложность для тех, кто изучает английский, в том, что в этом языке нет стандарта. Учить приходится два варианта: британский и американский, это если не учитывать австралийский, индийский, южноафриканский диалект. В общем, я не очень-то сильна в американском.

— Нам неважно, как ты переведешь, главное, чтобы ты там вообще была, тогда нас не выгонят с работы.

Лифт звякает и двери раскрываются, в отличие от предыдущего этажа здесь коридора нет, и я сразу с разгона влетаю в огромный зал, где несколько девушек расставляют минеральную и фруктовую воду.

Разворачиваюсь к зеркалу. Мне удивительно хорошо подошли Викины вещи, и хотя хвастаться я не люблю и не умею, но эта черная юбка на мне сидит лучше, чем на самой хозяйке. А еще мне выдали сменку кого-то из бухгалтерии, и несмотря на то, что на шпильках я стою второй раз в жизни, у меня даже получается делать это ровно.

Насколько я помню по учебе и документальным фильмам, я должна стоять справа от сидящего оратора. Обычно такие встречи длятся не больше часа, ну опозорюсь и домой пойду. Между лопаток от страха течет капелька пота. Так и стою возле центрального стула, когда снова звякает лифт.

И кровь тут же стынет в жилах. Боже, не может быть. Только не это.

— Егор Валентинович, это ваш сегодняшний переводчик — Иванка. Она проходит у нас практику, но могу вас заверить, что уже сейчас ее без преувеличения можно назвать квалифицированным переводчиком, — представляют меня генеральному, и я чувствую, что просто не могу отлепить язык от неба и поздороваться.

Мы с Диминым папой смотрим друг на друга целую минуту, не меньше. В груди теплится маленькая надежда — вдруг не узнал?

Но он тянет руку, ухмыляется и жмет мою ладонь, глядя прямо в глаза.

— Ну здравствуй, Иванка.

В темном костюме, крупный, спортивный, хоть и немолодой, мужчина смотрится угрожающе эффектно. Встреть я его при других обстоятельствах, наверняка бы восхитилась его мужественной внешностью. Он привлекательный, но я ведь знаю, кто он такой. Хотя прекрасно понимаю, что в такой толпе мне ничего не угрожает, но все равно… жутко.

В ушах гремит сердце.

Димин отец отодвигает для меня стул, указывая место рядом с собой. И, стиснув зубы, я повинуюсь. Сразу же узнаю его туалетную воду: она такая очень взрослая, мужская, кричащая о статусе хозяина. Схватив со стола карандаш, я сдавливаю его пальцами. Отвлекаюсь.

— Хотите воды, Иванка? Наши гости заглянули на производство, немного опаздывают.

Медленно кивнув, соглашаюсь на воду.

Сейчас в Красинском — так оказывается звучит их фамилия — нет угрозы или агрессии, даже наоборот, он смотрится всемогущим, но как будто бы разумным и знающим все на свете. Не знаю, как ему удалась подобная метаморфоза, но все женщины вокруг смущаются, пытаясь ему угодить.

Постепенно места за столом заполняются.

— Немного душновато, не находите, Иванка? — улыбается мне Димин папа, заставляя повернуться к нему.

Я бы очень хотела сейчас упасть в обморок, но вот что удивительно: из-за дурного правильного воспитания и покладистости я не могу сейчас просто убежать. Я не в силах допустить, чтобы из-за моих страхов уволили тех женщин, которые меня сюда привели. Ну не идиотка ли?

— Включите кондиционер посильнее. Если что-то понадобится, сразу же скажите. — Продолжает за мной ухаживать Димин отец. — Сейчас уже все соберутся, не волнуйтесь, Иванка. Похоже, я тут самый пунктуальный.

По коже пробегает мороз. У него глубокий голос. Он сильный человек, обладающий властью, а я беззащитная студентка в логове паука.

Сижу к двери спиной, но при очередном звяканье лифта, слышу голос, который никогда в жизни не забуду. И моя жизнь кардинально меняется. Бывает же такое. Порыв сильного ветра, и все, что казалось таким романтичным и солнечным, превращается в пепел. Он тут, но…

— Спасибо, лапочка, распечатай мне, пожалуйста, договор от «Верфикса» и положи на стол к трем, — хриплый мужской глубокий смех.

Слышу Диму, но не вижу его:

— Я просмотрю его после совещания, — уточняет он.

Распечатать я ничего не могу, поэтому сразу понятно, что это он говорит не мне. Он так назвал другую девушку! Так же, как звал меня! И кажется, что я падаю в черную дыру, где стремительно тонут все мои надежды и мечты. Хочу проснуться и сбежать из того кошмара, в который попала.

«Лапочка»… как же просто, не нужно запоминать имя. Об этом я не задумывалась, а сейчас поняла так отчетливо. Я думала, что я «лапочка», а оказывается, даже баба, умеющая нажимать на кнопки принтера и варить кофе лучше всех в этом стеклянном клоповнике, тоже «лапочка». Что уж говорить про всех остальных?

Дима обходит стол, жмет протянутые руки, улыбается. На нем тоже черный костюм и белоснежная рубашка. Ему очень идет, он как будто актер или какая-то другая суперзвезда, от которой невозможно оторвать глаз. В руке чашка кофе. Он занимает свое место возле самой молодой девушки из совета директоров и, обменявшись с ней улыбками, здоровается.

А потом он замечает меня.

И проливает кофе.

К нему кто-то подбегает, девочки начинают суетиться, вытирать пятно. А Дима такой красивый, широкоплечий, невероятный и яркий брюнет с горящими черными как ночь глазами, смотрит прямо на меня, так и застыв с перевернутой чашкой в руках. Я тоже смотрю на него. Прощаясь.

Не смогу с этим смириться. Знала ведь, что глупо надеяться, будто бы он сошел по мне с ума и я так сильно ему понравилась, что он так же, как и я, влюбился с первого взгляда. Тупо и по-детски. Но я вот вижу его и чувствую, как его «лапочка» в сторону другой колет мне сердце тупой иголкой.

Я себя знаю, для меня это сродни настоящему предательству. Думаю, за эти дни — после меня — у него уже были другие девушки.

Не знаю, почему я так сильно разочарована, ведь это всего лишь слово. Но я дышала им все это время, а он улыбается другим девушкам, так же легко, как и мне. Раздает это слово обыденно и легко. С разочарованием приходят отрезвление и грусть.

Лифт снова раскрывается.

— Давайте встанем и встретим наших гостей. — Неожиданно, впрочем, вполне галантно Димин отец подхватывает меня под локоть, указывая направление.

Подчиняюсь: встаю и, развернувшись на высоких каблуках, иду туда, куда ведет меня он. Какая в самом деле разница, куда идти? Это будет мне уроком на всю оставшуюся жизнь. Пора взрослеть и перестать строить воздушные замки, где меня должен спасти прекрасный принц, потому что их не существует. И папа прав: меня действительно использовал избалованный мажор, который захотел повторить это еще раз, пригласив на пьяную вечеринку в какой-то коттедж такого же богатого мажора, как и он сам.

***

Я стою возле генерального с каменным лицом. Знаю, что легко поддаюсь влиянию, боясь обидеть, расстроить и разочаровать. Страдая от привитого с детства повышенного чувства ответственности, я исключительно обязательный человек и в своих обязательствах перед другими мало думаю о себе и своей жизни. Но как бы сильно ни ломали меня родители, я похожа на своего отца. И у меня бывают светлые моменты, когда, взбрыкнув, я теряю границы. Так было той ночью с Димой, так бывало и раньше. Так — я точно знаю — будет прямо сейчас.

Мне хреново, я чувствую себя обманутой и использованной, внутри меня разрастаются злость и упрямство. Это потом придет осознание, и меня будет мучить совесть, но прямо сейчас я не планирую даже смотреть в его сторону.

— Переведи, пожалуйста, следующее, — спокойно просит генеральный, и я подчиняюсь.

Стоя рядом с его отцом, который продолжает оказывать мне знаки внимания, я как будто все еще слышу, как Дима назвал другую девушку «лапочкой». Не знаю, почему это так сильно задело меня. Ведь это логично.

Люди говорят одно и то же, используют одни и те же приемы, чтобы понравиться, даже цветы покупают одинаковые, потому что считают, что они самые лучшие. Но я не могу смириться!

Сжимая зубы и давясь улыбкой, я почти ощущаю, как крошится эмаль. Его «лапочка» звучит в ушах ударом в медный барабан, словно средство оповещения населения о стихийном бедствии. Не могу успокоиться! Это не мелочь, мне больно, и я очень, очень зла на него.

— Как вы добрались?

Седовласый старичок, похоже, главный среди американцев, смеется больше других. Он выдает целую тираду о самолетах и регистрации. Благодарит за шикарную гостиницу. Я перевожу, стараясь передать смысл как можно ближе. Я очень волнуюсь, но, кажется, получается.

— Неплохо, Иванка, совсем неплохо, — хвалит меня Красинский-старший, наклоняясь к самому уху и прикасаясь к моей спине.

От его близости по коже снова ползет мороз, но обида на Диму сильнее. Плевать на его отца, на людях он не тронет.

Как я могла отдаться Диме? Как? Вроде не дура, но как я умудрилась повестись на его разговоры и улыбку? Я на него не смотрю и чувствую, как мир раскололся на две части.

— Больше шансов, — на автомате перевожу слова американца, — на рынке нам нет равных, наши программы выполняют нужную задачу без лишнего технологического мусора.

И хотя поначалу меня немного трясет, я втягиваюсь в работу, собираюсь. Улыбаясь группке из штатов, продолжаю переводить, иногда сбиваюсь и путаюсь, но в общем, как мне кажется, выгляжу достойно.

К счастью, гостей я понимаю, несмотря на американский английский. С обидой задрав подбородок, выдаю четкий конструктивный перевод. Жаль, меня не видят мои преподаватели. Они бы наверняка гордились мной. Откуда только силы берутся? Это вечером я буду реветь в подушку, сейчас не покажу ему даже виду.

Генеральный стоит слишком близко, он хоть и разговаривает с американцами, обмениваясь смехом и шутками, то и дело прикасается к моему плечу. Это очень раздражает, но я терплю.

Красинский приглашает нас всех к столу. Отодвигает для меня стул, будто я не простая практикантка, а важная, уважаемая персона. Узнай мы друг друга сегодня, я бы даже восхитилась его поведением. Но рядом со мной монстр. Вот только мне все равно. Я чувствую, что Дима смотрит на нас.

Технические термины даются мне сложно, и без подготовки, уверена, иногда выдаю полную ересь. Но по-другому никак. Сами виноваты, что толкнули меня в самую гущу событий. Беседа длится больше часа, я многое не понимаю, но стараюсь как могу.

— Максимизация выбора. — Складывает Красинский руки в замок, опираясь на них подбородком и показывая, что он уже принял решение, он очень доволен. — Открытый стандарт создает справедливый конкурентный рынок для реализаций. Он не привязывает потребителя к определенному поставщику или группе поставщиков. И меня это устраивает. Так что, я думаю, пора переходить к подписанию документов. Есть возражения?

Все молчат, боятся перечить генеральному. И, конечно же, решение здесь принимает только Егор Валентинович, но в следующую секунду я слышу голос Димы:

— Я не согласен — считаю, надо еще раз все взвесить и рассмотреть предложения «Сиско» или «Нист».

Лицо Красинского-старшего каменеет. А я впервые поднимаю глаза на Диму. За столом тишина, он смотрит на своего отца, и этот холодный пронзительный взгляд похож на лезвие ножа.

— Мы все обдумали, и решение принято.

— Там методы современнее и условия выгоднее.

— Иногда важны старые связи.

— Егор Валентинович, надо еще раз обдумать, — настаивает Дима, посмевший перечить отцу.

Старшего раздражает собственный сын, ставящий под сомнение его авторитет. Не слышно даже шелеста бумаг, настолько тихо в зале. Между отцом и сыном ведется немой диалог.

— Давайте прервемся на ланч! — грозно выдает Красинский-старший, затем добавляет улыбку. — Смена часовых поясов нешуточное испытание.

А я, завороженная происходящим, молчу.

— Иванка, переведи, — приказывает генеральный, и я, отмерев, быстро выполняю.

Все кивают, смеются, переговариваются и начинают вставать, скрипя стульями. Затем группками движутся в сторону лифта. Не знаю, что мне делать, первая мысль — бежать. Но я понятия не имею, должна ли переводить на ланче.

— Дима, проводи дорогих гостей в наш ресторан, там уже все готово.

Очевидно, он пытается избавиться от сына. Я делаю резкий шаг в сторону.

— Иванка, я впечатлен, — окликает меня Красинский-старший.

Это в лесу он незнакомый мужик, пытающийся завалить меня на траву. Здесь он бог и царь. Он генеральный директор, а я должна пройти практику и получить зачет. Зал медленно пустеет, я паникую.

— Спасибо. Мои услуги понадобятся и дальше, или я могу идти? — Случайно пересекаюсь с ним взглядами.

Мне не нравится, как много внимания он уделяет моей персоне. Разве я не обслуживающий персонал? Красинский-старший нарочно говорит тихо, почти шепотом, чтобы я подошла ближе. Вот же хитрая сволочь.

— Я должен извиниться, наша первая встреча, — он заставляет меня смотреть ему в глаза, — вышла ужасной, мне очень неловко. Я понятия не имел, насколько ты талантливый переводчик, ты держалась на высоте. Есть нарекания, но ты ведь еще студентка.

Прячу руки за спину и втыкаю ногти в ладони, медленно отступая. Боюсь оставаться с ним наедине.

— Извинения приняты, я пойду.

— Ты не можешь меня бросить, Иванка, — он снова улыбается, как будто нежничает, а я обхожу стол, отступая. — Я не справлюсь дальше без тебя. В этом наряде ты просто прекрасна, образ деловой леди — это прям твое, — осматривает меня с ног до головы, делая комплимент.

Его крупная фигура загораживает проход, и я не знаю, что мне делать, за спиной закрывается лифт. Ну вот и все.

Если бы Дима был настоящим, хорошим, он бы меня не бросил. А он ушел.

— Пойду со всеми!

Развернувшись, собираюсь быстро покинуть помещение, но убегая от отца, возле лифта натыкаюсь на сына. Он молча ждет, опершись о стену. Я замираю. Ничего не могу с собой поделать: когда наши глаза встречаются, внутри разливается бурлящая лава. Темноглазый Дима так сильно меня привлекает. В нем что-то такое есть, и меня тянет к нему, несмотря на то, что я всего лишь одна из многих в его жизни.

Поворачиваю голову, смотрю то на сына, то на отца.

— Документы забыл. — Пересекает комнату Дима и, проходя мимо отца, резко и грубо задевает его, пренебрежительно толкнув плечом.

Отец ухмыляется, но с места не сходит, твердо стоит на ногах. Боже мой, это все снова из-за меня. Хочется закричать от ужаса, но я быстренько семеню к лифту, жму кнопку, стараясь как можно скорее убраться отсюда. И когда я оказываюсь внутри, и дверцы уже почти закрываются, в щель просовывается чья-то нога, останавливая их.

***

Шагнув за мной в лифт, Дима откидывается на стену и, задрав подбородок, холодно смотрит на меня свысока.

— Привет, — выдавливаю улыбку, перепугавшись его взгляда.

Ну почему с Кириллом было легко и просто, а с Димой так сложно? Не могу воспринимать его близость спокойно. Он мой первый мужчина, единственный на целом свете, кому я доверилась так сильно. А в его взгляде читается жестокость. Дима явно чем-то недоволен. Глаза не добрые и не приветливые, скорее, злые и разочарованные. Из-за отца, что ли? Так не я же к его отцу лезла. Или потому, что я так и не ответила на его приглашение? Но, блин, я не могла написать, ибо так и не придумала, как попасть на вечеринку, которая может продлиться полночи. Родители взвоют. А теперь еще эта его, перевернувшая все с ног на голову, «лапочка». Не хочу никуда идти, зная, что одна из многих.

— Извини, что прервал вас сейчас, Иванка, — усмехнувшись и не ответив на мое приветствие, Дима смотрит на меня искоса. — Ты молодец, что сбежала, — цедит сквозь зубы. — Не стоит делать этого в наших офисных помещениях, здесь полно камер. Попадешь в папкину коллекцию ненароком, да и охранников голой попой повеселишь. Дождитесь конца рабочего дня. У него много квартир, местечко найдется.

И что это вообще значит? Не нахожусь с ответом. Мечусь взглядом по его лицу. Он не ожидал меня здесь увидеть и подумал, что я теперь с его отцом?

— Все же решила стать еще одной девочкой моего бати? — криво улыбнувшись, Дима разглядывает меня снова и снова, как будто не может узнать. — Будешь изображать износявку, а потом получать подарки? Ну что же, — кивает, глубоко вздохнув, — так, по-крайней мере, он не будет нарушать закон. И мне спокойнее. — Первый раз выражение самоуверенности на секунду исчезает с его лица, затем снова возвращается. — Правильно, он хорошо платит. В таком случае твои родители успокоятся. Кто же откажется от такого богатства?

Что за бред он несет? Да еще и пялится, словно у меня на лбу выросли рога, а на руках — когти. Полагаю, удивлен поведением своего отца, который был чересчур обходителен и держал меня слишком близко. Вот, значит, как?! Раз генеральный старается, значит, я дала ему повод. Мое появление на конференции воспринято Димой как сближение с напавшим на меня же насильником? Гениально. Внутри все кипит от злости. Я ведь с ума по нему схожу, а он мало того, что поставил меня в один ряд с толпой своих девок, так еще и считает продажной швалью. Я же с ним девочкой была! У меня же никого до него не было. Кипучий, злой, горячий мажор.

Дима делает резкий рывок, я на автомате вдавливаюсь в стену, отстраняясь. Раньше мечтала о поцелуе, а сейчас хочу залепить ему пощечину, чтобы прекратил нести эту чушь.

— Вот бы мне хоть немного твоей сообразительности, Дима.

Обидно. Меня еще от «лапочки» не отпустило, а тут новое испытание. Я, оказывается, потаскуха, избавившаяся с сынком от ненужной невинности, чтобы теперь попасть к папочке в офис. А нельзя было, минуя сынка, в лесу заполучить папочку? Притвориться и сразу же стать «девочкой» Красинского-старшего. Зачем такие круговерти? Он-то мне зачем нужен был? Облить бы мажора ледяной водой, а лучше фруктовой, чтобы на белой рубашке остались оранжевые следы. Ревнует он, что ли, не пойму?

Молча смотрю на него, прижавшись к зеркальной поверхности. Он тоже молчит. Топчется рядом, с ноги на ногу переступает, скулы будто острее стали, желваки ходуном ходят, глаза мечут молнии, нос почти касается моего. С ума сойти, какой же он темпераментный.

Доказывать, что я не проститутка, а попала сюда случайно, не собираюсь. Да, мы с Димой знали друг друга мало, но неужели у него не возникло мысли, что я «не такая»? Он же видел, как меня трясло после нападения. Привык, что все притворяются? Я не понимаю! Или он решил, что я таким образом ухожу от деспотичных родителей? В его башке это все выстроилось в схему, где я, узнав, что своим постоянным девкам Егор Валентинович дает откуп в виде малосемейки, сбегаю от родителей на собственную хату, предварительно потренировавшись с его сыном? С ума сойти! Оправдываться? За что?

— Я просто прохожу практику в вашей фирме.

— Как удобно, Иванка. И как это у вас будет? Он очень часто уже не сможет — старенький! — усмехается Дима, обижая меня еще больше, его взгляд ползает по моему лицу, ощупывает грудь, плечи, руки, трется о горячую кожу, точно ищет возможности вспыхнуть, разгореться и вскипятить кровь в заледеневших жилах. — Вот почему ты не ответила на мое приглашение, Иванка, заставив ждать полдня! Тебе было некогда, ты развлекалась в компании моего папочки.

Рыкнув, Дима со злостью бьет ладонью по панели над моей головой, заставляя вздрогнуть. Так странно, несмотря на его слова и агрессию, меня захлестывают очень сильные эмоции. Я даже боюсь их. Внезапное сильное влечение к этому фантазеру, привыкшему, что все вокруг покупается и продается, почти мутит мой рассудок.

— Не ожидал от тебя. Вот! — указывает пальцем, выделяя слова, впечатывая их. — Вот от тебя, Иванка! Не ожидал! — горько смеется Дима и отходит.

Он тяжело дышит, агрессивно сжимая челюсть. Я злюсь на него, считаю чертовым психом, но в то же время не могу избавиться от этого странного желания, которое испытываю к нему. Это так невыносимо увлекательно: смотреть на него, слышать, чувствовать. Ненавижу себя за то, что уже завидую девушке, в объятиях которой он утешится сегодня.

Двери лифта разъезжаются, и Дима выходит, бросив меня одну. Я тоже выхожу, хотя понятия не имею на какой этаж приехала.

Мне навстречу бежит Машка. А я не могу сдержать слез, уткнувшись в плечо подружки. Слишком много эмоций и впечатлений. Я так много всего никогда не испытывала.

— Эй, ты в порядке? — Гладит меня по голове Маша. — Как все прошло?

Не могу говорить и, поджав губы, просто киваю.

Глава 7

Я прижимаюсь к Машке как маленький ребенок, потерявший маму в супермаркете.

— Нормуль, Вань, — шепчет подруга, поддерживая. Она, видно, решила, что я из-за перевода так разнервничалась. — Тетки, что там присутствовали, говорят — ты отлично справилась. А эти слезы, они от перенапряжения. Все уже позади. Сейчас до двух досидим и пойдем домой, а завтра… — Вытирает она мои щеки, поправляет волосы. — Завтра вернутся их инфарктно-застрявшие в пробках переводчики, и мы засядем в свою коробку с документами. Ну их в трынду с этими деловыми офисными буднями. Я так за тебя переживала, что аж нажралась чужого печенья.

Смеюсь. Вот за это я и люблю свою Машку, она всегда умеет правильно подбирать слова и поддерживать в трудную минуту. Я улыбаюсь сквозь слезы и киваю, быстро соглашаясь.

— Отличная нынче подготовка у студентов третьего курса, — слышится за нашими спинами.

Мы оборачиваемся, отдельными громкими хлопками мне аплодирует руководитель нашей практики. Надо хоть имя ее узнать, а то неудобно как-то. Она улыбается, чего за время нашего с ней короткого знакомства я еще не замечала.

— Не нужно плакать, ты была очень хороша, несмотря на некоторые моменты. И вообще смотрелась неплохо, по крайней мере, генеральный не вызвал нас, чтобы отругать, а это значит, что все отлично.

— Можно мы домой пойдем? А то Иванка такой стресс получила.

— И я бы с удовольствием пошла домой, но дела сами себя не сделают.

Руководительница идет к своему кабинету. А мы, застыв, так и стоим в коридоре в обнимку.

— Красинский желает видеть тебя на ланче. Черт, вечно этот замок заедает, — скривившись, дергает она ручку.

— А разве ваш переводчик, застрявший в пробке, не приехал уже? — спрашивает за меня Маша.

— Приехал, да только генеральный хочет Иванку. Во! — Толкает она открывшуюся дверь. — Наконец-то. Спускайся вниз, девочка, нас ждут великие дела.

В ресторан я захожу с таким лицом, будто кто-то из моих близких знакомых вот прямо только что умер. Веселый американец машет мне как старой знакомой, а генеральный директор вертепа, в котором я имею честь проходить практику, любезно и очень показательно отодвигает для меня свободный стульчик. Возле себя, естественно.

Я набираю в грудь побольше воздуха и просто абстрагируюсь от всего происходящего. Довольную физиономию Красинского-старшего при моем приближении можно хоть сейчас вешать на рекламный баннер. Ну вот что он ко мне прицепился? Димы, слава богу, за большим круглым столом нет. А то его мнение о том, что я «папина девочка» укрепилось бы еще сильнее. Тоскливо и пусто на душе.

Официантка навязчиво пытается впарить мне суп и жаркое, а я хочу как можно скорее убраться отсюда. Я зла на Диму и его выводы, а еще на саму себя — ведь несмотря на то, что он наговорил, я все равно оглядываюсь и ищу его глазами. На душе неспокойно, он для меня какой-то особенный.

Переводить за столом в принципе нечего, думаю, «как это вкусно» и «можно ли мне воды» они сказали бы друг другу и без моего участия. Но Красинский-старший доволен как кот, нажравшийся сметаны. Часто смотрит на меня, придвигается ближе.

Но вдруг американцу приходит в голову рассказать анекдот, я его перевожу и, скорее ради любезности, чем от накатившей на меня радости, громко и раскатисто смеюсь.

Мой наигранный хохот разрывает тишину пустого вип-зала и, поддерживая мою веселость, Красинский-старший тоже смеется, затем кладет руку на спинку моего стула и, наклонившись к уху, шепчет:

— Отлично, милая, просто чудесно.

Какая я ему милая?! Неужели он не чувствует мою отстраненность? Ведь он же богатый и успешный, должно же у него быть какое-то бизнес-чутье? Или это потому, что Дима ему постоянно вставляет палки в колеса? И ему просто нравится злить сына?

От его комплимента мне становится дурно. Я устала и просто хочу домой. А еще за спиной слышно, что Дима таки появился в ресторане. Ну почему он пришел именно сейчас? Ну какого черта не явился чуть раньше, когда рука его бати еще не лежала на спинке моего стула? Я выпрямляюсь, сажусь на самый край, дышу быстро и глубоко, всем видом показываю, что я не хотела этой близости с его отцом.

— Дмитрий! — машет руками американец, подзывая сына генерального на ломаном русском.

Я не в силах обернуться, будто меня облили клеем и оставили сидеть в таком положении. А его отец, заприметив сына и довольно ухмыльнувшись, раскладывает салфетку на столе, потом снова наклоняется ко мне.

— Налить тебе водички?

— Спасибо, но нет.

— Ну же, Иванка, не будь такой букой, и не стоит стесняться, у них тут вкусная — артезианская.

Я киваю, только чтобы он отстал, и верчу головой в поисках его сына. Последний быстро и решительно пересекает помещение ресторана, успевая поболтать со всем обсуживающим персоналом. Похоже, его здесь тоже любят. Красивый, молодой, богатый и не женатый — немудрено, что официантки буквально из кожи вон лезут, чтобы он остановился и поговорил с ними. Все верят в сказку про Золушку.

Очень сильно нервничаю, потому как прекрасно понимаю, что папаша и я, сидящая рядом с ним, еще больше усугубляем ситуацию. Теперь у Димы сомнений не останется. Сдалось мне так сильно ржать над анекдотами американца? Печаль.

Дмитрий к нам за стол идти не спешит, он застрял на полпути и теперь стоит прямо перед нами, через несколько столов, увлеченно беседуя с рыжей пышногрудой официанткой. По мне, так она страшная и вульгарная, хотя сейчас я понимаю: любая женщина возле него мне будет казаться некрасивой. Ну почему я такая упрямая? Надо было оправдываться, доказывать ему, что между мной и его отцом ничего нет. Может, тогда бы он поверил. Но нет, я оскорбилась и теперь пожинаю плоды своего выбора. Иногда Дима оборачивается и смотрит прямо на нас, затем снова смеется, спрашивая что-то у рыжей. О чем можно так долго беседовать с официанткой? Назначать ей встречу? Спрашивать, понравилось ли ей в прошлый раз? Если я не уйду домой прямо сейчас, я просто сойду с ума от переизбытка чувств и эмоций.

Меня выкручивает от ревности, я не умею играть в эти игры. С единственным парнем — Кириллом — никогда ничего подобного у нас не было. Он приходил ко мне, дарил подарки на праздники, вместе мы смотрели телевизор, и он не пялился в пышное декольте официантки, зная, что я это вижу.

— Дима, ну что ты так долго?! — Снова опирается на мой стул Красинский-старший, как будто специально привлекая внимание. — Мы тебя совсем заждались, — подмигивает. — Хлеба мне не передашь? — это он уже мне, снова наклоняясь непростительно близко.

А его сын увлечен. Он никак не реагирует на зов отца, улыбается, втирая уже совсем красной официантке что-то «очень важное». В зале включают музыку и, как будто дождавшись этого романтичного во всех смыслах момента, Дима кладет свою руку на талию девушки. Дернув к себе, крепко прижимает к своему крупному телу. Что происходит дальше, я не вижу, потому как впиваюсь взглядом в ложку на столе. Мне будто кипятком в лицо плеснули. Даже если он делает это специально, я все равно чувствую себя так ужасно, что аж вздохнуть больно. Он всегда ведет себя так на работе? Это офис или вертеп? Я думала, богатые люди разделяют цирк и бизнес! Избалованный мажор, что с него взять? Так и должно быть, об этом даже кино снимают. Любитель гонок и девочек. Как я могла на него повестись? Дура, тысячу раз дура.

— А хотите батон, Егор Валентинович? — Резко поворачиваюсь я к его отцу. — Не бог весть что, но я уверена — он у вас здесь охренительно вкусный!

Димин отец улыбается, глядя мне прямо в глаза, затем, осмелев окончательно и не обращая внимания на коллег за столом, поднимает со стола мою руку и подносит ее к губам. — Из твоих ручек — все что угодно.

Я, шокированная, растерянная, расстроенная и полностью разбитая, на автомате вытягиваю ладонь, прячу руку под стол и делаю для себя пометку, что международная организация «Астрикс» — самый настоящий притон под руководством развратников.

***

— Вы знаете, у меня практика до четырнадцати часов, и это официально, можно я пойду? — скрипя зубами и косясь на Диму, который только и делает, что следит за нами, умоляю Красинского-старшего отпустить меня.

— Сейчас тринадцать сорок пять, так что еще пятнадцать минут ты моя, Иванка, — двусмысленно шутит Димин отец и снова наклоняется. — А тебя как родители сокращенно зовут?

Он снова оглядывает мое лицо, и все, чего я хочу, — это скривиться и катинно закатить глаза.

— Ива, Иванка, Ваня, Ванька.

— Интересное такое имя. Первый раз встречаю девушку, которую на полном серьезе можно звать Ваней.

Он смеется, пьет воду, ставит стакан возле моей руки, задевая пальцы, откровенно флиртует. Красинский-старший мог бы разговаривать со мной громко, но он опять шепчет, вероломно вламываясь в мое личное пространство. Тем временем к столу наконец-то подходит Дима и, показательно громко скрипя ножками стула, садится напротив. И снова смотрит, да с таким выражением на лице, будто застукал нас с его отцом как минимум голыми и в кровати. Дурак, ей-богу. Ну неужели не видно, что я не в восторге от этого соседства? Или он думает, что я нарочно притворяюсь несчастной, чтобы скрыть наши с его отцом отношения? Господи, я уже запуталась.

Если бы я знала, чем закончится первый день моей практики в крутой и уважаемой фирме, я бы с радостью попила из лужи, чтобы сегодня же попасть в инфекционную больницу.

Дима скалится, весело ему, я смотрю. А я так устала. Я просто хочу домой, пусть лучше родители орут, чем эти двое ненормальных по очереди дергают меня, словно марионетку за ниточки. А еще меня слегка подташнивает. Видимо, нервное перенапряжение и стресс сказываются.

К Красинскому-младшему обращается американец, который, кажется, пропустил половину спектакля и вообще не понимает, что за представление здесь происходит. Он интересуется, почему Дима предпочитает выбрать другого партнера? Чем ему не нравится работать с их фирмой? Дима, в отличие от отца, общается с иностранными гостями напрямую. У него хороший английский, и разбирается он в деталях сделки куда лучше меня. Если бы не его дебильная — не знаю даже как это назвать — ревность, я бы даже восхитилась тем, как ловко он портит настроение американцу.

Батя же продолжает есть, не обращая внимания на ведущиеся у него под носом переговоры. Впрочем, все же не выдерживает.

— Ну-ка, обрисуй мне вкратце. — Наконец вытирает салфеткой рот Егор Валентинович.

Повинуюсь, начинаю быстро переводить. Вскоре завязывается перепалка, и отец с сыном откровенно спорят.

— Смотри сюда. — Тычет Дима в лицо отцу телефоном. — Это устаревшая компания!

— Субординацию соблюдай.

Дима качает головой, снова косится на меня исподлобья. Ну вот сейчас-то я что сделала?

— Связываться с ними, — продолжает Дима, перегибаясь через стол, — это три шага назад. Нам это не нужно! Мы не должны болтаться как говно в проруби, пока наши конкуренты снимают сливки.

— Это надо переводить? — аккуратно вклиниваюсь в их разборки.

— Нет! — шикает Дима.

— Тише, — ласково отвечает Красинский-старший, улыбнувшись.

Да блин, он просто откровенно издевается. Видит, что сын злится, и еще больше ластится ко мне. Интересно, как он догадался, что между нами что-то было? Наверное, слишком откровенно мы друг на друга пялились, а может раньше Красинский-младший не проливал кофе на совещаниях. Они с Димой будто два барана, встретившихся на узком мосту. Никто не хочет уступать. Мне так неуютно. В их глубоком конфликте должны разбираться специалисты, а не я. Уверена, окажись сегодня со мной рядом любой другой человек мужского пола, Дима воспринял бы это спокойнее. И не было бы сцены в лифте. Отец для него как краеугольный камень. Самый первый человек, которого он одновременно уважает, стыдится и местами ненавидит.

Впрочем, и мне не все равно! Я изнываю от ревности, вспоминая, как он прижал ту рыжую кикимору. Кирилла я никогда не ревновала, а тут очевидно, что между нами больше ничего и никогда не будет, но я все равно не могу справиться с эмоциями. Пусть проваливает жать своих официанток с лапочками.

Между тем шоу продолжается. Дима горит, доказывая свою правоту, и, несмотря ни на что, я на его стороне. Доводы сына звучат убедительнее. И именно он вызывает во мне необъяснимые эмоции. Тембр голоса, циничная улыбка и наигранный злой смех — все это цепляет. Внутри что-то взрывается каждый раз, когда я вижу, как Дима смотрит на меня.

В перерывах между разборками он замирает, прищуриваясь и глядя мне в глазах, будто больше за столом никого нет. Убила бы его за то, что он такой невероятно красивый… и эта его горячая, задумчивая темная сторона делает его еще привлекательнее.

— Давайте перейдем в мой кабинет, — строго предлагает отец, швырнув салфетку и резко дернувшись назад вместе со стулом.

Наконец-то, забыв обо мне, вся делегация во главе с генеральным устремляется к лифту, в разъехавшихся дверях которого появляется ушлая молодая женщина. Объявив себя прибывшим на место переводчиком, она активно рвется в бой.

Красинский уже не так весел, как в самом начале. Похоже, он действительно задумался о правильности своего решения. И, покидая зал ресторана, хмурится, сосредоточившись на работе.

Воспользовавшись моментом, я отчаянно бегу к лестнице. Больше никаких лифтов в сомнительной компании.

— Иванка! — окликает меня Дима. — Ты с нами не пойдешь! — приказывает. — Твоя работа окончена.

Обернувшись, смотрю на ямочку на его массивном подбородке, лучше так, чем взглянуть в глаза и снова растеряться.

— Я что, похожа на человека, который собирается с вами куда-то идти? — бормочу, открывая дверь на площадку, с трудом справляясь с бешеным сердцебиением.

Почему бы ему не пойти к черту вместе со своими лапочками и официантками?

— Связаться с моим отцом — худшее, что ты могла придумать!

— Я не пойму, у тебя что, дел нет? Беги скорее, а то там без тебя все решат!

— Как он нашел тебя? — кричит Дима мне вслед. — Или ты сама пришла к нему?

— Не пойму, ты ненормальный или только прикидываешься? — С шумом втягиваю воздух, спускаясь вниз по ступеням.

— Не стоит врать, Иванка. Я его знаю. Он такой милый, только когда получил желаемое и удовлетворился. Вроде как в награду, до следующего «сеанса».

— Думай, как хочешь.

Дима спешит за мной. Странный он какой-то. Обвинениями сыплет, чуть ли не потаскухой зовет, телок лапает и при этом продолжает идти за мной.

— Я и думаю. И все уже для себя решил! — Спускается по ступеням, держась за перила.

— Ну так и отлично! — Запрокидываю голову, встречаясь с ним глазами.

Он на пролет выше, но я его вижу.

— Передай своей рыжей страхолюдине, чтобы красилась поменьше, а то смотреть страшно.

Усмехнувшись, Дима облокачивается на перила.

— Ты здесь практику проходить больше не будешь!

— Это не тебе решать! — огрызаюсь, чувствуя, как от волнения закладывает уши.

— Посмотрим! — Сжимает перила, отталкивается и исчезает из виду.

Оставшись одна, я ощущаю себя абсолютно вымотанной.

***

Покинув высотную стекляшку, я, глубоко вздохнув, наслаждаюсь тем, что наконец-то могу расслабиться. Эта пыточная практика закончилась, и можно пойти домой. Не понимаю Диму, ведь вижу в его глазах интерес, тот, кому все равно, не будет продолжать ругаться на лестнице. Но почему он тогда ведет себя как глупый мальчишка? К чему эта сумасбродная ревность к собственному отцу? Как же все сложно.

— Я так хочу есть. — Поворачиваюсь к Машке, улыбнувшись. — Просто вот слона бы съела.

— Как ты можешь думать о еде, когда в этом здании твой Дима? — хмурится подруга, ставя руки на пояс.

Конечно же, я рассказала — меня просто распирало от переизбытка информации.

— Потому что он не мой Дима и никогда им не будет, и давай уже закроем эту тему поскорее.