Беременна от мажора Мельникова Надежда

Глава 11

После столкновения на дороге я не могу успокоиться и прийти в себя. Внутри будто буря поднялась. Мы уже дома, Машка сбежала на общаговскую вечеринку, а я и Игорь пытаемся уложить Ваську, но со мной что-то не так.

Доктор принес сыну машинку, и задача усложнилась: засыпать ребенок категорически отказывается.

— По-моему, ему нравится, — улыбается Игорь, тихонько закрывая дверь в комнату, где играет Васька. — Кофе сделаешь?

— Ему спать пора. Нарушим режим, Машка меня потом прибьет.

— Няня Маша и ее строгие правила.

— Точно.

Игорь улыбается и тянется к моим губам. Я отвечаю, но не так активно, как обычно. Будто сама не своя. А он нежен. У Игоря есть очень хорошее качество — он невероятно отходчивый человек. Вот я могу с продавщицей в магазине повздорить и еще полдня переживать, не в силах отпустить произошедшее. А мой доктор уже и не помнит, как унизительно мажор гонял задом по улице его старенькую «ладу». Наверное, поэтому ему пророчат великолепную карьеру: все-таки доктор должен относиться ко всему проще и не переживать по пустякам.

Отвернувшись к плите, я достаю турку и пачку кофе.

— Не слишком ли поздно для подобных напитков? Может, чаю или компот? Сварила Василию с черной смородиной и яблоками.

— Ну уж нет. Я буду кофе. Мне еще полночи про глазное дно читать. Босс дал задание изучить кое-какую тему, тогда, возможно, допустит к одной очень интересной плановой операции завтра утром, — подмигивает мне.

Затем встает со стула, поворачивает меня к себе и, пока на плите закипает пузырящийся коричневый напиток, снова пытается поцеловать. Обычно я реагирую, но сейчас из тела все никак не уходит трясучка. Как будто нет желания и настроения. Какая-то злость необъяснимая клокочет внутри, затмевая разум.

— Устала? — улыбается Игорь, отпуская мои губы и очерчивая ладонью контур лица. — Напереводила столько, что даже у меня мозги в кучку.

Кивнув, улыбаюсь. Врать нехорошо, но я не хочу говорить, что меня вывела из себя встреча с богатым бараном на желтой машине, как и не хочу объяснять, что он отец моего сына. Ни к чему это Игорю.

Авраменко садится на место и послушно ждет свою чашку. Я изо всех сил стараюсь вести себя нормально, то есть как обычно. Из кожи вон лезу, чтобы все было как всегда. Наверное, даже чересчур активно шучу и смеюсь.

И, провожая Игоря, льну к нему всем телом, запуская руки в волосы. Но все равно внутри пульсирует непонятная вибрация. Меня будто к току подключили, и я дергаюсь, не в силах остановиться. Вот нет покоя, и все. Хоть кол на голове теши.

Васька засыпает на ковре, в обнимку со своей новой машиной, я аккуратно беру его на руки и отношу в кроватку.

Принимаю душ, залезаю под одеяло. Долго кручусь и не могу заснуть. Пихаю подушку то под правый бок, то под левый. Этот стресс не отпускает. Зачем я его встретила? Какого черта он пришел на выставку Каругова? Случайно или специально? И что за чушь он кричал Игорю?

И когда я наконец засыпаю, мне снится сон. Очень яркий, реалистичный и красочный.

Будто бы я слышу рев мотора, вижу взлетающую комьями из-под колес землю. Гонка набирает обороты. Машины несутся с сумасшедшей скоростью. Та, что идет первой, — желтая, яркая, с цифрой семь на боку, заляпанная грязью — взлетает на гору и с шумом срывается вниз, погружаясь в жижу размякшей проселочной дороги. На повороте ее заносит, но она снова подпрыгивает, ловко выруливая из трясины внедорожья. Это так необычно, так ярко, так далеко от общепринятой суетливой жизни, где простые люди спешат на работу. Адреналин, кровь кипит. Я непроизвольно болею за желтый спорткар, не хочу, но барабанная дробь в сердце не оставляет мне выбора.

Лидирующая тачка прибавляет газу, едва избегая столкновения с деревом, и, сдирая красную ленту победителя, пересекает черту финиша. В конце ее заносит, она крутится, устраивая грязевой фейерверк. Мотор глохнет и к машине бегут девочки в розовых и салатовых купальниках.

А я смотрю на это как завороженная, стою чуть вдалеке от ликующей толпы. Я понимаю, что сплю. И хочу проснуться, потому что мне не нужен этот сон. И тот, кто нагло выходит из машины, тоже давно не нужен. Я пережила это. Но все равно стою, словно вкопанная.

Красинского-младшего обливают пузырящимся напитком, и он с довольной физиономией позволяет длинноногим красоткам вешаться на него. Но при этом он надменно осматривает толпу, безошибочно выискивая меня.

Нет! Ни за что! Мне нужно бежать, но я не могу, ноги будто приклеены. Кидаться в тот же колодец, когда только-только выкарабкалась из него? Увольте.

Три брюнетки приклеиваются к нему, будто рыбы-липучки, он снимает их руки со своей шеи и продолжает смотреть на меня. Чертовы мурашки. Я хочу отвернуться, но тело во сне по-прежнему меня не слушается, даже голова не своя — чужая. Я будто вижу все со стороны.

Он прорывается сквозь толпу и подходит ко мне, сразу же целует, дерзко засасывая нижнюю губу. Теплая рука по-хозяйски ложится на талию. Я ненавижу его, но мне так приятно. Так хорошо.

— Прости меня, я должен был поверить, что это мой ребенок, — шепчет Дима во сне, вымаливая прощение и одновременно соблазняя. — Обязан был хотя бы попытаться.

Жадно кусает мой рот, издеваясь над губами.

Не хочу, но балдею от его развязного поцелуя. Люди смотрят на победителя, а Красинский ласкает меня на глазах у всех.

— Когда я вижу тебя, во мне что-то ломается. Ты не такая, как все. Это удивительно.

Не верю ни единому слову, пытаюсь оттолкнуть, но он срывает все мои внутренние оковы. Я будто растворяюсь в нем. Он так пагубно действует на меня. Толпа ревет, а я беспомощно плавлюсь в его объятиях. Чувствую себя желанной. Оторвавшись от моих губ, он улыбается мне и, подхватив на руки, несет в сторону небольшой деревянной хижины.

Ну почему я не могу ему сопротивляться? Я пытаюсь сказать, чтобы он поставил меня на место, но губы будто слиплись, а по венам течет страсть, а не кровь.

Дима нагло стягивает с себя кожаную куртку и белую майку, ослепляя своим идеальным торсом. Совсем не желаю, но не могу перестать пялиться на рельефную спортивную фигуру и неповторимый цвет кожи. Не хочу, но, когда он подходит ближе, непроизвольно кладу руку на его твердый упругий живот. Вижу литые мышцы и блестящее от загара тело. Дима принадлежит сейчас только мне и, осознавая это, я вздрагиваю от вожделения.

Ненавижу его, никогда не прощу, он предатель. Я понимаю это даже во сне.

Ничего личного. Просто красивое мужское тело. Так ведь бывает? Этот сон надо прекратить, скорее проснуться, но мне так нравится ощущение бархата под пальцами рук.

— Иванка, ты такая сладкая. Ты ведь простишь меня?

Домик, пропахший натуральной древесиной, такой уютный и романтичный.

— Твой доктор — торопыжка в постели, не так ли, Иванка? Скажи, что тебе с ним не нравится? Он ведь не смог сделать так хорошо, как я сумел всего за один раз, так ведь? Лапочка, все просто: ты видишь этот сон, потому что хочешь этого в жизни и не можешь ничего поделать.

Я отчаянно мотаю головой, но он снова находит мои губы.

Быстро раздевает, открывая для меня особенный мир. Не хочу этого, но не могу проснуться. Против воли ощущаю, узнаю, вкушаю запретное удовольствие. Дима страстный и сильный. Ток пробегает по телу, реагирую на каждую ласку.

Красинский сгребает в кучу мои волосы, разворачивает меня спиной, утыкая лицом в дубовый стол… Не могу остановиться. Будь он проклят!

С этим богатым козлом я по-новому ощущаю свое тело. Вот почему он так быстро заделал мне ребенка. С ним я другая: свободная и горячая.

— Чувствуешь, Иванка? Три года прошло, а ты по-прежнему моя. Простишь, и я сделаю это с тобой по-настоящему.

«Ни за что!», — хочу заорать, но получаются лишь стоны.

Ну почему этот невыносимый и ужасно сладкий сон никак не желает заканчиваться? Я плыву на волнах удовольствия, постепенно срываясь в самую бездну. Дима смеется и не щадит меня. Почувствовав, как дрожат мои колени, начинает все сначала.

— Моя лапочка!

Я так хочу, чтобы сон поскорее закончился.

Я так не хочу, чтобы этот сон заканчивался….

Резко просыпаюсь, оглядываюсь по сторонам, понимая, что я у себя дома, в темной комнате, где от ночника струится приглушенный желтый свет. Я тру вспотевший лоб и, собрав себя в кучу, сползаю с кровати. Этот сон был настолько реалистичным, что я до сих пор горю во всех местах.

— Чтоб ты сдох, Красинский! Надеюсь, я больше никогда тебя не встречу! — тяжело дышу, пытаясь угомонить пылающее тело и затуманенное сознание.

***

Владимир Иванович дал мне задание перевести несколько страниц документации, и я упорно стараюсь работать, но вместо этого возвращаюсь мыслями к тому, что произошло вчера, и к своему ужасному, отвратильному, вульгарному сну. Это ж надо?! Как такое бесстыдство родилось в моей голове? Не пойму, почему он на меня так пялился? Три года не нужна была, а тут приспичило, да еще и на парня моего наехал.

— Дурак недоделанный, — произношу вслух, щелкая по клавишам и быстро набирая текст. — Какого черта именно сейчас? Да нагло так, как будто имеет право. Что он вообще от меня хочет?

Нас в кабинете трое, но две другие сотрудницы сидят за столами в наушниках, поэтому я разговариваю с экраном компьютера. Хотя, возможно, и не стоит: подумают — сумасшедшая, и Владимиру Ивановичу донесут.

— Иванка. — Заглядывает в кабинет Каругов, просунув голову в дверную щель. — Ко мне в кабинет, там сейчас иностранная делегация ожидается, из Великобритании, плюс из «Астрикса» пришли.

— Из «Астрикса»? — Выпучив глаза и запнувшись, не на шутку пугаюсь и почти вываливаюсь из кабинета.

Я все утро гоняла злость из угла в угол, вспоминая Красинского, и накликала беду. Сюда-то он зачем приперся?

— Да, — спокойно отвечает босс.

— А зачем им «Агрохим»?

— Иванка, ты как будто вчера родилась. Чем шире в нашу жизнь входит технический прогресс, тем больше внимания уделяют люди здоровому образу жизни и здоровому питанию. И тем очевиднее становятся выгоды тепличного бизнеса, обеспечивающего народ свежими овощами круглый год. При грамотном подходе к делу он остается рентабельным, даже несмотря на все возрастающую конкуренцию в этой сфере. А какой тепличный бизнес без нас?

— Без наших какашек?

— Без наших удобрений.

Босс у меня человек простой и шутки понимает, поэтому реагирует на мою остроту нормально.

— Они же программами занимались? — уточняю, нахмурившись.

— Расширяют бизнес, пробуют себя в других отраслях. Да какая, в самом деле, разница, главное, что платят.

— А может, Люда переведет? — Торможу я у лифта — вдруг там Красинский-старший — меня аж тошнит от страха.

Три года счастливо жила, Ваську своего растила. Было тяжело и выматывающе, но хотя бы без этих двух идиотов. А теперь прям навалилось.

— У Люды своей работы полно, а у тебя только три письма, и потом — ты в синхронке лучше.

— Ладно.

Это моя работа. Потом не факт, что я имею отношение к его приходу.

— Но только вряд ли Егор Валентинович Красинский будет рад видеть меня. Я у него практику проходила, и он меня, мягко говоря, недолюбливает.

Решаюсь рассказать все как есть. Ну почти все. А еще я родила ему внука, но дети от нищенок ему не нужны. Или нужны, но без самих нищенок. Опять этот липкий, пронизывающий страх. А вдруг заберут у меня Ваську? Можно же и службу опеки купить, и суд, господи ты боже мой. Придумают, что я алкоголичка или плохая мать, свидетелей притащат.

— А там Красинский-младший, так что нечего бояться. Он три года в Лондоне провел.

— О нет! — вылетает само собой.

— Ну чего ты, Иванка? Мы с ним вчера на открытии галереи разговорились и сразу же решили замутить общее дело. Парень толковый и сговорчивый, не то что его отец. Вечно в позах и с двойным дном.

Да уж, действительно. Нечего бояться. Только ноги не идут. Может, потерять сознание? Скажу, что давление упало. Изображу сердечный приступ. Прогуглю, как выглядит человек при отеке Квинке, и сыграю в лучших традициях школы-студии МХАТ. Все что угодно, лишь бы не видеть этого человека.

— Он три года в Британии прожил. По слухам, отец сослал. Так он опыта набирался, сейчас вернулся и здесь свой бизнес планирует строить.

— И что он там делал? — выдавливаю жалким, писклявым голосом.

Лифт закрывается, и мне становится душно. Не хочу его видеть, особенно после дорожного представления. Даже если вчера он столкнулся со мной на выставке случайно, то сегодня притащился уже явно специально, жук-огородник. Громко выдыхаю. Ну почему в лифтах не предусмотрены окна? Я бы вывалилась ненароком.

— Понятия не имею, что он там делал. Картофель и сахарную свеклу выращивал, — смеется Каругов, пожимая плечами. — Знаешь, сколько пахотных земель в восточной Англии? Это я шучу. Ему нужны мы, и это главное. Приехал и сразу к нам, минуя конкурентов. Ну классно же, Иванка Игоревна?

— Очень.

— Ну вот. У тебя лицо счастьем должно светиться. Сейчас же сотри эту кислую физиономию. Нас ждут великие дела.

Натягиваю искусственную улыбку и скалю зубы. До конференц-зала десять шагов, а у меня как будто гири к ногам привязаны. Хочется содрать пиджак, блузку и юбку, которая кажется еще уже, чем до этого. Невыносимо жарко внутри.

И когда мы уже почти заходим в комнату, Каругову звонят, и он отступает, разворачиваясь обратно в коридор. О ужас! Я остаюсь одна в раскрытых дверях. Бежать поздно и глупо. Ни за что не покажу, что нервничаю.

В зале, кроме Димы, никого нет. Все остальные не успели прийти? Или куда-то свалили? И если бы не Владимир Иванович с его мобильником, можно было бы пережить эту встречу спокойно. Но начальник смылся, а за огромным столом, вальяжно развалившись в кожаном кресле и нагло щелкая колпачком ручки, сидит Красинский-младший. Увидев меня, он расплывается в довольной улыбке и смотрит очень внимательно и цепко.

Откуда такая радость? Мы расстались практически врагами, он психовал, обзывая меня продажной девкой. Подозревал в связи с отцом, считал, что я забеременела от папочки, а теперь радуется нашей встрече? Еще и парень мой ему мешает. Может, головой в своих ЛАндонах стукнулся? Или паук какой импортный укусил за задницу? У них там совсем другие насекомые, может, их яд галлюциногенный? Или гены отца добрались и до его головки?

Видеть его не хочу! Невыносимый, бешеный, больной на голову, привлекательный придурок. Последнего не отнять. Сегодня на нем идеально сидит дымчатый костюм с рубашкой и галстуком глубокого серого цвета. Не знаю, куда смотрит «Хьюго Босс», такая рожа пропадает, мог бы стать глобальным амбассадором. Сердце стучит, словно бешеное, легкие раздуваются как кузнечные мехи, а ноги гудят от напряжения.

— Привет, лапочка, — игриво усмехается Красинский, наклоняя голову к плечу и разглядывая меня, будто я медом намазана.

Я молчу, в ответ не улыбаюсь. У нас деловая встреча.

— Не пугайся, детка. Заходи в мою большую клетку, — шутит Дима, нахально прогуливаясь взглядом по моему телу.

***

Поверить не могу, что снова слышу это слово: «Лапочка». Дима посмел назвать меня лапочкой. Через три года, во время которых я растила нашего сына, после того, как по сути кинул с ребенком на руках. Если раньше я оправдывала его, искала причину, даже где-то понимала, что во всем виноваты токсичные взаимоотношения с отцом, то после тех трудностей, через которые я прошла… Я просто не хочу слышать его голос.

— Дмитрий Егорович, я так понимаю, вы говорите на русском языке, и в переводчике, общаясь с вами, Владимир Иванович не нуждается. Иностранной делегации я здесь также не вижу, из чего делаю вывод: вы с моим боссом прекрасно справитесь без меня.

Развернувшись, я иду к двери, но, дернув за ручку, понимаю, что она заперта. Пытаюсь снова и снова.

— Это что, черт возьми, значит?

— Не волнуйся, лапочка, я просто попросил твоего босса оставить нас наедине ненадолго.

Это выводит меня из себя. Не ожидала от Каругова. Хотя?! Почему нет? В бизнесе главное — деньги.

Дима, улыбнувшись, медленно встает из-за стола. И идет ко мне.

Я не боюсь его, как отца. Не думаю, что он нападет на меня или сделает что-то против моей воли. Но меня напрягает даже просто быть с ним в одном помещении, разговаривать, смотреть глаза в глаза. Мне неуютно.

— Меня зовут Иванка Игоревна Александрова, я ваш переводчик. Если есть еще какие-то просьбы или вопросы касательно сделки или бизнеса, я к вашим услугам. Пожалуйста, обращайтесь ко мне только по имени-отчеству.

Дима все ближе. Я чувствую губительный аромат его туалетной воды. Он снова улыбается. На этот раз как будто нежнее, игриво приподымает правую бровь.

Он смотрит на меня таким проникновенным взглядом, что мне становится не по себе. Сердце предательски екает.

— Давай так, Иванка, если ты забыла меня и ни разу не вспоминала, то я озвучу причину своего появления, и мы перейдем к решению наших проблем.

Причину? Да пошел он к черту. Мне неинтересно. Случайно встречаюсь с его карими глазами. Они горят весельем.

— Дмитрий Егорович, как я понимаю, со зрением у вас все в порядке. И вы успели заметить, что у меня есть мужчина. То, что между нами когда-то было, давно поросло травой. И, честно говоря, я вообще не понимаю, почему вы сейчас вдруг вспомнили о моем существовании? Так что давайте сразу же перейдем к решению наших проблем. — Убираю я руки за спину, потому что просто не знаю, куда их деть.

Он стоит прямо передо мной, и я изо всех сил стараюсь не отводить от него взгляда. Я смогу. Он мне никто.

Широкие плечи, безупречное телосложение, невероятно чувственная линия губ.

— Знаешь, как это называется, Иванка? — Наклоняет он голову, заставляя смутиться. — Ты врешь обоим парням, выдавая заранее задуманную программу сквозь зубы.

— Мы перейдем когда-нибудь к делу?

— Думаю, Игорек всегда был честен во всем и старался дать тебе то, что ты хочешь.

Мне это не нравится. Внутри все звенит, напрягаясь как струна. Почему он говорит о моем парне, и откуда ему известно его имя? А еще невыносимо смотреть на него. Как же они с Васькой похожи. Улыбка, цвет глаз, волосы, ямочка на подбородке, и даже голову мой сын наклоняет совсем как отец. Они так сильно напоминают друг друга.

— Я знаешь, что думаю: ты солгала ему, Иванка. Соврала, что было хорошо, когда вы впервые были близки, еще раз — когда он остался до утра. Соврала, когда он признался тебе в любви. Выпивая каждый раз, Иванка, когда ты лжешь самой себе и Игорьку, можно потерять сознание. Я видел вас вместе — это безнадежно. Я ненавижу людей, которые сомневаются в отношениях и тянут их. Я терпеть не могу девушек, врущих милым парням, используя их ради безопасности и комфорта.

— А еще продажных, — киваю, вспоминая наши разговоры, когда я забеременела.

— Да, продажных тоже.

— Таких, как я! — резко обрываю его.

Не стоит выдавать эмоции, но почему-то не получается. Дима не отвечает. Он молча отходит в сторону, откидывается на стену, задирая подбородок и глядя на меня искоса, совсем как тогда, в лесу. Это иголкой колет внутри. Он о чем-то думает. А на меня, как голодные волки на затравленного, беззащитного зайчишку, набрасываются воспоминания.

— Давай перейдем к делу, — продолжаю разговор, не дождавшись его ответа про мою продажность и отношения с его отцом.

— Еще три минуты, Иванка. — Смотрит на часы на стене и снова улыбается.

— Откуда ты знаешь имя моего мужчины?

— Я много чего знаю, Иванка.

Меня прошибает насквозь и больше не трясет, скорее, выворачивает от злости. Три года он жил сам по себе, а тут ему вдруг срочно понадобилось общаться со мной. Он не стал делать тест ДНК, хотя мог бы, и просто ушел от нас с Васей, да еще обвинил меня черт знает в чем, а теперь говорит все эти вещи. Он вообще в своем уме?

И мою плотину прорывает. Кто такой этот Красинский, чтобы осуждать мои отношения с Игорем?

— Твое поведение, Дима, заставляет меня твердо поверить в то, что ты не изменился. Ты по-прежнему избалованный и травмированный папочкой мажор, который вроде бы и пытается залатать семейную лодку, не давая отцу кидаться на бедных девочек, но между тем верит в любую чушь, которую тот преподносит ему на тарелке с голубой каемочкой. Ты здесь, чтобы лгать и манипулировать, Дима. Чтобы почувствовать, что у тебя больше власти надо мной, чем у моего парня, потому что когда-то ты настолько вскружил мне голову, что я подарила тебе невинность и отдалась в первый же день знакомства. Очевидно, ты знаешь: у Игоря нет богатого отца, фирмы и желтой тачки. И по этой же причине устраиваешь перед моим парнем цирк на дороге, намеренно ведешь себя так, будто владеешь мной. Просто, чтобы расстроить его. У меня нет повода верить чему-либо из того, что ты говоришь, в принципе, поскольку у тебя разговоры расходятся с делами.

Ему неприятно, я это вижу, но он все равно улыбается.

— Игорек сам виноват. Если бы бывший моей девушки наехал на меня и мою тачку, я бы вытянул его из машины и втащил как следует, но никак бы не стал давать заднюю, уступая дорогу.

— Он понятия не имеет, кто ты.

— Это неважно.

Он отрывается от стены и идет прямо на меня. Я стою, затаив дыхание.

— Он слабак, и ты это знаешь.

— Ты мог бы просто подойти ко мне и узнать, как дела. Но ты не изменился. Решил за нас обоих. Преследуешь меня, напросившись на этот контракт. Дразнишь моего парня. Пытаешься заставить меня пожалеть о моих нынешних отношениях, стыдиться их. Хотя вообще-то это не твоего ума дело.

— Я просто хочу…

Дима не успевает договорить, и в зал, треща по-английски, начинают заходить иностранные гости. За ними спешит Каругов, он ведет себя как ни в чем не бывало и делает вид, что открыть ключом дверь в комнате, где вообще-то уже были люди, — это в порядке вещей.

Дима замолкает, отходит от меня и садится рядом с Владимиром Ивановичем.

Я опускаюсь напротив них. Мы с Красинским оба напряжены и обеспокоены, дышим учащенно, с короткими паузами между вдохами. Этот гад меня раздражает, но я не перестаю смотреть на него. Так же, как и он все еще смотрит на меня. Деловая встреча начинается. И это ужасно несправедливо, потому что очевидно, что даже спустя все это время, боль, неприятности, стрессы и горести, химия между нами не угасла.

***

Когда дело доходит до работы, Дима моментально меняется. Он становится серьезным и собранным. Он спорит с иностранными гостями, перечит моему начальнику. Я не успеваю за ходом его мысли. Наблюдаю за их перепалкой, как за игрой в пинг-понг.

Иногда он поднимает на меня глаза — я стараюсь реагировать спокойно и не дергаться.

Этот наглец взбудоражил мою жизнь, спутав мне все планы. У меня все было решено и все было нормально. Так нет, приперся доказывать, кто здесь главный.

Словно пьяная и немного одуревшая от переизбытка эмоций, плавно поднимаюсь из-за стола и депортируюсь в коридор. Там, где нет его, там — безопасность.

— Владимир Иванович, я хотела бы выразить свое искреннее негодование по поводу того, что вы закрыли меня с мужчиной в конференц-зале. Вы знаете, что это статья? Незаконное лишение свободы наказывается ограничением свободы на срок до двух лет, либо принудительными работами на такой же, либо арестом до нескольких месяцев, либо…

Каругов меняется в лице. А я люблю передачу «Суд идет!»

— Хахах, Иванка, ну ты как себе это представляешь? Чтобы я, да устроил тебе нечто подобное? Я что, совсем дурак?

Я теперь уже и не знаю, что именно представлять на его счет.

— Не знаю, Владимир Иванович, но еще раз такое повторится, и я не только положу заявление на стол, но и напишу бумагу, куда следует.

— Иванка, глупости все это. — Приобнимает. — Случайно запер. Не тот уже, полтинник перешагнул. Прости старого дурака.

Понимаю, что врет. Молчу. Когда я стала такой уверенной и хладнокровной? Когда научилась принимать удары судьбы в одиночку? На моем перекошенном злостью лице прямо-таки написано большими грязными буквами желание уволиться сию секунду. Но где я заработаю такие деньги?

Понимаю, что Дима идет за нами. Когда, обернувшись, случайно смотрю на него, я не просто вижу его или думаю о нем, я чувствую его всем своим существом. В этот момент я раздражаю сама себя.

На первом этаже в холле меня уже ждет Игорь. Сегодня у него не было операций, о чем он сообщил мне в мессенджере. Я люблю его милые послания с пожеланиями доброго утра и спокойной ночи. Попадая в объятия своего врача, я успокаиваюсь. Все будет хорошо. Мажор перебесится и вернется к своим двухметровым разукрашенным лапочкам, будет и дальше выбирать из них наименее продажную.

— Как прошел твой день? — Поглаживая меня по спине, Игорь забирает у меня сумку и пакет.

По традиции, когда Игорь встречает меня с работы, мы вместе заезжаем в магазин и покупаем все необходимое.

— Опять была иностранная делегация.

— Все никак не отстанут от ваших удобрений. Иванович — молодец, весь город скоро перейдет на вашу продукцию. Крутится мужик как может. Может, суши закажем?

Я тоже обнимаю его, и вместе мы идем к выходу. Игорек очень интересный, хороший, и мне с ним спокойно. Такой не обманет, не обидит и никогда не предаст. А уж если я забеременею — тут же женится, не оскорбив меня домыслами, что этот ребенок от другого мужчины.

На улице холодный воздух обдает мои щеки, легкий ветерок подбрасывает вверх волосы. Я улыбаюсь заходящему вечернему солнцу и, когда, зажмурившись, позволяю Игорю вести меня к машине, понимаю, что возле нее есть кто-то еще.

— Доченька! — произносят они одновременно.

И солнце тут же тухнет, а ветер кажется противно цепким.

Первое время меня мучила совесть. Я так сильно страдала, уговаривая себя, что, бросив их, поступила правильно, но спустя несколько месяцев они сами пошли на контакт со мной. Пытались шантажировать, угрожать, потом умолять и плакать. Постепенно я научилась жить сама и теперь понимаю, что простить их означало бы сделать шаг назад в саморазвитии. Они хотели убить моего сына, чтоб засунуть меня обратно под колпак своего контроля. Я не смогла этого принять и вряд ли когда-нибудь смогу.

Моя мама, как и всегда, сжимает в руках ридикюль. Отец обнимает ее за плечи, они выглядят отлично: собранной командой, которую ничем невозможно разрушить. Флаг им в то самое место. Не могу заставить себя простить и не буду.

— Игорь, познакомься, это мои родители.

Мой доктор немного теряется и, запустив пятерню в волосы, тоже улыбается.

— Какое совпадение. — Нарочито любезно тянется пожимать руку отец. — Я тоже Игорь, только Сергеевич.

— Родители? Я почему-то подумал, что ты сирота, — выдает Игорь, не подумав.

У него бывает.

Руками он ничего не делает, прежде чем не обдумает каждое свое движение, а вот языком — иногда да. Впрочем, бледнеет только мать. Отец как будто согласен, а мне… Наверное, мне уже все равно.