Тайна родной крови Болдова Марина

Глава 24

– В России?! Но, папа, как?! – Михаэль во все глаза смотрел на разволновавшегося отца.

– Да, теперь уже нет смысла молчать. Это ваша с Анкой сестра. Это точно. Но я не понял, почему пропала?

– Этот русский следователь сказал, что ее увезли на машине.

– То есть украли? Зачем?!

– Я не знаю, папа, – в голосе Михаэля слышалось раздражение. – У тебя была там другая женщина? А мама? И ты никогда не рассказывал, почему вы уехали из России.

– Это мое прошлое, Миша. Я, наверное, должен был вам с Аней давно рассказать…

– Почему же молчал?

– Думал, все осталось там, в России. И не нужно об этом вспоминать. Больно… Мы с отцом и мамой Зосей жили в Москве. Только я долго не знал, что мама Зося – не моя родная мама, а сестра моего отца. Твой дед, мой отец Виктор Хмелевский, был вором. Вор в законе – он не имел права иметь семью. Вот и записали меня сыном Зоси.

– Да кто же такая эта Зося? Почему я никогда о ней не знал, не видел ее, если она такой близкий нам человек?

– Потому что, повторю, я только семь лет назад узнал, что она жива! Еще когда я был ребенком, отца посадили за ограбление, он не дожил до суда. Чуть позже арестовали и маму Зосю, его родную сестру, которая меня воспитывала. За хранение краденого. Она тоже умерла в лагере для заключенных.

– Ничего пока не понимаю… как же она оказалась жива? И как ты оказался в Польше?

– Поляки всегда держались друг друга. Там, в России. И не очень любили советскую власть. Мне кажется, я всегда мечтал уехать. Но это было невозможно в то время. После ареста отца и мамы Зоси меня отправили в детский дом. Пробыл я там недолго. Через год меня усыновили дальние родственники отца. Вот почему я сохранил фамилию Хмелевский. Жил, учился, как все советские дети. А в Польшу нам удалось выехать только в девяностых. Я уже был женат на вашей матери, Анне. Но любил другую. Нашу с Анной одноклассницу Эльзу Шторм.

Она нравилась всем, до того была красива и независима. Мы и встречались втроем – я, Анна и Эльза. Только на выпускном вечере я вдруг понял, что у меня есть соперник – застал ее целующейся с нашим физруком. Я даже не пытался поступить в институт, ушел в армию. Анна с Эльзой стали студентками. Когдавернулся, опять началась эта странная дружба втроем. Ваша мама была крайне порядочным человеком, она никогда даже словом не обмолвилась, что Эльза, как у нас тогда говорили, «пошла по рукам». Я решил жениться на Анне, но тут вдруг Эльза стала проявлять ко мне повышенное внимание.

– И ты стал с ней спать, папа? Бедная наша мама! – Михаэль с упреком посмотрел на отца.

– Да. Я был, как говорят русские, на седьмом небе от счастья.

– Почему же ты на ней не женился?

– Эльза не хотела. Она почти пять лет «таскала» меня из рая в ад и обратно, держа на коротком поводке. Как говорила ваша мама, от меня остались только глаза и тощее тело. Анна всегда была рядом, за что я благодарен ей безмерно до сих пор. И именно Анна удержала меня от самоубийства, когда Эльза однажды объявила, что вышла замуж и покрутила перед моим носом кольцом на пальце. Эльза уехала с мужем в Белоруссию, а я сделал предложение Анне. Я долго еще был «болен» Эльзой Шторм, почти не прикасаясь к Анне. Ждал Эльзу. А ваша мама ждала меня. Наш брак мог бы считаться фиктивным, если б не ее любовь. Только года через два у нас сложилась семья. Но детей нам бог долго не давал.

– А твои приемные родители?

– Я вернулся из армии практически к похоронам папы Яна. Мама Клара пережила его на несколько лет. Перед смертью она рассказала мне о последнем деле отца – ограблении московского коллекционера Савушкина. И о том, где хранятся ворованные ценности. И взяла с меня слово, что, как только будет возможность, уеду в Польшу. Анна тоже мечтала об эмиграции. Но я не торопился. Отец Анны был готов нам помочь, работа в МИДе давала такую возможность.

– Так вот откуда такое поместье! Как же вам удалось перевезти золото через границу?

– Это отдельная история. Вся организация нашего отъезда целиком была на родителях Анны. Коллекция камней, украшения и яйцо Фаберже – главное ваше с Анкой наследство, как мы решили с вашей мамой, – вывезли с дипломатической почтой. А я до последнего дня все чего-то ждал. Наверное, возвращения Эльзы, – Казимир отвернулся от сына, чтобы скрыть слезы.

– Папа! Как ты мог, она так унизила тебя!

– Да. Я очень виноват перед Анной, очень! Практически все документы были оформлены, мы сидели на чемоданах, когда Эльза вернулась в Москву. Она была прекрасна! В это время ваша мама была беременна первенцем. Беременность протекала тяжело, сказывался возраст и не совсем крепкое здоровье. Она никогда не была красива, а в это время особенно. Я не оправдываюсь, нет! Я корю себя всю жизнь за этот свой безумный и подлый поступок. Но понимая, что дороги назад нет, и через два месяца мы уедем из страны навсегда, я вымолил одну встречу у Эльзы. Лишь одну ночь и половину следующего дня. После я попрощался с ней и попросил, чтобы она не приходила к нам до нашего отъезда. Мы уехали в положенный срок.

– Отчего умер наш старший брат?

– Наверное, виноваты в этом мамино постоянное волнение и дальняя дорога. Роды были тяжелыми. Анна еще накануне отъезда чувствовала себя плохо. Была подавлена, больше молчала. Мальчик умер сразу после рождения.

– А потом родились мы с Анкой…

– Да. Вторая беременность Анны стала для нас подарком небес! Никто не думал, что она умрет, дав жизнь Анке и тебе. Все шло нормально. Но в последний момент из нее будто ушли все силы. Она даже не успела посмотреть на тебя, только на Анку…

– Папа, когда я тебе сообщил о смерти Анки… ты как будто не удивился… прости…

– Ах, да… Предсказание цыганки. Очень давнее: «Твоя младшая дочь умрет нелепой смертью…» Я тогда еще подумал, что будет у меня еще одна дочь – у нас жила Ника, правда, о детях мы с ней не заговаривали… А выходит, Анка-то как раз и младшая, а старшая – Катя, моя дочь от Эльзы, – со слезами на глазах ответил Казимир Хмелевский сыну.

Глава 25

Шустов смотрел на руку матери, трясущую пузырек с валерьянкой над хрустальной рюмкой. Рядом, на мельхиоровом подносе, покрытом салфеткой с ручной вышивкой «крестиком», стоял хрустальный же стакан с водой. Его бесило это лелеемое матерью наследие предков: прабабка вышивала салфеточку, графин-то разбился, а вот рюмочка да стаканчик… Все сопровождалось ностальгическими вздохами и слезой из-под густо накрашенных ресниц. И молящими о помощи взглядами, бросаемыми матушкой на фотографию бабки и деда. Вот, мол, внучек ваш какой…

– Дед Арсентий в гробу бы перевернулся…

– Мам, не начинай, – Шустов равнодушно наблюдал, как мать проливает капли жидкости мимо рюмки.

Пришлось ей сказать. И о проигрыше, и о жене. Известие, что Катя пропала, пропустила мимо ушей, но на слове «деньги» ее заклинило. Даже не спросила – сколько? Потеря хотя бы ста рублей, отданных невесть кому, уже была катастрофой. И не потому, что денег у нее не было. Мать была патологически жадной. Он знал это, но знал и то, что лишь она сможет решить проблемы с долгом Кащею.

Он слушал ее причитания, восстанавливая мысленно момент, когда увозили Катю. Нет, его Борин не сможет подтянуть к этому делу. Хотя он, Сергей, мог бы помочь… Нет, не так. Расскажи он о той встрече… Но тогда – соучастие!

…Мужик этот понравился сразу – лишь только присел за игровой стол в клубе и небрежно пододвинул к центру столбик фишек. Тонкие пальцы, на среднем – золотая печатка. Что не новодел – старина, Сергей определил сразу. Он видел его здесь впервые. Видимо заметив откровенно любопытный взгляд Сергея, тот ему кивнул, словно приглашая к знакомству. А он почему-то смутился и даже застыдился. Несвежей, хотя и дорогой рубашки, обрезанных кое-как под корень ногтей и сиротливо лежащей возле «столбика» мужика единственной своей фишки. Пришлось сделать вид, что пристально наблюдает за шаффл-машиной. Конечно, он выиграл. Почему-то был уверен в этом с самого начала, ставя эту фишку. С фразы «вы принесли мне удачу, молодой человек» началось их знакомство.

И тут бы насторожиться. Сейчас Сергей понимал, что вопросы незнакомца были какие-то… направленные. На семью, жену. Нет, того не интересовал Сергей. Он как бы и спрашивал о его жизни, но только о той, что с Катей. «А я снимаю квартиру в соседнем с вами доме. Нет, еще месяц, не больше», – ответил тот на вопрос, надолго ли к ним в город? То, что он иностранец, признался сразу: говорил-то с акцентом. «Да, давно живу за границей», – улыбнулся, прикуривая. Коньяк развязал тогда Сергею язык, это правда. Вспомнить, что рассказал незнакомцу, Сергей потом так и не смог. Но имя жены произносил часто. Была бы фотка – показал. «Семейка у Катьки – сборная солянка», – усмехнулся зло, вспомнив терпеливо-равнодушный взгляд тещеньки Веры Михайловны. «Как это?» – вроде бы удивился тот. «А так! Оркестр! Из брошенных детей. Сиротки! Живут все вместе, по гастролям мотаются, по фестивалям. Скоро вот опять, в Краков» – «А твоя Катя?» – «Ей обломалось в этот раз – ребенка ждем». Говорил, словно прорвало – так ему родственнички поперек горла! Пацанву эту детдомовскую терпеть не мог, а кому скажешь, с кем поделишься? И тогда же Сергей каждому свою характеристику дал, не задумываясь, интересно ли все это новому знакомому? А тот слушал внимательно, кивал, улыбался.

Договорились о новой встрече. Но не случилось…

А тут он крупно проигрался, Катьку украли. И осенило вдруг – вот этот, холеный, так его, и увез ее. Вспомнил разговор – точно, вокруг Катьки все время вертелся. Вроде бы о других – и тут же опять на Катьку! Только где его теперь искать, он имени даже не знает. Как признаться всем, что весь вечер с человеком общался, все выложил – а имя спросить забыл?!

Он вдруг спохватился – мать замолчала. Посмотрел – сидит рядом, в окно смотрит.

– Сколько тебе нужно? – успокоилась, смирилась.

– Сто тысяч. Баксов.

– Хорошо. Но ты передаешь мне свою долю собственности в квартире.

Вот оно.

Когда мать его разлюбила? Когда мешать ей начал? Он помнил детство: свет в окне для нее – Сереженька. Может быть, все дело в ее мужике новом? Молодой, почти его, Сергея, ровесник. Видел его мельком, со спины. Накачанная такая спина, с узкой нижней частью. Неужели крышу снесло у мамочки? Влюбилась?

– При чем здесь квартира, а, мама? – спросил насмешливо.

– У Бражниковых огромное жилье, тебя пропишут. Или Катерина пропишет, жена твоя, – ушла она от прямого ответа.

– Не-а. Не пропишут. Ты слышишь меня – Катька пропала! Если не найдут, меня оттуда взашей выгонят. Здесь мой дом или уже не так?

– Ты требуешь от меня баснословную сумму денег. Где мне их взять?

– На счету, мамочка. Не будешь же ты продавать дедово наследство?

Их квартира в генеральском доме была ничуть не меньше, чем у Бражниковых, и мать об этом прекрасно знала. Да и не было у нее необходимости расставаться с метрами. Шустов знал, что деньги есть, она до сих пор сидела на хлебном месте в земельном комитете области. И, не стесняясь, брала взятки.

– Почему я должна покрывать твои долги?

– Потому что я твой сын.

– Твой дед, генерал Леонтьев, никогда бы не одобрил твоего образа жизни… – мать опять посмотрела на фотографии на стене.

– Мой дед в первую очередь осудил бы тебя, мама. Лет на двадцать строгого режима – за взятки. А если бы узнал, что ты путаешься с молокососом и ради него выгоняешь из дома собственного сына, убил бы на месте, – разозлился Сергей. – Ты сама-то понимаешь, чем можешь заинтересовать мужика, на двадцать лет позже тебя появившегося на свет? Только твоими бабками на счету да дедовой квартирой!

Раньше она его не била… Никогда! Но ему было все равно. Мать сама невольно подсказала ему выход из положения. Его доля в дедовой квартире – ровно половина. И в баксах это намного больше его долга Кащею.

Глава 26

– Костя, мне нужно решить один вопрос, – Вера Михайловна, проводив Борина, вернулась в комнату к Лыкову.

– Да, Верочка?

– Мне в понедельник нужно быть в Кракове, а Федор… он больше не вернется, детей одних я не оставлю.

– Я этот вопрос решу, Вера. Помнишь Анну Андреевну, воспитателя в детском доме?

– Она же ушла оттуда?

– Да. Гувернанткой в семью банкира Рубцова. Только там дети выросли, она сейчас свободна. Я попрошу ее пожить у вас. Согласна? – Лыков уже набирал номер на телефоне.

– Спасибо, Костя.

– Анна Андреевна? Лыков беспокоит… – Он вышел из комнаты.

– Рома, Тимур в спальне?

– Да, на кровати валяется. В ботинках, – насупился тот. – Мама Вера, давайте мы его! А Фая плачет…

– Ничего, сейчас мы с Константином Юрьевичем с ним поговорим. Костя, с Тимуром бы еще разобраться! – сказала она вернувшемуся Лыкову. – Откуда у мальчишки такие деньги?

Тимур даже не встал с постели, когда они вошли. Лыков, глядя, как мальчишка упрямо уставился в потолок, разозлился.

– Встань, Тимур, не наглей! – с угрозой произнес он.

Тот даже не пошевелился.

– Подожди, Вера, – остановил Лыков Бражникову, готовую вмешаться. – Хорошо, парень. Лежи. Но слушай. Ты заработать такие деньги не мог. Найти – тем более не реально. Значит, украл!

Тимур дернулся и отвернулся к стене.

– Если не собираешься рассказывать мне, где взял эти пять тысяч, придется рассказать следователю Борину. Когда он тебя вызовет повесткой. Потому что все, что произошло в эти дни, может оказаться очень важным для поиска Кати.

– Какое вам всем дело до моих денег?! – истерично закричал Тимур, вскакивая с кровати. – Я заработал! Да, заработал!

– Как, Тимур? – тихо и спокойно спросила Вера Михайловна. – Какое отношение это все имеет к Кате? Ведь имеет, да, Тимур?

– Катя… Да она, ваша Катя! – Тимур презрительно скривил губы. – Все бабы одинаковые! Спите, с кем попало, рожаете, бросаете детей!

– Ты, щенок! – Лыков дернулся к парню.

– Тихо, Костя, тихо! – твердо остановила его Бражникова. – Пусть говорит. Катя чем тебе не угодила, Тимур? Она беременна от мужа, ребенок желанный.

– От мужа?! – зло выкрикнул тот. – Не от мужа!

– С чего ты это взял?

– Она с другим путалась, ваша Катя! Он мне все рассказал!

– Кто он? Как его зовут? – все так же спокойно задала вопрос Вера Михайловна.

– Алекс! Он любит ее, а она его бросила! Замуж вышла за Шустова, чтоб ребенка потом спокойно в детдом сдать! Ему-то он не нужен, Шустову! А Алексу нужен. И Катя ему нужна. Вот он и попросил меня… – Вдруг Тимур замолчал.

– Продолжай, Тимур, – Лыков строго посмотрел на парня. – Понимаешь, в какую историю тебя втянули? Ты, Тимур, теперь соучастник преступления. Похищение человека – это очень серьезно, поверь.

– Я никого не похищал, – вдруг испугался тот.

– За что тебе Алекс дал пять тысяч рублей? Что ты должен был сделать для него, парень? Когда вы познакомились? – Лыков не отводил глаз от лица Тимура.

– Еще до поездки на фестиваль. Он подошел в магазине, сначала предложил мороженого поесть. Там, в стекляшке возле остановки. Сказал, что был женихом Кати. До Шустова. Только Катя никому о нем ничего не говорила. Потому что он простой шофер, ей было стыдно. Потом она забеременела, Алекс хотел на ней жениться, но она его прогнала и вышла замуж за другого.

– О чем он тебя попросил?

– Я должен был сказать, когда мы все уезжаем. И я дал ему ключ от квартиры, чтоб он сделал еще один.

– Вот дурак! – не выдержал Лыков. – И ты сразу согласился?

– Он показал мне пять тысяч.

– Ты продал сестру за пять тысяч рублей! – опять не удержался от возмущения Лыков.

– Она мне не сестра! – зло отрезал Тимур.

– Он сказал, зачем ему ключ?

– Сказал, что хочет с Катей поговорить, – Тимур смотрел в сторону.

– Для тебя лучше бы сказать правду, Тимур, – холодно произнес Лыков.

– Тимур, Катя пропала, – мягко напомнила Вера Михайловна.

– Он сказал, что увезет ее к себе домой в деревню. Он хотел уговорить, чтоб ребенка не бросала! И был уверен, что она согласится. А может, она и согласилась? Она у Алекса? – с надеждой посмотрел парень на Лыкова.

– Обманули тебя, Тимур! Не было у Кати никакого жениха, кроме Сергея. Она со школы его любила. И ждала. И ребенка ждала, и никому отдавать не собиралась. Да и мы бы не позволили. Вспомни, как все радовались, когда малыш впервые зашевелился. Эх, Тимур! Где теперь искать этого Алекса? Кто он такой? – Вера Михайловна махнул рукой, отворачиваясь от парня.

– Я знаю Алекса, мама Вера. Здравствуйте, – Катя вошла в комнату, поддерживая живот и тяжело дыша. – Он отпустил меня. Привез обратно. Он должен был меня убить, но пожалел…

Глава 27

Зося Адамовна всегда знала – от прошлого не убежать. Можно на время спрятаться, но лишь на время. Оно догонит именно тогда, когда уже расслабишься, перестанешь дрожать от страха и поверишь в чудо.

В дверь деликатно постучали.

– К вам посетители, пани Зося, – молодая горничная слегка приоткрыла одну створку.

– Я никого не жду, – удивилась Зося Адамовна и машинально поправила прическу.

– Здравствуй, мама Зося, – Казимир, опираясь на палку, нагнулся и поцеловал ее в щеку. – Привел к тебе внука. Прости – нарушил обещание: все про нас рассказал.

Зося Адамовна укоризненно посмотрела на Казимира, но тут же улыбнулась Михаэлю.

– День добрый, – Михаэль осторожно прикоснулся к ее руке.

– Ты очень боялась, что мои дети не поймут и не примут тебя. Не знаю, как бы поступила Анка, но Михаэль не осуждает вас. Не так ли, Миша?

– Не имею на то никакого права, папа. Но, согласись, я достаточно взрослый и могу знать правду. Кроме того, это же история нашей фамилии, так? Как русские говорят: «Из песни слов не вырежешь»?

– Не выкинешь, – улыбнулась Зося Адамовна. – Это верно. Отец показывал вам с Анкой наш семейный альбом, видимо, не раз? Там есть и наши с Виктором фотографии.

– Он говорил, что вас с дедом посадили за политические убеждения.

– В этом есть доля правды. Виктор власть презирал. Это передалось и мне. Он хорошо знал историю и говорил, что более двуличной власти, чем советская, в России не было. У твоего деда, Михаэль, был свой кодекс чести – грабил лишь тех, кто нажился на обмане или преступным путем. Среди них было очень много партийных чинов. Последнее его ограбление и вовсе было местью за смерть невинных людей.

– Расскажи Мише, мама Зося. Это очень показательный случай.

– Наш сосед по коммунальной квартире, бывший ленинградец Григорий Львович Макарский, рассказал, как в блокаду умерли от голода его жена и дочь. У жены украли так называемые «хлебные карточки». А рядом с ними жила семья человека, который имел доступ к распределению продуктов голодающим блокадникам. И этот негодяй умудрялся на недовесе экономить булку хлеба или другие продукты. Жена меняла еду на антиквариат и золотые украшения, люди к ней приходили со всего города. И равнодушно наблюдала, как умирают от голода соседи. Когда Макарский вернулся с фронта, их уже похоронили. Он встретил этого человека в Москве, уже после войны. Тот стал известным коллекционером. Его фамилия Савушкин. Виктор лишь много лет спустя подготовил ограбление этого вора. Но вскоре брата взяли. А немногим позже арестовали и меня.

– И у вас при аресте ничего не нашли?

– Нет, – улыбнулась Зося Адамовна. – Я успела вывезти все в Куйбышевскую область к своей подруге Лиле Бас.

– И она согласилась хранить награбленное???

– Да, Миша. Она была преданным другом. Но было еще одно обстоятельство. Григорий Львович Макарский стал ее отчимом. Она с радостью узнала, что Савушкин потерял все! Я вам скажу – так много по-настоящему прекрасных украшений сразу не видела никогда! Но самыми ценными были две вещи: коллекция драгоценных камней в бархатном футляре с золотой монограммой князя Глебова и пасхальное яйцо дома Фаберже.

– Те, что хранятся в нашем подвальном сейфе? Но, если вы живы, то все это, как и наше поместье, принадлежит вам, бабушка!

– Дорогой мой! Мне уже ничего не нужно, поверь. Твой отец все то время, что я с внуком в Польше, пытается уговорить меня жить в вашем доме. Но я так не хотела, чтоб вы с Анкой знали, что ваш дед – вор, а я – его помощница! Пусть бы мы оставались для вас политическими заключенными, пострадавшими от властей! Твой отец не выдержал, открылся тебе против моего желания.

– Я хочу, чтобы вы жили с нами! Даже такой прекрасный пансионат – не место для моей родной бабушки! – неожиданно твердо произнес Михаэль и посмотрел на отца.

– Вот видишь! Я же говорил тебе! – Казимир обнял Зосю Адамовну.

– И еще. В конце концов, я хочу познакомиться со своим братом. Он знает о вас все?

– Нет-нет! – Зося Адамовна испуганно замахала руками. – Сашенька не должен этого знать!

– Он что, маленький? – Михаэль удивленно пожал плечами.

– Нет, Миша, Саша старше тебя. Он взрослый мужчина, ему тридцать четыре года.

– Тогда где он сейчас?

– Завербовался в иностранный легион и уехал, – Зося Адамовна бросила быстрый взгляд на Казимира. – Его нет в стране уже семь лет.

– Когда-то же он вернется.

– Конечно, милый… сейчас, минуточку, – Зося Адамовна услышала звонок мобильного телефона. – Да! Слушаю вас. Кто вы?! Как это не важно? Откуда вам известен этот номер? Нет! Этого не может быть! – Зося Адамовна вдруг схватилась за сердце. Пока Михаэль пытался найти лекарство, а Казимир все нажимал и нажимал на кнопку вызова персонала, она потеряла сознание.

Глава 28

Алекс забрал вещи со съемной квартиры, сунул ключ консьержке и спустился в подземный гараж. Пора было возвращаться домой, он должен убедиться, что заказчик ему поверил.

Алекс выехал на открытую стоянку. В этом тесном дворе в центре города, среди двух- и трехэтажных особняков позапрошлого века, архитекторы умудрились втиснуть высотку-свечку с собственным двором, огороженным кованым забором. Подземной парковки для всех жителей, видимо, не хватало, поэтому машинами занята была еще половина территории и так небольшого двора. Детская площадка, оснащенная новыми качелями, горкой и каруселью, притулилась между трансформаторной будкой и выездом на дорогу. Ни кустика, ни деревца не наблюдалось. Зато, как догадывался Алекс, все заявленные в рекламе удобства для жителей были в наличии.

Алекс подъехал к воротам, те тут же разъехались в стороны. На прощание махнув рукой охраннику в будке, вырулил на улицу. Проспект стоял в пробке.

Вчера он понял, что такое «разрывается душа». То есть вдруг дошло, что душа существует. И у него, как ни странно, тоже. Вот такое открытие. Местоположение души он тоже определил сразу. Нет, это не сердце… Это какой-то незримый «столб» с основанием у копчика и высотой до макушки. И он всегда болит. Сладко, когда она, Катя, рядом. Нестерпимо жгуче, когда ее нет, точнее, знаешь, что скоро не будет. И душа теперь управляет всей его жизнью. Или, скорее, остатком ее. Наверное, очень маленьким остатком…

Алекс впервые узнал, что такое – пойти против себя. Когда вчера Катя, тяжело опираясь на его руку, выбиралась из машины. Она настояла, чтобы он не заезжал во двор. Даже голос на Алекса повысила, повторив трижды «нет». «Почему нет? Скажи, почему?!» – допытывался он, остановив машину, чтобы в момент ответа видеть ее глаза. «Я боюсь за тебя…» – еле слышно прошептала, отвечая открытым тревожным взглядом. И перестало на этот миг сердце выстукивать беспокойный ритм, и сама эта душа заболела сладко, заныла тут же в бессилии, зная, что теряет. Одно мгновенное желание – обратно, в машину, рвануть с места, увезти, спрятать, не отдавать! Будь что будет! И согласие в глазах Кати прочел, не ошибся, знал наверняка. Вот здесь и пошел против себя: куда он ее, преступник, наемный убийца, профессия такая, что уж тут!

Катю не утаишь, за ней – семья, муж, черт бы его побрал! Но главное – ребенок. Не его, Алекса, но Катин. Плоть от плоти. Кровь одна…

Когда-то бабушка ему сказала – тот, кто откроет все тайны крови, будет владеть миром. Только это будет власть добра и помощи. Он ничего не понял, то ли лет ему мало было, всего четырнадцать, то ли время такое было, не до других, все самому бы! Эгоизм подростковый. Задуматься бы тогда, ведь не просто так разговор начала…

…Алексу здорово попало от матери Славы-дауна. Именно за это слово, которое он громко выкрикнул, когда мальчик, играя, нечаянно попал в него мячом. Алекс торопился, на ходу поправляя новую рубашку, чуть выбившуюся из-под ремня брюк. Славиков мяч попал в грудь, тут же оставив черный след на белоснежной ткани. Разозлившись, Алекс и обозвал малыша «дауном». Мать Славика, воспитывающая его одна и любящая свое дитя со всем пылом страдающей души, недолго размышляя, отвесила Алексу оплеуху. «Он не виноват, что таким родился, а ты уродом вырос!» – крикнула ему, беря заплакавшего сына на руки. Как-то сразу расхотелось идти в кино, хотя там ждали друзья и Ленка. Ленка, из-за которой и были тщательно наглажены рубашка и брюки. Он вернулся домой, попытался пройти незамеченным в свою комнату, но в коридор вышла бабушка.

– Пора начать отвечать за свои слова и поступки, ты уже не ребенок, – осудила она, узнав причину его плохого настроения. – Раз к девушкам потянуло, взрослым становишься, душа от тебя выбора требует.

– Ты о чем, бабуль? – спросил просто так, мыслями находясь там, у кинотеатра.

– Так ребенку-то многое прощается, сам понимаешь. Все, что знает, по крови от мамы с папой передалось.

– Я не ребенок! И при чем здесь кровь? – вырвалось сразу.

– Кровь человека – мостик между душой и телом. Душа в маленького, еще нерожденного человечка лишь в середине срока беременности вселяется, тогда и кровь пульсировать начинает. Поэтому мамочка и ощущает первые шевеления плода в это время. И информация от матери к ребенку по крови передается: доброта, праведность поступков или преступность. Все, что накоплено ею и отцом за время их половой зрелости. И связь эта между отцом, матерью и их дитем долго сохраняется, до полового созревания самого ребенка. Поэтому он часто поступает так, как и родители. Смеется, когда им смешно. Плачет, если им плохо, не понимая причины. Ты сейчас себя уже осознаешь как мужчину, раз девочка всерьез понравилась. Так и веди себя как взрослый: выбирай, что можно говорить и делать. Закладывай информацию для будущего твоего потомства. Да и про себя самого не забывай: тебе жить долго. Весь вопрос, как? Никто за тебя не решит: добро нести в мир или зло. И что ребенку своему передашь: любовь к миру или озлобленность?

Вполуха слушал он тогда бабушку, ан нет, отложилось! И вспомнил когда: любимая женщина ребенка ждет. Хорошо, не от него: что со своей жизнью сделал, самому страшно. А ведь выбор был, права была бабушка…

Сейчас главная задача – Катю уберечь. Даже, если придется для этого убрать самого заказчика. Точнее, заказчицу, его давнюю любовницу Врублевскую.

Алекс откинулся на спинку сиденья. «Нужно успокоиться и подумать. То, что Анка и Катя – сестры, сомнений нет. Казимир Хмелевский – их общий отец. Хорошо. Зачем этой твари убивать их обеих? Не оставляет надежду выйти за Хмелевского? Стать законной женой, отправить и его на тот свет… черт, глупость! Брачный контракт – и она после его смерти останется ни с чем! В конце концов, есть еще Михаэль. Стоп. Угрожает и ему? Что-то она говорила, что эта работа в России – не последняя. Точно. Все равно не понимаю – зачем убирать всех детей Казимира?! Или я чего-то не знаю!» – Алекс, наконец, добрался до перекрестка и свернул на примыкающую к проспекту улицу.

Так, переулками, минуя основной поток движения, он довольно быстро добрался до шоссе.

Звонок мобильного застал почти у выезда из города. Он притормозил. На этот номер могла звонить только бабушка.

Голос… Знакомый голос… Эта хрипотца курящей бабы! Врублевская!

– Откуда ты знаешь этот номер? – вместо ответа на протяжное «аллоу» спросил он.

– Угадай! – игривый тон взбесил его.

– Ну! – угрожающе повысил он голос.

– Мне дала его твоя любимая бабушка, Алекс! И, если я вдруг узнаю, что ты не выполнил то, за что я тебе заплатила… Кстати, о твоей профессии она тоже теперь знает!

– Тварь! Я достану тебя!!! – крикнул в бессилии, изо всех сил ткнув кулаком по клаксону руля.

– И далеко ехать не придется, дорогой. Я уже совсем рядом. И что-то подсказывает мне, что ты не откажешь мне в свидании…

Алексу удалось взять себя в руки. Значит, сама прилетела в Самару, не поверила. Он, уже спокойно, рассказал ей, как добраться до мотеля в пригороде, где назначил встречу. Он все продумал. Правда, теперь откладывалось возвращение в Польшу на весьма неопределенный срок, никак не зависящий от его желаний.

Глава 29

Катя даже не пыталась заснуть, вспоминала Алекса. Последний его взгляд на нее там, в машине. Так смотрят, умирая. У матери были такие же глаза, когда уж только что последний раз вздохнуть оставалось. Больные, слезами переполненные. Эти слезы потом из-под опущенных ресниц скатились на холодеющие впалые щеки. Она, Катя, вытерла влажные дорожки носовым платком, положила тряпицу ей на лицо и пошла к соседке – сообщить, что мама умерла. Дальше не помнила ничего, у Бражниковых лишь ожила, как раз на сороковой день. Словно душа матери ее отпустила, наконец.

Нет матери больше в ее жизни, а теперь не будет и Алекса. Есть мама Вера и еще не родившийся малыш. И имя у малыша уже есть.

Катя запуталась. Она быстро простила Алекса – так прощают только любя. Ничего не могла вспомнить плохого, кроме недолгого чувства страха. Там, в деревенской избе, с чужим человеком ей было комфортнее, чем дома с мужем. Надежнее, безопаснее.

Не понимала только одного – за что ее хотели убить? Кому она мешает?

Что отец живет в Польше, ей рассказали Лыков и следователь Борин. Лыков говорил, Борин кивал. Она виду не подала, что имя отца, да и то, что эмигрировал он давно из страны, знает – письма московской подруги матери прочла еще школьницей. Прочесть – прочла, а найти отца и не мечтала. Уехал, да еще с женой, значит – не нужна ему дочь. Что ж навязываться? Лишь маму Веру беспокоить, а ей и так забот хватало. Потом поездки, концерты, репетиции и все разрастающаяся семья. Совсем о нем забыла. Если бы не смерть девушки… сестры то есть – никогда бы и не вспоминала, что есть такой – Казимир Хмелевский. А теперь слушала Лыкова и понять пыталась – зачем тот настаивает на ее общении с ним? Не было этого человека в ее жизни – и не нужно. Промолчала в ответ… А потом как-то незаметно Лыков отошел, Борин стал задавать ей вопросы. Об Алексе. Осторожно, не давя. Поняла – ищут его, даже не зная, кто такой, ищут как похитителя. Что она могла сказать? «Не виноват он! Ему меня заказали! А он не стал убивать, понимаете вы?!» – вырвалось на одном дыхании, думала – поймет ее Борин. Лыков закашлялся возмущенно. «Катя!!!» – крикнул, укоряя. Ничего не понял… Она на Борина смотрела жадно, требовательно. От него зависела жизнь Алекса, точно знала. «Катя, вы должны понять, что он опасен! И помочь нам. Он может вернуться…» – произнес вкрадчиво, вроде бы с сочувствием. От одной только мелькнувшей быстро мысли, что сможет его хоть разок еще увидеть, сердце екнуло радостно, но тут же в себя пришла. «Нет, он уехал. Не вернется!» – сказала твердо, отворачиваясь – разговор окончен! Оба вздохнули тяжко – и Борин, и Лыков. «А цвет машины? Номер?» – «Не разглядела! Не помню!» – разозлилась тут же.

Все. «Катя, Катя…» – Лыков погладил ее по голове, она только дернулась сердито и отвернулась к окну, чтобы скрыть слезы бессилия. Сама понимала – глупо ведет себя, но да пусть!

И тут же почему-то вся злость на отца незнакомого перекинулась. Он виноват! Бросил мать, ее бросил! Мама из-за него спилась, только так! Вся жизнь наперекосяк! Поостыв, задумалась – а сестру ее уже не вернуть. Алекс ли ее убил? Как узнать? Еще и брат есть! Его тоже могут убить? Кому это выгодно?

Мучили вопросы, и не было им конца. Нужно было как-то переключиться. Катя взяла с тумбочки мобильный.

– Мама Вера, как Сара? Прооперировали? Слава богу. Нет, я не волнуюсь. Я правда хорошо ем. Да, Константин Юрьевич приходит каждый день. Нет, муж не был. Все у нас здесь в порядке. Сару поцелуй за меня.

И опять – он, Алекс. Успел бы уехать…

Глава 30

– Елена Алексеевна, не волнуйтесь, с Катей все нормально, она дома. Я позже отвечу на все ваши вопросы. А пока вы мне расскажите, что знаете о ее матери Эльзе Шторм, – Борин не понимал, чем так напугана бывшая соседка Катерины.

Ее страх заметил сразу, как только та вошла в кабинет. Даже дернулся предложить воды, но Красавина достала из сумки облатку таблеток, выдавила одну на ладонь, положила под язык и отрицательно помотала головой.

– Я знала. Знала, что вы за мной когда-нибудь придете, – выдавила она, с трудом восстанавливая сбившееся дыхание. – Но я ни в чем не виновата, поверьте. То есть, конечно, я могла оградить девочку… даже пыталась, но… Когда узнала, кто такая Эльза Шторм! Вы должны понять, время такое было… непонятно – что дальше? И я просто забирала Катю к себе, чтобы та не присутствовала при оргиях в их квартире. Понимаете?

– Елена Алексеевна, давайте по порядку. Как вы познакомились с матерью Кати? Когда она приехала в ваш дом?

– Это было в июле девяносто третьего года. Я собиралась к подруге в Сестрорецк, укладывала в чемодан вещи. Подошла к окну и увидела, как во двор въезжает черная машина. Вы поймите, у меня на глазах почти такая же черная машина увезла отца! Кто такое пережил, всю жизнь потом вздрагивать будет. Сердце екнуло, оно у меня слабое с детства. Сейчас понимаю, что автомобиль был обыкновенный, просто иностранный и цвет темный. Ну да это не важно. Я отпрянула от окна, а когда вновь посмотрела, рядом с подъездом стояла ослепительно красивая молодая женщина с девочкой на руках. Ребенок спал, положив головку ей на плечо. Потом паренек, видимо водитель, стал заносить в дом вещи. Пустовала в подъезде одна квартира, как раз напротив моей.

Наверное, с год еще я не знала имени новой соседки. Его не знали даже вездесущие старушки во дворе. Когда мать с дочерью выходили из дома, сразу садились в эту же машину и уезжали.

– Вы не пытались с ней познакомиться?

– Нет. Здоровалась, та вежливо отвечала. И уходила к себе. Как-то я вдруг поняла, что черная машина больше не появляется в нашем дворе. А однажды, посмотрев на молодую женщину внимательнее, заметила, что та пьяна. До того пьяна, что не может попасть ключом в замочную скважину. Я помогла открыть дверь, завела ее в квартиру, уложила в постель и… побоялась оставить с ней Катю. Написав записку, увела девочку к себе. С того дня начались наши отношения. Эльза напивалась все чаще, к ней стали приходить разные мужчины, один гаже другого. В конце концов, настало время, когда состояние полной трезвости у нее не наступало вовсе. Но, слегка проспавшись, она шла ко мне. И говорила, говорила. Я поначалу считала, что она сильно приукрашивает, рассказывая о себе. Но постепенно все ее рассказы сложились в цельную историю, и я поверила. Эльза была осведомителем в комитете госбезопасности. Или агентом, точно не знаю, как называется. Однажды, поймав с иностранцем в гостинице, ее заставили подписать бумаги на сотрудничество. И дали «подопечного» – Казимира Хмелевского.

– Что она должна была узнать у него?

– Я толком не поняла. Эльза все время повторяла, что Казимир на самом деле – сын вора. Когда отца посадили и тот скончался в тюрьме, Казимира усыновили их дальние родственники. Отец ограбил московского ювелира или коллекционера… Взяли скоро, до суда не дожил. Эльза считала, что его забил до смерти дознаватель по его делу. Но узнать, где тот спрятал награбленное, не смог. Именно этот человек через много лет и стал ее «куратором».

– Когда это случилось?

– Эльза была уже студенткой. Она грубо так смеялась, что зацепили ее в Интуристе как иностранную подстилку, а вместо того, чтобы перевоспитывать, заставили спать с офицером госбезопасности. А еще и с Казимиром, – Елена Алексеевна задумалась. – Я только сейчас поняла: когда Эльза к нам в город приехала, ей было уже за тридцать, но выглядела она, я вам скажу, очень молодо. Потом, правда, быстро скатилась. Но я не об этом. Как-то странно, что Катя родилась так поздно.

– А вы уверены, что Катя – дочь Хмелевского?

– Да, Эльза не раз это повторяла. В редкие часы трезвости даже просила разыскать его в Польше! Если с ней что-то случится. Я даже не стала ей ничего обещать – совершенно невыполнимая для меня, простого учителя, задача.

– Она никогда не упоминала, почему не рассказала ему о своей беременности?

– Рассказала… его жене, которая, как я поняла, была ее близкой подругой. Сообщила ей накануне отъезда Хмелевских в Польшу.