Тайна родной крови Болдова Марина

Глава 37

Казимир Хмелевский сидел в больничном кресле и смотрел на маму Зосю, которая большую часть времени суток спала под действием лекарств. Врач успокоил, что опасности для здоровья нет, обморок был следствием перенесенного волнения, что в ее возрасте вполне допустимо. А теперь нужен только покой для восстановления сил.

Он решил, что из клиники сразу же перевезет ее домой в имение. Тем более, скрывать ей больше нечего. «Или есть что? Она до сих пор не рассказала, как удалось выжить в лагере! А я как-то и не заострял на этом внимание! Но, в конце концов, не так уж и важно: отбыла срок либо часть его, как я думаю, или ее амнистировали? Главное – осталась жива!» – Казимир откинул спинку кресла и прикрыл глаза.

«Катя… как же хочется ее увидеть! Но в ее положении лететь в Польшу опасно. Значит, в Россию поедем мы с Михаэлем, как только маму Зосю отпустят домой», – он попытался представить эту встречу, боясь лишь одного – Катя не поверит, что он узнал о ее существовании только теперь.

– Казя, – он тут же открыл глаза, как только мамины холодные пальцы коснулись его руки.

– Что, мама Зося? Врача позвать?

– Не нужно. Я нормально себя чувствую. Даже выспалась как никогда! Могу уже освободить палату, – пошутила она, приподнимая голову с подушки. – Подай воды умирающей старушке, мальчик.

– Шутишь? Это хорошо. Значит, едем домой! – Казимир поднес поильник к ее губам. – Но я все же поговорю с доктором, хорошо? По крайней мере, буду знать, какими лекарствами тебя лечить дома.

Зося Адамовна улыбнулась.

– От старости медицинских препаратов еще не создано, дорогой.

На самом деле, у нее ничего не болело. Она адекватно оценивала свое состояние, знала, что осталось закончить несколько важных для нее дел, и не собиралась тратить время на пребывание в больничных стенах.

– Хорошо-хорошо. Отдыхай, пока меня не будет, и морально готовься к переезду. К нам в имение! И это не обсуждается! – Казимир быстро вышел за дверь, не давая ей возразить.

Зося Адамовна подумала о том, что многое могло бы в их жизни с Сашенькой быть по-другому, если бы она могла рассказать о себе все…

…Дело об ограблении Савушкина вели два дознавателя – Андрей Злотый и Леонтьев. Имени последнего Зося не знала – как-то не представился, когда впервые ударил по лицу. Что-то звериное, больное было в его взгляде, словно ждал он случая, сдерживаясь лишь пред начальственным оком старшего офицера. Злотый же никогда не тронул ее и пальцем. Зося была уверена, что именно Леонтьев убил Виктора на допросе, не рассчитав силу удара. В официальную версию о сердечной недостаточности не верила – брат был на редкость здоров, за многие годы ни разу не посещал врача.

В суд дело передали быстро, осудили на пять лет. И отправилась она в лагерь отбывать наказание.

То, что будет бита и унижена, Зося поняла сразу, как только за ней закрылась дверь лагерного барака. Но решила для себя, что выдержит все. Пять лет нужно было продержаться обязательно – хотя за Казимира она была спокойна, зная, что брат заранее договорился с дальними родственниками, что те заберут мальчика из детского дома. И в том, что Лиля Бас выполнит обещание поддерживать их материально из тех денег, которые она, Зося, привезла ей вместе с украденными Виктором ценностями, была уверена на сто процентов. Виктор у Савушкина вынес из дома все подчистую, не оставив ни рубля даже в «хозяйственном» кошельке, который нашел в кухонном буфете. Рассказывая об этом, он смеялся, словно не ограбил квартиру коллекционера, а просто пошутил над ним и его женой вот так, по-крупному, раздев бедняг догола. Он вынес даже одежду, кинув узлы в подвале дома – чужое шмотье ему было не нужно.

Зося старалась близко не общаться с барачным людом, в особенности – с матерыми уголовницами. Видимо, чувствуя ее отстраненность, те и сами к ней не приставали. Так продолжалось с месяц, пока в барак не вселилась воровка по кличке Пичуга. Конфликт между Зосей и этой на всю голову больной бабищей возник с первых минут: той приглянулось Зосино место. Зося молча вернула свою подушку, скинутую Пичугой на пол, на место и пнула ее узел с бельем ногой.

Ночью Зосю избили. После нескольких же ударов она отключилась. Очнулась лишь в тюремном лазарете. На стуле рядом с койкой сидел Злотый. Андрей Злотый, следователь с Лубянки, занимавшийся ограблением коллекционера Савушкина.

Спустя неделю, когда она окрепла, он заявил, что у нее только один выход – бежать. И он готов ей помочь в этом.

Зося ни на одну секунду не сомневалась, что все, что он говорит про безумную к ней любовь, полное вранье. Злотый по-прежнему не терял надежды подобраться к ценностям Савушкина. Но у нее действительно не было выхода – возвращаться в барак на прежних условиях было равносильно самоубийству. Она согласилась.

Ее мало волновала техническая сторона вопроса, Злотый продумал план побега сам. Он вывез ее к своей старой бабке в деревушку в Тверской области, где они тихо расписались в сельсовете, став мужем и женой Злотыми. Он сказал, что в лагерных документах она числится умершей от воспаления легких, «похоронена» на местном кладбище под номером, и ее искать никто не будет. Через неделю они уедут в Сибирь, где начнут новую жизнь. Бабка Злотого благословила их католическим крестом, довольная записью в ее паспорте в графе «национальность» – «полячка». Русскую жену она внуку не желала никогда.

Зося понимала, что Андрей будет ее расспрашивать, где спрятано награбленное добро, и заранее придумала, как ей казалось, достоверный ответ. Она сказала, что Виктор сам прятал ценности, но она, Зося, догадывается, где именно. Места могло быть два – изба их бабушки в лесу и дача.

Конечно, они ничего не нашли! Зося, ползая среди головешек сожженной местными жителями бабулиной избы, пыталась показать, как расстроена этим фактом. На дачу же они не смогли попасть – та была занята новыми хозяевами.

Они вернулись в тверскую деревушку к бабке Злотого ни с чем. Зося обреченно ждала решения мужа. Она отчетливо понимала, что в создавшейся ситуации больше ему не нужна. Но Андрей лишь еще раз подтвердил, что любит и хочет прожить с ней всю жизнь. «Черт с ним, с этим добром! Что мы с тобой, безрукие? Заработаем на дом и ребеночка родим. А может, и двух. Люблю я тебя, Зося. С первого дня, как увидел на Лубянке!» – он прижал ее к себе крепко, целуя и шепча ласковые слова.

Наверное, если бы и Зося смогла так же сильно полюбить его, то призналась бы, что отвезла ценности и деньги подруге в Куйбышевскую область. Но этого не случилось. Благодарность, супружескую преданность – вот и все, что она могла ему дать. Открыться Казимиру и даже Лиле, Зося боялась, да и Андрей бы не позволил. Они считали ее умершей, так и должно было оставаться.

Жизнь с Андреем и родившимся уже под Иркутском Ванечкой, была налаженной и вполне сытой. Иван вырос крепким, сильным парнем, отслужил в армии и женился на бывшей однокласснице. Появление в их доме Сашеньки наполнило жизнь Зоси Адамовны новым смыслом…

– Ну что, готова? Сейчас Злата поможет тебе одеться. Машина уже ждет нас у подъезда! – Казимир, улыбаясь, вошел вслед за медицинской сестрой.

– Я бы хотела заехать в пансионат, сынок! Там остались мои вещи, и мне нужно поблагодарить персонал, – Зося Адамовна уже не возражала против окончательного переезда в имение Хмелевских.

– Конечно, мама Зося. Я жду, собирайтесь, – Казимир вышел из палаты и достал телефон. – Миша, все сделали, как я просил? Хорошо. Думаю, через час-полтора мы приедем.

В пансионате они задержались более, чем на час. Казимир с удивлением заметил, что и медсестры, и сами постояльцы искренне рады за пани Зосю, как ее здесь называли.

Когда уже садились в машину, к ней, запыхавшись, подбежала девушка в форменном платье горничной. Наклонившись к самому уху Зоси Адамовны, она что-то быстро рассказала ей. Казимир заметил, как на миг застыло мамино лицо. Но она тут же взяла себя в руки.

«Бог вам судья, девочка. Пусть этот поступок останется на вашей совести…» – Зося Адамовна кивнула покрасневшей девице и отвернулась от нее.

Глава 38

Михаэль еще раз внимательно осмотрел комнату и зачем-то поправил покрывало на кровати, которое и так лежало идеально ровными складками. Чего-то не хватало. Комната выходила окнами на север, и ему казалось, что днем будет темновато из-за плотных, тяжелых портьер. К тому же, с его точки зрения, цвет фуксии никак не подходил пожилому человеку, который в своем возрасте ищет покой во всей окружающей обстановке. Но это была гостевая спальня. Комната, которую отец выбрал для бабушки Зоси, была намного просторнее, имела полукруглый балкончик под навесом, но ремонта в ней не делали более четверти века. Они с отцом решили, что бабушка сама выберет обстановку по своему вкусу. В гостевой же дизайном занималась еще Ника, считая себя потенциальной хозяйкой дома. Михаэль усмехнулся. Тогда он почти смирился с ее пребыванием в доме, хотя вульгарные манеры женщины могли отпугнуть любого, но не отца. Михаэль не понимал его неразборчивости в отношениях с дамами. Хотя и догадывался, что тот просто не может отказывать им в ответном внимании в силу своего неконфликтного характера.

Михаэль еще не оправился после похорон Анки, все еще пытаясь понять, кто и зачем убил сестру – поиски полицией владельца автомобиля ничего не дали, машина была угнана незадолго до происшествия. Он рассказал следствию все, что знал о связи Анки со Злотым, предупредив, что отца информировать об этом не нужно. Позже он собирался сделать это сам. Вчера ему сообщили, что Злотого в это время не было в стране. Конечно, тот мог убить Анку и не своими руками!

А тут этот откровенный разговор с отцом, поездка в пансионат, обморок бабушки Зоси. Все одно за другим. Впервые в жизни он был растерян.

Услышав звук клаксона автомобиля, Михаэль выглянул в окно и поспешил вниз…

* * *

Михаэль видел, что суета последующих за приездом бабушки часов была утомительной не только для нее, но и для отца. Но, тем не менее, решил поговорить с ним именно сегодня.

С некоторых пор он не стучал в дверь – входил сразу. Однажды, не дождавшись разрешения войти, он буквально вломился в спальню отца, подбежал к кровати и – наткнулся на его непонимающий взгляд. «Я стучал, папа!» – возмутился он. «Прости, Миша, я задумался… что ты хотел?» – отец примирительно, но все еще рассеянно, улыбнулся ему. Что Михаэль хотел? Двумя словами не сказать! Он уж было открыл рот, но, внимательно посмотрев на отца, вдруг понял – тот на самом деле совсем и не ждет ответа!

Михаэль плотно прикрыл за собой дверь, дотронулся до выключателя – полумрак в комнате рассеялся, и он смог рассмотреть лежащего на кровати отца. Ему стало не по себе от его неподвижно застывшего взгляда, устремленного в потолок.

– Папа, давай поговорим, – Михаэль присел на стул возле кровати и дотронулся до его руки. – Ты все время думаешь только о ней, я же вижу. Понимаю, что ты хочешь встретиться с Катей, но она не может пока приехать, а в твоем нынешнем состоянии о поездке в Россию даже думать нельзя. Прими это как данность.

– Я понимаю… А если не успею? Миша, я могу и не успеть встретиться с ней!

– Прости, но это – глупость. У тебя лишь обострение болезни, а ты себя хоронишь. Ты который день разговариваешь с Катей по скайпу, у тебя на ноутбуке уже целая папка ее фотографий. Наберись терпения.

– Хорошо. Ты о ней собирался со мной поговорить?

– Нет, папа. Сейчас речь пойдет об отношениях Анки с нашим бывшим водителем.

– О каких отношениях? – Казимир встал с кровати и пересел в кресло.

– Я раньше не говорил тебе, не хотел расстраивать. Последний год Анка жила с ним в квартире Каролины. И, вполне вероятно, беременна была от него!

– Боже мой! Только не это! – заметно разволновался Казимир.

– Я, правда, не понял, почему она посчитала, что у него долги, и в квартиру вломился кто-то, связанный с ним. Она не вовремя вернулась, что-то забыла, а в прихожей обнаружила человека.

– Мужчину?

– Не успела понять, практически сразу получив удар по голове.

– Тебя что-то смущает в этой ситуации?

– Да. Я сначала был уверен, что вор, или кто он там, действительно приходил из-за каких-то его долгов. Но сейчас, когда практически через день после этого убили Анку, сомневаюсь. Вдруг он приходил, чтобы убить ее?

– Нет! Не может быть! – заметно побледнел Хмелевский.

– Папа?.. – Михаэль растерялся, увидев реакцию отца. – С тобой все в порядке?

– Прости, Миша…

– Ему тогда могли помешать, или он был уверен, что достаточно сильно ударил, не важно. Ты понимаешь, к чему я веду? Сбить ее машиной мог и он сам, чтобы довести дело до конца! Или кто-то по его поручению – из полиции сообщили, якобы в это время его в стране не было. А причина? Например, узнал о беременности Анки.

– Все, что ты говоришь, Миша, ужасно!

– Согласен. Но это мои предположения, не стоит так близко принимать их к сердцу, папа! Ты зря так разволновался! – Михаэль с тревогой смотрел на расстроенного отца.

– Ты не все знаешь. Мы с бабушкой не успели тебе рассказать…

– Что именно? – насторожился Михаэль.

– Ты знаешь фамилию бабушки Зоси?

– Хмелевская. Разве нет?

– Да. Но по мужу она – Злотая. Алекс Злотый, Саша, как она его называет, ее внук и ваш с Анкой брат, Миша. Это она попросила взять его на работу водителем, когда они приехали в Польшу.

– Папа, а он знает, что он наш родственник? Ты понимаешь, если так…

– Нет-нет! Бабушка очень просила меня не говорить ему!

– Почему???

– Причину ты знаешь… пришлось бы ей рассказывать все о Хмелевских. В том числе и то, за что были осуждены она, его бабушка, и ее брат.

– Но, теперь не имеет смысла… тем более, что… папа, но тогда Анка, беременность… как же так???

– Да-да… Миша, я попрошу тебя ничего не рассказывать бабушке про связь Анки с Сашей. По крайней мере, пока она полностью не поправится.

– Хорошо, папа. Но он должен знать, что мы его родственники!

– Но, насколько я понял, его в стране нет? Мы с бабушкой как-то в последнее время о нем не говорили.

– Он в России. Вопрос о его аресте решен… его подозревают в убийстве Анки…

– Я не верю, Миша, не верю.

– В любом случае, нам остается только ждать. Ты отдыхай. Мне нужно будет утром уехать в Краков, ты не против?

– Неужели у тебя там девушка, Миша?

– Да, папа. На этот раз все серьезно.

– Ну-ну, посмотрим, – улыбнулся Казимир, вспомнив разом еще как минимум три подобных заявления сына.

Глава 39

Ника знала про эту калитку давно, еще с той поры, когда жила в усадьбе Хмелевских. Заброшенный участок сада, скорее кусок леса, был огорожен простым деревянным забором высотой в человеческий рост. Забор не красился, наверное, со времен его постройки, местами напоминая о былом цвете остатками голубой краски. Сколоченные из досок ворота были чуть приоткрыты, она протиснулась в это «чуть», усмехаясь внутренне своему любопытству. Долго шла по еле заметной в траве дорожке, раздвигая кусты и гадая, что же увидит впереди. «Домик, избушка на курьих ножках, – подумалось ей тогда. – И Баба-яга на пороге». Ни ножек, ни старой ведьмы у дома не было, но это была настоящая изба-пятистенок с крыльцом и резными ставнями на окнах, со скамейкой у завалинки и кирпичной трубой на крыше.

«Скажите, какие мы сентиментальные», – усмехнулась она тогда, поднимаясь по крепкому еще крыльцу и толкая незапертую дверь. Пахло затхлостью и сырым деревом. Ника поморщилась, но все ж зашла в сени, нащупала дверную ручку, потянула на себя и открыла массивную дверь. И усмехнулась еще раз – обстановка русской избы была ей знакома с детства, с того маленького кусочка безмятежного ее детства, когда еще была жива бабушка.

…В детский дом районного города на Волге она попала в семилетнем возрасте – умерла бабушка. Она тогда даже обиделась на нее – обещала, что не умрет, в тот день, когда маму хоронили, обещала! А тут… Все вокруг плакали – бабушку любили, дом всегда был полон гостей, к ней ходили просто так, без повода. «Ноги сами несут к тебе, Миланья», – слышала не раз Ника от очередной гостьи. Кто бы ни пришел, бабушка всегда накрывала стол к чаепитию. В буфете не переводились сушки и пряники, карамельки с фруктовой начинкой и леденцы. Ника ставила на стол мельхиоровую вазочку с колотым сахаром и клала рядом щипчики. И садилась слушать, о чем говорят взрослые. Ее никто не гнал, однако разговоры эти были непонятны и скучны, и она, выпив чашку чаю, убегала на улицу.

Смерть матери она восприняла как неизбежность, даже своим детским умом понимая, что долгая ее болезнь ничем другим окончиться не могла. Ночью, просыпаясь от ее жалобных стонов, видя, как начинает суетиться бабушка, готовя шприц для очередного укола, Ника жалела не мать – бабушку. Она видела, как та устает.

И вдруг бабушки не стало.

Она до сих пор не может избавиться от этого чувства обиды и злости, появившегося в тот день.

А дальше был детский дом, отнявший у нее остатки веры в то, что впереди ее ждет что-то хорошее.

Слабая физически, но закаленная злостью и ненавистью к более сильным, она вошла во взрослую жизнь. Директор детского дома, провожая, дала ей папку с документами. «Посмотри внимательно бумаги, Ника. Возможно, тебе это поможет», – она глянула на нее с сомнением, точно не до конца будучи уверенной, стоит ли отдавать Нике эту папочку.

Из этих документов стало ясно, что и мать ей не мать, и бабушка – не бабушка.

Тогда, осматриваясь в этой псевдорусской избе, Ника вдруг поймала себя на мысли, что может понять эту тоску эмигрантов по оставленной родине. И тут же, с раздражением пнув мыском кроссовки табурет, подумала, что не этим людям устраивать «уголки русского быта» – обворовали родину и смылись с денежками за бугор.

Она методично осмотрела дом, заглядывая во все шкафы, переворошив какие-то тряпки в сундуке и даже заглянув в печку. К тому времени она уже отчаялась найти камни и яйцо в усадьбе, обыскав все комнаты, кухню, подсобки и даже детские. Ника точно знала, что коллекция камней не в банке, Хмелевский сам ей об этом проговорился в порыве, тут же пожалев. Она это уловила сразу, поняв свое шаткое все еще положение в его жизни. И торопилась, торопилась! А зря. Хмелевский позже, сделав ей предложение, сам показал, где хранит и коллекцию, и яйцо.

Справа от входной двери на гвозде висел ключ, Ника тогда прихватила его, думая, что тот, возможно, отпирает замок какого-то сарая, подпола или чердака. Сарая не было, подпола тоже, а чердачный люк никак не запирался.

Оставалось осмотреться «на подворье». Пробираться сквозь заросли диких кустов не хотелось, но Ника привыкла всегда доводить дело до конца, считая это не худшей человеческой привычкой, поэтому смело полезла вперед.

Калитка была едва заметна, впрочем, как и весь забор, но она была закрыта на замок. Ника отперла его, уже нисколько не сомневаясь в принадлежности ключа, прихваченного с собой, открыла с трудом, прошла и оказалась через некоторое время на дороге, ведущей к трассе.

Тогда она еще не знала, понадобится ли ей этот ключ, и, скорее машинально, положила его в кармашек куртки.

И вот сейчас, через много лет, он ей пригодился.

Уже полностью стемнело. Ника отомкнула калитку, прошла по саду, никого не встретив на своем пути, подошла к гаражу. Ключ от двери бокового входа своей любовнице когда-то дал Алекс. Тот самый Алекс, который должен был, по ее замыслу, убрать дочь Хмелевского в России, а затем и сына здесь, в Польше. Он не выполнил первого заказа, что уже само по себе настораживало. Ника сомневалась, что выполнит и второй. «Никому нельзя доверять… все приходится делать самой!» – она вставила ключ в замочную скважину и повернула его два раза. Дверца открылась с тихим скрипом.

Глава 40

Столько времени в участке потерял! Вспомнив долгую процедуру составления фоторобота, Сергей внутренне содрогнулся. Ладно бы, сидел с компьютерщиком один на один, так нет: рядом на жестком стуле вертелся Тимур, то и дело перебивая его и запутывая показания. Наконец, из принтера выполз портрет этого Алекса. Тут уж они с Тимуром в один голос крикнули «он», до того похожим на оригинал оказался рисунок.

Тимура он отвез домой, по дороге даже не пытаясь завести с ним хоть какой-то разговор. Паренек вызывал в нем сложное чувство с первого дня знакомства: с одной стороны, нравилась его недетская основательность, с другой – Сергей понимал, что мальчишка гаденький, и у тещи еще будут с ним проблемы. Так и случилось. Продал тот Катьку за пять тысяч красной бумажкой. Продал, зная или догадываясь, что дело нечисто. Сергей не верил, что Тимур мог повестись на сказку о великой любви Алекса к его, Сергея, жене.

Сергей выехал к отцу, когда уже стемнело. После того, как сдал с рук на руки Бражниковым Тимура, он прямиком направился к Кащею – тот обещал помощь своего юриста при сделке по продаже дедовой квартиры. Покупатель, как сказал Кащей, уже есть. Сергей ни на минуту не сомневался, что сам он раскатал губу на генеральские хоромы – не упустит из своих пухлых ручонок такой куш. Только не стал ему говорить Сергей, что у матери, в принципе, есть деньги выкупить его, Сергея, долю. И права у нее на сделку преимущественные. Но, это уж их дело. С него требуется только документы на собственность из дома изъять.

«Вот идиот! Зачем потащился в ночь в эту чертову деревню! Мог бы завтра утречком, и сразу с отцом – к Борину! Теперь придется ночевать в избе и ходить в дворовый сортир!» – разозлился сам на себя. Можно было, конечно, поехать и утром, но идти ночевать к Светке не хотелось. Не может он больше выносить ее нытье из-за денег, нет их у него сейчас, негде взять! А та все: «Куртку к осени нужно дочери, сапожки, носочки…» «На фиг я ей не нужен, только бабки подавай! А Катьке вообще ничего от меня не нужно. И мамашке я мешаю – у нее бойфренд, так его!» – невесело подумал он, вглядываясь в дорогу.

И что Борин хочет от отца? Сказал же – не мог тот документы взять! Ключа у него давно нет, да мать и замки сменила, какие ключи! Ему-то, сыну, дала только потому, что собственники они оба. А ей ох как не хотелось! Ну это она размечталась – просто так от него отделаться!

Сергей поерзал на водительском кресле. Поняв, что оно слишком далеко отодвинуто от руля, нашарил рукой регулятор. «Кащей, что ли, сам ездил на моей «Бэхе» – пузо мешало? И как только отдал мне машину? С чего бы доброта такая непонятная?» – Автомобиль качки Кащея изъяли у него еще в тот день, как он проиграл его деньги. А тут вдруг вернули!

«Пирожков в Царевщине куплю, у отца наверняка есть нечего», – подумал он, вспомнив, как в последний его приезд отец угощал его мелкой, как горох, молодой картошкой, жареной на прогорклом масле. Сергей только из вежливости проглотил немного, тут же запив пивом, привезенным с собой. А вот отец к спиртному тогда почему-то даже не притронулся!

…Он не помнил их развода, был слишком мал, чтобы понять, что происходит. А после мать сразу выгнала отца из дома. Потом на его вопрос, где папа, отвечала односложно «сгинул». И добавляла: «Шустов с возу, мне легче». А он хотел посмотреть на папу. У всех были отцы. Хотя бы на выходных! А его – «сгинул»!

Сергей учился в шестом классе, когда, наконец, встретился с ним. У выхода со школьного двора его окликнул какой-то мужик. Сергей подошел. Удивление, когда узнал, кто перед ним, сменилось странным чувством жалости. Но, тем не менее, стал с отцом встречаться часто, хотя и неохотно. Матери об этих свиданиях ничего не говорил. Уверен был, не обрадуется! А дед знал. Но только пожимал плечами, как бы говоря, что дело это только его, Сергея.

Со временем его перестали тяготить встречи с отцом, он проводил с ним час-другой в парке, выкладывал нехитрые новости, съедал купленное им мороженое и никогда не интересовался его жизнью. А отец про себя ничего и не рассказывал. Незадолго до окончания Сергеем школы отец вдруг исчез…

Это сейчас он знает, что юрист Георгий Шустов был отлучен от любимого дела из-за того, что попался на взятке. Матери он с такой репутацией стал не нужен, она с ним развелась. После отец жил у какой-то женщины, простой работницы завода. Жил на птичьих правах, но в тепле, сытости и любви. А после ее смерти добрые детки выгнали его из квартиры матери на улицу. Он лежал в больнице, даже, можно сказать, жил в ней полгода, но и оттуда нужно было уходить. Тогда и уехал в эту, почти полностью заброшенную, деревню Дарьевку, о которой узнал от соседа по палате, занял самовольно хату покрепче и вот уже почти десять лет жил в ней.

Сергей съехал с трассы на грунтовую дорогу, идущую вдоль леса. У съезда не было даже указателя, кто-то выкопал столбик и закинул в кювет: в траве виднелся только угол таблички. Он сбросил скорость и включил дальний свет. «Ладно, еще полчаса, и я на месте», – успокоил себя, всматриваясь в темноту.

Он удивился, что в доме темно. Электричества, конечно же, в деревне давно не было, но у отца имелся большой запас толстых свечей и керосиновая лампа. Заглянув сначала в окно – ничего не было видно, Сергей поднялся на крыльцо. Приоткрыв дверь в сени, прислушался.

– Пап? – позвал громко.

Он вошел в комнату, подсвечивая себе путь экраном мобильного телефона.

Отец полулежал в кресле. Глаза были закрыты. Сергей подошел к столу, на ощупь нашел подсвечник. Тут же под руку попался огарок свечи, лежащий рядом. «Черт! Так и дом спалит когда-нибудь! И сам сгорит!» – он понял, что отец заснул, не погасив свечи, а та упала. Сергей вставил огарок в подсвечник, достал из кармана зажигалку и поднес огонек к фитилю. Комната озарилась слабым светом. Сергей повернулся к отцу.

– Пап, пап, проснись! – он протянул руку, дотронулся до его щеки и внимательнее вгляделся в лицо. Ему показалось, что веки дрогнули. – Папа!

Теперь он понял, что отец мертв. Тело еще не остыло, в руке, свесившейся с подлокотника кресла, была зажата простая шариковая ручка. Возле кресла на полу валялась тетрадь. Сергей поднял ее и положил на стол. Набирая номер Борина, подумал о том, что опоздал совсем немного. Поторопись он чуть-чуть, застал бы отца живым.

Сергей неподвижно просидел на краю кровати не меньше получаса. Четких мыслей не было. В памяти, как кадры старого кинофильма, мелькали куски его детства и редких встреч с отцом. Не отпускало ощущение его присутствия, живого присутствия, а не лежащего бездыханного тела. Сергей старался на него не смотреть – было страшно. Почему-то казалось, отец умер как-то не до конца, что может произойти это «вдруг», и он очнется. И никак не мог решить для себя, что страшнее – мертвое тело в комнате или неожиданно оживший отец.

Огарок свечи почти догорел, и Сергей стал искать отцовские запасы свечей. В доме было две комнаты, но отец никогда не пользовался большой, на три окна, где не было ничего, кроме старого буфета и круглого стола. В маленькой же комнате он спал на широкой кровати с панцирной сеткой. Матрац был целым, только запах плесени никак не выветривался, даже когда он выкидывал его летом во двор, на травку, под горячие солнечные лучи. Подушку и одеяло, а также кое-какое постельное белье ему привез Сергей: в квартире матери на антресолях этого добра было полно. Привез он ему и посуду. Они еще вместе расставляли тарелки и кастрюли по полкам стеллажа, бывшего, видимо, когда-то книжным: на самой нижней полке завалялись два томика Чехова из собрания сочинений и слежавшиеся журналы «Огонек» за шестьдесят седьмой год. Сергей еще потом посмеялся над отцом, который потратил уйму времени, разделяя страницы и вырезая уцелевшие картинки. Эти картинки он кнопками пришпилил над кроватью, создавая «уют». Стол они перетащили из второй комнаты, кресло отец нашел в сарае. Это довершило обстановку убогого жилища бывшего адвоката.

Свечи лежали в буфете, Сергей зажег одну и принес обратно в маленькую комнату. Мельком глянув на отца, взял стул, поставил с другой стороны стола, перенес туда и подсвечник, и тетрадь.

Он начал с первой страницы, прочтя верхнюю строчку – обращение к себе.

«…Я хочу тебе рассказать про твоего деда все, что знаю сам. Страшный был человек, безумный. Он был одержим идеей найти ценности, похищенные у московского коллекционера Савушкина. Он бредил этим…

Поначалу мне он не доверял. Генерал Леонтьев очень любил твою мать. Я знаю, когда они надолго запирались в кабинете, он говорил с ней именно об этом деле. Деле Хмелевских. Но Алла, покорно выслушивая отца, в душе считала его немного не в себе. Впрочем, открыто показывать свое отношение не спешила. Думаю, боялась, что отец может лишить ее наследства – деньги в семье были, но на его счетах. А Алла не любила себе ни в чем отказывать.

Возможно, если бы я задержался в вашем доме дольше, все сложилось бы иначе. А так… Я только подслушивал. Самым бесстыдным образом, стоя на коленях перед замочной скважиной и иногда заглядывая в нее. Так я узнал, что документы по делу Хмелевских твой дед хранит в коричневом чемодане. И ставит его в шкаф. Однажды я достал папку из чемодана. Я не боялся, что меня застанет за чтением генерал, боялся заболеть этим безумием. Что и случилось: прочтя бумаги до конца, я понял, что набрел на клад… Твоя мать при всей ее практичности не смогла оценить то, о чем говорил с ней отец. И еще я понял – он подозревает, или, точнее, почти уверен, что сестра Виктора Хмелевского Зося жива. А значит, есть возможность подобраться и к награбленному. Твой дед боялся не успеть докопаться до правды, справки, которые он собрал, отчеты каких-то людей, даже копия старого железнодорожного билета до Куйбышева, – все было заботливо подшито и пронумеровано в хронологическом порядке. И еще там лежала фотография женщины средних лет, сделанная любительской камерой при явно плохом освещении. Но я, как только увидел снимок, взял его и сравнил с фотографией Зоси Хмелевской из папки с ее делом. Конечно, она изменилась, но это была именно Зося.

Казус с взяткой лишил меня дома и семьи. И возможности быть в курсе дел твоего деда. Сейчас могу тебе сказать: помочь тому человеку избежать наказания путем подкупа судьи меня попросила твоя мать. Я только позже узнал, что они с подсудимым были любовниками. «Ты – тряпка, Шустов! А он – мужик! Да! Я хотела помочь своему любовнику твоими руками!» – сказала она мне, закрывая перед моим носом дверь вашей квартиры.

Впрочем, я не могу ее осуждать – брак наш был скоропалительным и необдуманным решением с обеих сторон. Чему я искренне радовался, так только твоему рождению…

Ты помнишь, как твой дед слег? Я помню тот день, потому что генерал Леонтьев впервые сам пригласил меня к себе. Как-то ему удалось меня разыскать. Впрочем, с его-то возможностями это как раз неудивительно…»

Сергей отложил тетрадь и прислушался. Да, ему не показалось – к дому подъехала машина. Борин. Сергей взял свечу, обошел стол и поднес слабо мерцающий огонек к лицу отца.

– «Безнадежно мертв», так, кажется, говорят о покойниках, – произнес он тихо, поворачиваясь к двери, проем которой уже загородила фигура следователя.

Глава 41

Алекс сделал вид, что не обратил внимания на стоявшую в самом дальнем углу стоянки мотеля иномарку с водителем. Чутье подсказало, что за рулем Врублевская.

Он шел за девушкой к одному из отдельно стоящих домиков и думал, как бы сдержаться и не придушить эту тварь Врублевскую сразу. Нет, нужно сначала вытрясти из нее полное признание в том, что задумала и, главное, почему. Этого он понять не мог. Ну не видел веской причины для массового истребления наследников Хмелевского!

Алекс уже останавливался в этом мотеле, когда прилетел в Россию. Только внешне выглядел немного иначе, уже в туалетной комнате аэропорта надев парик и очки в роговой оправе. Две простые детали изменили его практически до неузнаваемости. Тогда в номере он выстраивал план, как подобраться к Катерине Шторм.

А теперь ему нужно нейтрализовать Врублевскую. Любым способом.

Алекс предупредил девушку, что к нему позже подойдет гостья, и попросил ужин на двоих.

Не успела та выйти, как дверь без стука открылась, и Ника молча прошла мимо администратора в номер.

– Неплохо для медвежьего угла, – усмехнулась она, усаживаясь в мягкое кресло.

– Ужинать будешь? Я заказал на двоих, – Алекс держался вполне дружелюбно, хотя это давалось ему с трудом.

– Давай! Я практически с самолета. Кормят там паршиво, я даже не притронулась к этой бурде. Надеюсь, мне не придется заказывать отдельный номер, дорогой? Мы не чужие друг другу…

– И не надейся. Я улетаю ночным рейсом. Давай к делу. Зачем ты здесь?

– Только не нужно делать из меня дуру, Алекс. Я уверена, что ты не выполнил мой заказ, и девка жива! Почему? Мы так не договаривались!

– Я не знал, что она сестра Анки, – Алекс придумал этот ответ заранее. – Давай начистоту. Тебе мешают наследники Хмелевского? Почему? Замуж тебя он не возьмет, не надейся! А каким образом ты собираешься подобраться к его капиталу? – спросил он напрямую.

– Ну, вопрос… Какое твое, наемника, дело, зачем мне это? Я плачу, ты – работаешь. Разве не твое правило?

– В данном случае речь идет о знакомых мне людях.

– Откуда такая сентиментальность вдруг? Или жалко стало убиенную? – Врублевская с насмешкой смотрела на него.

– О ком ты? – Алекс почувствовал, как замерло на миг сердце – нет, она не могла сама добраться до Кати!

– О… да ты ж не в курсе… Анку сбила машина. Нет больше девочки. Ну да не жалко – для нее это легкая смерть.

Алекс выдохнул, почувствовав облегчение. Но тут же страх за Катю сменила злость.

– Ты убила Анку? – он не смог скрыть угрозы в голосе.

– Да, я виновата, но косвенно. Не поверишь – случай подвернулся, – она хохотнула. – Как только ты уехал, я к ней в квартиру наведалась. Подумала, проще простого будет организовать ее преждевременную кончину от наркоты. Кстати, что ж ты не помог девочке и не заставил лечиться? Раз уж жил с ней?

– Я не с ней жил, а у нее. Улавливаешь разницу?

– Что, даже не попользовался? Твое дело. Не вовремя она тогда вернулась, я дальше прихожей не успела пройти. Пришлось ее на время выключить. Далеко не ушла, слышала через дверь, как она братцу звонит. Ну, сорвалось! Мне не к спеху.

– Что ж так?