Смертоносная чаша Сазанович Елена

– С носом, Вано. С собственным носом. И только.

– Потому что ты дальше своего носа не видишь, а я стараюсь. Поэтому… Толмачевский мертв, и мы знаем почему. Он сам заявил, что в «КОСА» не все чисто. А я в этом утром убедился.

– Неужели наши опасения подтвердились?

– Именно. Все, кого я обошел, покончили жизнь самоубийством. И все они обладали очень дорогими вещами, оцененными не в одну тысячу долларов и зачастую – не в один миллион. Сечешь? К тому же ни у кого из погибших не было, к примеру, обширных коллекций. Это было бы слишком заметно. Напротив, ценности были исключительно в единичном экземпляре. У кого – картина известного мастера. У кого – скульптура. У кого – алмазное украшение египетского фараона. Были даже карандаши, которыми писали императоры. И ручки, которыми они подписывали смертные указы. А родственники многих погибших даже толком не подозревали об истинной ценности этих вещей. И, что самое интересное, никто понятия не имеет, куда эти дорогущие вещицы вдруг подевались. Предполагают, что их кому-нибудь подарил или продал погибший. Вот так, Ник. А теперь – за тобой слово.

– Мое слово станет заключительным, но решающим! Из оставшихся в живых никто не имеет никаких ценностей. Абсолютно никто! Поэтому их, мягко говоря, выпроводили из клуба. Они понадобились как бы для прикрытия. К тому же, именно благодаря им повышался авторитет «КОСА». Якобы существуют члены клуба, которые полностью выздоровели и вернулись к полноценной жизни. Хотя возвратить их было раз плюнуть: никто из них всерьез и не собирался умирать. Так, мелочевка. Все они посещали «КОСА» короткое время. И, я думаю, это тоже не просто так: за короткое время они не могли ничего толком разнюхать. На их место приходили другие, и так беспрерывно. Понимаешь? На эти «мертвые души», пардон, скорее «живые души» было рассчитано определенное количество мест. И они не обходились «КОСА» дорого.

– Да уж, конечно. Если учитывать, что настоящие самоубийцы завещали «КОСА» такие ценнейшие вещицы! Да, их подталкивали к смерти, это несомненно. И, думаю, в этом сыграло не последнюю роль янтарное вино, этот божественный «Реквием ночи». Мы здорово опростоволосились, вовремя не взяв его на экспертизу.

– Нет, Вано, на этот раз нам повезло.

И я рассказал другу, как Оксана успела перехватить парочку бутылок этого одурманивающего напитка. Вано вытаращил на меня свои жгуче-черные глазищи.

– Значит, в нем не было наркотиков? Вот это да! А заключение экспертизы есть?

Я утвердительно кивнул. И тут же рассказал еще об одном случайном открытии, о том, что тем несчастным, кого заставляли умереть, давали именно «Реквием ночи», а тем, кто покидал клуб в полном здравии, предлагали совсем другое вино.

– Тогда неувязочка получается, – задумчиво проговорил Вано. – Если наркотики непосредственно добавляли в спиртное в «КОСА», зачем, спрашивается, было так резко изымать «Реквием ночи» из меню? Тем самым навлекая на себя лишние подозрения? В случайность я не верю. Кроме того, с какой стати нужно было одним посетителям предлагать «Реквием», а другим – красное вино, если можно подсыпать наркотические вещества непосредственно перед употреблением только в «Реквием ночи»?

Я промолчал. Этот вопрос мучил меня тоже, но ответа на него я пока не нашел.

– Надо исходить из реальных фактов, Вано. Оксана, безусловно, сказала правду. Значит, что мы имеем? В закупоренных бутылках наркотиков быть не могло! Следовательно, их добавляли в клубе. И, возможно, все эти махинации делались для того, чтобы еще больше запутать следствие, пустить по ложному следу.

– Вернее, навести на правильный след?

Я отрицательно покачал головой.

– Нет, Вано. Я только теперь подумал: а что если преступники перестраховались? Погибает какой-нибудь завсегдатай «КОСА». Так? И вдруг какому-нибудь придурку, типа тебя или меня, пришло в голову перепроверить бокальчик с оставшимся вином, которое он пил. И там обнаруживаются подозрительные вещества. Естественно, начинается следствие. Тут же бутылки изымаются из обращения, сечешь? Они же не могут предположить, что у меня есть жена, самая умная и самая хитрая женщина в мире! И что она успевает перехватить по-фабричному закупоренные бутылки…

– Ну, ну. – Глаза Вано понимающе заблестели. – И это делается специально, чтобы обвинить именно таких милых западных бизнесменов, которые поставляют вино! Но обвинить их невозможно, поскольку уж очень они далече! А доказательств, то есть самого напитка, уже нет! Браво, Ник! Ты – голова. И твоей жене – пламенный привет! Она – замечательная женщина!

– И ты не так уж дурно соображаешь, Вано! – польщенно улыбнулся я, продолжая свою мудрую мысль. – Для этого и подаются членам клуба разные вина, чтобы падало подозрение именно на «Реквием ночи». И к тому же преступники убивают сразу двух зайцев. Во-первых, они убеждают дураков детективов, что виноваты во всем западные поставщики. А во-вторых, они избавляют себя от лишних сложностей. Они уже конкретно знают, в какое именно вино добавлять наркотики, в частности – в «Реквием ночи». И каким лицам его подавать, а именно – будущим смертникам.

– Все просто и логично! – Вано через стол протянул мне руку. Я крепко ее пожал.

Но мой оптимизм уже несколько приостыл.

– Остается только доказать, что наркотики действительно добавлялись, а это уже сделать невозможно, Вано. Про это нам мог рассказать только Толмачевский, но с того света от него откровений не дождешься.

– Не отчаивайся, Ник. – Вано был настроен по-боевому, не иначе, от очередной рюмки виски. Его черные глазищи блестели, лысая голова светилась на весь престижный ресторан, и даже, по-моему, олени на свитере стали ярче. Вано, скажу откровенно, мало напоминал детектива, отличающегося честностью и порядочностью. Это понимали и немногие посетители, заглянувшие в «Плазу» и в недоумении оглядывающиеся на наш разговорчивый столик.

– Не отчаивайся, Ник! – повторил густым басом Вано. – Да, пока мы не располагаем должными фактами, но это не настолько важно теперь. Главное – для себя мы поняли механизм преступных действий «КОСА». И, поверь, теперь дело пойдет быстрее. Мы должны разыскать завещания людей, покончивших с собой. А они наверняка были! В администрации клуба далеко не глупые люди, и для страховки они непременно держат у себя завещания. В случае чего – они законные владельцы ценностей. Тем более это ведь не какие-нибудь коллекции картин или икон, представляющие интерес для государства. Подумаешь – безделушка какая-то! Они скажут: а мы в искусстве ни бум-бум. И этот маленький сувенир от благодарного члена «КОСА» окажется для них чистым символом!

– На сегодняшний день нам может помочь единственное лицо, обязательно что-нибудь знающее об этом, – предположил я.

– Наш маленький нежный друг, швейцар Варфоломеев! – подтвердил Вано мои догадки и тут же добавил: – Но чует мое сердце, Ник, что и в этом буржуазном ресторанчике нам могут рассказать что-нибудь интересное. Толмачевский и Анна здесь частенько бывали. Как знать, возможно, не только они. Поэтому… – Он запнулся и жестом руки позвал хорошенькую официантку со стройными ножками к нашему столику. И уже полушепотом добавил: – Думаю, Ник, лучше всего начать с мелкой рыбешки. Весит она мало, но плавает глубоко. Ей, уж точно, незачем лгать.

Официантка словно ждала приглашения и с радостью подскочила к нашему столику.

– Вам что-нибудь еще нужно? – спросила она. – Мне приказано ни в чем вам не отказывать. – Последнюю фразу она произнесла, глядя широко открытыми глазками прямо на меня. И я решил не обманывать ее ожиданий. Поскольку Вано для нее вообще ничего не значил и она думала, что он – всего лишь экзотический экземпляр для дружбы великого артиста, инициатива должна исходить с моей стороны. И я вспомнил про свою альпачиновскую улыбочку, после которой она будет готова не только подарить мне парочку слов, но и бросить к ногам свое сердце. Чтобы не спугнуть девушку, я начал издалека:

– Удивительно, милая, что я раньше не побывал в этом чудесном местечке. Это непростительная оплошность с моей стороны.

Для нее это было не менее удивительным, ибо она, как и многие, считала, что денег у артистов – куры не клюют и они запросто посещают столь дорогие рестораны.

– Ну, еще не все потеряно, – защебетала она в ответ, – здесь вам всегда будут рады.

– Не сомневаюсь, – продолжал улыбаться я, незаметно бросив на Вано строгий взгляд, ясно намекавший, что ему следует некоторое время побыть немым другом, чтобы ничего не напортить.

Вано понял мой красноречивый взгляд и принялся старательно ковырять вилкой в пустой тарелке.

– К тому же я наслышан о вашем ресторане, – продолжал изгаляться я, – мои друзья не раз о нем рассказывали. Но я, дурак, не придавал их словам должного значения.

– Друзья? – Хорошенькие глазки девушки зажглись любопытством, ей не терпелось узнать о друзьях столь знаменитой личности. – А кто ваши приятели, если не секрет?

– Какой секрет, милая! А вы садитесь, садитесь. В ногах правды нет. Не всегда выпадает случай поболтать с такой очаровательной девушкой.

– Вы мне льстите, – покраснела она, присаживаясь за наш столик. – Ваши партнерши в фильмах были такими миленькими.

– Ах, не будем о партнершах! Это всего лишь работа, и не более. Правда, была на свете единственная женщина, которую я действительно считал неотразимой, Но, к счастью, она не актриса. Да и сердце ее принадлежало другому. Ее вкус был безупречен, недаром она предпочитала подобные заведения.

– Ой, и кто же это? – Девушка сгорала от любопытства. Кто же тайная любовь артиста?

– Ну, право, не знаю, знакомы ли вы с ней. Ее зовут Анна. Черные длинные волосы. Тонкие черты лица, страстный взгляд. Родинка на правой щеке…

– Анна? – Официантка искренне удивилась. – Подруга Толмачевского? Да, красивая женщина. Но… Боюсь вас разочаровать, она влюблена в Игоря Олеговича, хотя вы такой известный артист…

– Я знаю, милая. К тому же Толмачевский – мой друг.

– Друг?! – Она широко открыла глаза и, мне показалось, чуть разочаровалась. – А я думала, у вас другие друзья. Толмачевский всегда думает только о деньгах. Хотя… Анна тоже любит роскошь, но она никогда не гнушалась общаться с офциантками. Я ее хорошо знала, но о вас она ничего не рассказывала! Странно, в разговорах она любила упоминать о своих знаменитых друзьях. Но вы…

– А вдруг она тайно в меня влюблена? – Я хитро подмигнул официантке.

Та в ответ пожала плечами и отвела взгляд. Она не поверила, но обижать меня ей не хотелось.

– Ну, миленькая, – не сдавался я. – Ведь вы не можете знать обо всем на свете?

– Вообще-то это часть моей работы, – откровенно призналась она. – И нам, официанткам, очень многое приходится слышать. На нас, как правило, не обращают внимания. Мы – всего лишь обслуживающий персонал. Часть интерьера…

– И неужели она ни разу не упомянула моего имени? – Я сыграл на своем лице искреннее удивление.

Девушка отрицательно покачала головой.

– Она вообще, кроме Толмачевского, никого не любила.

– А своего бывшего мужа? Кажется, он был скульптором?

Официанточка не выдержала. И искренне расхохоталась.

– Мужа? Да о чем вы говорите! Она в жизни не была замужем! И об этом я тоже не раз слышала! Она все время повторяла Толмачевскому, что хочет, чтобы только он был ее первым и последним мужем!

– Ну, хорошо, если вы такая всезнайка… – Я безнадежно махнул рукой. – Я все равно знаю больше вас! Ведь до Толмачевского она была безумна влюблена еще в одного моего приятеля, Стаса Борщевского.

Не скажу, что рассчитывал на многое, упомянув вскользь имя Стаса: вполне вероятно, если он любил Анну, то мог бывать в «Плазе». Но неожиданно для меня и моего друга Вано мы узнали то, чего и не ожидали. Официантка, услышав имя Стаса, вначале удивленно взмахнула ресницами, а потом наморщила лоб, словно что-то припоминая.

– Стас Борщевский? Ах, да! Это известный танцор! Красивый такой! И всегда печальный… О Боже! Но его же убили! Это правда?

Я изобразил на лице скорбь и, как положено, помолчал. Девушка правильно расценила молчание артиста, с сочувствием глядя в мои глаза.

– Так он был вашим приятелем? Мне очень жаль… Но вы ошибаетесь. Они даже не сидели никогда за одним столиком. Да он и появлялся здесь всего пару раз. Я даже не могу сказать, насколько они были знакомы. По-моему, они вообще не питали друг к другу симпатии.

– Иногда люди неприязненно относятся друг к другу, но это всего лишь дополнительный факт того, что когда-то они были близки.

Официантка упрямо покачала головой.

– Никогда! Он однажды зашел сюда, постоял в дверях. А я как раз подносила шампанское к столику Толмаческого. И, помню, Анна сказала: «Как надоел этот мальчишка! Он вообще все всегда портит. Да и Нюта не знает, как от него избавиться…»

– Нюта?! – Я подскочил на месте. – Но разве Анну не называли Нютой?

Официантка снисходительно улыбнулась.

– Вы любите женщину и даже не знаете, как ее зовут. Ее зовут Анна. Да и сам Игорь Олегович никогда бы не допустил, чтобы его девушку называли так просто. Нюта! Это же смешно!

Мы с Вано переглянулись. Для нас это становилось далеко не смешно. Значит, Толмачевский не лгал, говоря, что мы не там ищем. Нужно искать вовсе другую женщину. Но кого? И имеет ли эта другая вообще отношение к преступлению?

Честно говоря, я и не знал, что еще можно выпытать у девушки. Но она сама продолжила беседу:

– Знаете, Никита, вы, по-моему, все перепутали. И я даже не знаю – почему. Я вот помню один вечер, когда пришел этот танцор… Ну, Стас Борщевский. Он пришел не один, с женщиной. Но со стороны она так была похожа на Анну, что даже я перепутала. Я ведь отлично знала Анну и, подойдя к той женщине, спросила: «Анна, а Толмачевский не с вами?» Помню, она вздрогнула, но не обернулась. А Стас мне сказал так быстро-быстро: «Ты ошиблась. Иди». Это было так странно… Они сразу же ушли. И мне показалось, что эта женщина злилась на Стаса, что он мне так сказал. Вот. Наверно, вы тоже все перепутали, Анна никакого отношения не имела к Борщевскому, это я вам точно говорю. А он, по-моему, вообще ее не знал и не видел. Анна… Она не раз мне жаловалась, что любит только Толмачевского. А за что его любить? Глупая! Она такая красивая! У нее могло быть миллион других парней, гораздо лучше, чем… Вот вы, например…

Мы не заметили, как к нашему столику подошла директорша ресторана и, сурово взглянув на официантку, тут же ее увела. Правда, не забыв при этом вежливо извиниться перед нами. Мы видели, как она, отведя девушку в сторону, что-то ей выговаривает, зло сверкая накрашенными глазищами. Но нас это уже не волновало: все, что нужно, мы успели узнать. И даже более того. Поэтому мы направились к выходу. Вано, правда, на прощание позвал Аделаиду, и я видел, как он с ней раскланивается, целует ее пухлые ручки в бриллиантах. Видимо, от души благодарит за обед, явно плетя всякую чушь, типа, что долг за нами. Конечно, в ближайшее время расплачиваться за обед он не собирался. Да никто об этом и не упоминал: директорша была так напугана нашим появлением, что готова была кормить нас всю жизнь, лишь бы мы оставили ее ресторан в покое. Мы и оставили.

Сытые и довольные, мы выскочили на свежий воздух, под холодный душ из мелкого дождя.

– До чего же шикарная женщина! – не унимался Вано, с тоской вспоминая мощный бюст Аделаиды. – Если бы я не настолько свято чтил наш закон, то непременно женился бы на ней!

– Думаю, она бы с удовольствием согласилась, лишь бы не сидеть за решеткой.

– А вообще, Ник, это мысль! Может, и впрямь заняться этим ресторанчиком? В частности – его прелестной мадам?

Я пожал плечами.

– Займись. Вместе и сядете! Может, по блату Порфирий тебе выделит двухместную камеру. Там медовый месяц и проведете! А после этого смотаетесь в Австралию или в Австрию. Наверняка у нее в запасе припрятана пара миллиончиков на черный день. Хотя после тюряги она, скорее, захватит с собой молоденького и смазливого паренька, который польститься не на ее бюст, а на ее бабки. Не все же такие дураки, как ты.

Я старался шутить, но у меня плохо получалось. Меня волновало другое. Во-первых, я ничего не понимал. И до меня плохо доходило: в кого же был влюблен Стас?

– Послушай, Вано, ты же вел дело Борщевского. Так была Анна женой этого парня-скульптора? Или все-таки нет?

– Знаешь, отец Стаса так быстро замял это дело, что толком на этот вопрос я не отвечу. Меня тоже удивил рассказ официантки. Но вполне вероятно, что его женой была вовсе и не Анна. Ведь по делу эта женщина не проходила. Она сразу куда-то смоталась. Скульптор называл ее женой. Отец Стаса тебе говорил, что сын был влюблен в какую-то Нюту, да и твой дружок Лядов тоже. Вот мы и плясали от этих не очень вразумительных фактиков. Но, знаешь, вполне вероятно, что женщина, которую любил Стас, вообще не причастна к этому делу и мы произвольно связали все показания и выдумали эту историю. В любом случае, теперь нужно точно установить, кто именно был женой того скульптора. На всякий случай. Я постараюсь немедленно это сделать. Я подыму из архивов всю документацию. А ты пока беги прямиком в «КОСА». Клуб наверняка закрыт для посетителей, но нас это уже не касается. Встретимся через час.

Было уже довольно темно, когда я подошел к высокому забору, за которым скрывалась «КОСА». Привычным жестом я отодвинул доску в заборе и пролез через образовавшуюся дыру, очутившись в хорошо знакомом месте. Ветви кустов и деревьев были почти голые, лишь местами виднелась потемневшая от холода и дождя листва. Красное кирпичное здание клуба хорошо проглядывалось сквозь них, и я сразу понял, что «КОСА» не работает. Вано оказался прав: клуб на время прикрыли. И все же я ясно различил мерцающий свет свечи в одном окошке. Кто-то, несомненно, был там. И, возможно, за закрытыми дверями уничтожали улики, доказывающие преступную деятельность «КОСА».

Я ускорил шаг, пробираясь сквозь царапающие, кусающие лицо и руки ветви.

Услышав слева в кустах шорох, я вздрогнул и резко обернулся. Мне показалось, чья-то тень промелькнула в зарослях, скрывшись за углом дома. Но вскоре оттуда раздалось вызывающее мяуканье, и я облегченно вздохнул. Стало вновь удивительно тихо. Только изредка ветер и падающие с крыши капли дождя нарушали покой и тишину сада.

Я изо всей силы стал барабанить в толстую дубовую дверь. Я был уверен, что мне не откроют и тогда придется выбивать окно, поскольку выломать дверь невозможно.

Но мои предположения оказались неверными. Неожиданно скоро дверь распахнулась, и в кромешной темноте явился маленький силуэт. Тотчас в его руках зажглась свеча. Это был не кто иной, как наш старый приятель швейцар Варфоломеев. На сей раз он не был облачен в свой огромный, не по размеру служебный костюм. На нем были черные узкие штаны и черный облегающий свитер. Черный цвет и облегающая одежда еще более подчеркивали хрупкость этого человека. А к его реденькой бородке на сей раз вполне бы подошли маленькие рожки. Я и не думал, что наш безобидный маленький швейцар так смахивает на черта. И мне даже захотелось заглянуть ему за спину, чтобы проверить, нет ли там хвоста.

Но он мне этой возможности не предоставил, пропустив вперед. Я проследовал по знакомому узкому коридору, сплошь завешанному огромными зеркалами, в которых при еле мерцающем свете свечи отражались наши силуэты.

В полумраке «КОСА» представляла собой невеселое зрелище. Пустые столы, одинокие стулья. Вазоны с розовыми цветочками, напоминающими венки. Низко свисающие люстры со свечами. И гнетущая тишина… Создавалось впечатление, что мы в склепе. И по моей коже пробежала легкая дрожь. Я повернулся к швейцару, который был здесь единственным живым существом, не считая меня, но который вполне гармонировал с этой обстановочкой. Мне так хотелось ему сказать: «Черт знает что!»

– Вы что-то хотели? – Его густой бас, не соответствующий хилой фигуре, зловеще пронесся по залу.

– Толмачевский мертв, – мрачно начал я, пока не зная, как быть дальше.

– Я знаю, – эхом прозвучал его хорошо поставленный голос, и у меня вновь промелькнула мысль, что из него получился бы неплохой оперный певец. – Поэтому клуб и закрыт, – продолжал он петь басом. – И меня поразил ваш приход в столь неподходящее время.

– А меня поразило, что вы в столь неподходящее время пребываете в этом не очень уютном местечке. Вы не боитесь?

Он держал свечу перед собой и после моих слов приблизил ее к моему лицу.

– А чего я должен бояться?

Я пожал плечами. Если честно, боялся я сам, но старался не показывать вида и демонстрировать, что мне глубоко плевать на это мрачное место и на черта, стоящего передо мной со свечой, как перед будущим покойником.

– В общем-то, погибли многие, кто знал об этом клубе больше, чем следовало знать по правилам игры.

– Я бы этого не сказал. Стас и Анна… может быть, – уже тихо, вкрадчиво ответил он, – но Толмачевский… Мне сообщили, что он погиб случайно. Разбился на собственном автомобиле, потому что был пьян.

– Разве раньше он никогда не садился пьяным за руль? – спросил я, в упор глядя на маленькое, сморщенное личико швейцара, на котором особенно выделялись сверкающие глаза. Он не отводил взгляда.

– Он был прекрасным водителем. И, безусловно, иногда выпивал. От этого трудно отказаться, если работаешь в столь шикарном клубе, славящемся своими изысканными напитками. Но, замечу, у него не каждый день погибала девушка. Наверняка он пришел в отчаяние, поэтому его гибели есть вполне убедительное объяснение.

– Вино… – неопределенно протянул я. – Но скажите, почему в «КОСА» одним посетителям подавали одно вино, а другим – совершенно другое?

– Это было распоряжение господина управляющего.

– М-да, теперь все можно отнести на счет господина управляющего. Добавлю, мертвого господина управляющего. Но замечу, что после смерти Толмачевского следственные органы положили на всех свой бдительный глаз. На всех, кто прямо или косвенно был связан с «КОСА». И в особенности на вас.

В ответ на мои слова швейцар медленно обошел меня, остановившись за моей спиной. Я резко обернулся и, заметив, как его рука полезла в правый карман, перехватил ее. В его ладони была пачка сигарет. Я перевел дух. Мои волосы взмокли, лицо покрылось капельками пота. Мне так не хотелось умирать именно в этом мрачном, могильном зале, что я на всякий случай предупредил:

– Многие в курсе, где я нахожусь и с кем имею честь разговаривать.

Швейцар неожиданно расхохотался во весь голос. Я впервые слышал его смех, и он мне совсем не понравился. Если его голос был низким, густым, то смех, напротив, – тоненький, писклявый. И мне опять показалось, что он сейчас запрыгает возле меня, демонстрируя свои рожки.

– Ну, Задоров, – продолжал веселиться швейцар, – вы поэтому и перехватили мою руку? М-да, вы столько пережили за это время, что вам на каждом шагу, должно быть, мерещатся убийцы! Но, увы, не там ищете!

– Я уже слышал подобные слова от господина Толмачевского. Теперь он благополучно пребывает на том свете, где наверняка имеет возможность встретиться со своими бывшими клиентами, которые не без его помощи отправились в потусторонний мир.

Швейцару был не по вкусу мой черный юмор, и он вновь пробасил:

– Что вам угодно?

– Мне? Мне, если по большому счету, угодна правда. И, я думаю, вы мне ее можете рассказать. Если более конкретно… Мне угодны ключи от сейфа, где лежат бумаги управляющего. Они у вас?

– Даже если бы они были у меня, я бы не имел права вам их передать.

– Согласен. Но вскоре сюда прибудет мой товарищ капитан Вано с официальным разрешением на обыск. Я могу и подождать. Хотя… Хотя, если честно, мне не так уж приятно находиться в этой могиле.

– В таком случае, можно включить свет.

Я вытаращил на него глаза.

– Свет??? – Я как-то призабыл, что на свете существует электричество, и даже не удосужился спросить об этом Варфоломеева. Ну, идиот же я! Конечно, свет!

А швейцар, в свою очередь, с удивлением смотрел на меня.

– Я вас не понимаю, – пробасил он, – так включить свет или нет?

– Конечно! – чуть ли не заорал я. – Ну, конечно, включите! Это следовало бы сделать раньше! Вам что, доставляет удовольствие сидеть в темноте?

Через пару секунд, как настоящее волшебство, вспыхнул свет – я смотрел на него, как на истинное чудо века, и всеми добрыми словами вспоминал подвиг Яблочкова и Лодыгина. Они все-таки классные парни, поскольку придумали электричество, самую замечательную вещь в мире!

При освещении и «КОСА» предстала в ином свете. Обычный зал, разве что без посетителей, без болтовни и шума. Да и сам швейцар уже мало напоминал черта, просто сухонький, маленький старичок с редкой бородкой. Радость моя была неподдельной, и Варфоломеев продолжал с недоумением пялиться на мою сияющую физиономию. Потом наконец не выдержал и сказал обиженно:

– Наш клуб вообще-то находится не в глуши, а почти в центре столицы.

– Знаю, знаю. – Я даже дружески хлопнул его по плечу, отчего он чуть не упал, поскольку я не рассчитал сил. – Просто я плохо понимаю людей, бродящих в темноте со свечкою в руках. Вы от кого-то прятались?

Я задал этот вопрос просто так. Ничего конкретного не имея в виду. Но неожиданно он возымел эффект. Варфоломеев вздрогнул. И его лицо, несмотря на природную бледность, побелело еще больше, а черные глазки забегали, не желая встречаться с моими не менее черными глазами. Я тут же сориентировался и, изменив тон, спросил почти официально:

– От кого вы прятались, Варфоломеев? Я знаю, что здесь кто-то был. Отвечайте сейчас же, кто?

Он тяжело вздохнул.

– Вы знаете… Вы, значит, ее видели?

– Кого я видел?

– Анну…

Наступило гробовое молчание, и я пожалел, что этих слов он не произнес при полном мраке: сейчас они не выглядели столь впечатляюще – скорее, насмешкой.

– Анну, – протянул я, глядя ему прямо в глаза. Но на сей раз швейцар не отвел взгляда. Напротив, он был серьезен и почти строг. – Значит, Анну. Вообще-то в последний раз я ее видел мертвой.

– Я знаю, что она погибла, – невозмутимо ответил Варфоломеев. – Но совсем недавно… Она была здесь, и я ее видел собственными глазами.

Нет, он, определенно, надо мной не смеялся! Пожалуй, при этом он верил в свои слова. Или играл? Если это так, значит, в «КОСА» даже самый последний швейцар оказывается первым артистом.

– И что же вы видели? Ее призрак?

– Если она мертва – выходит, что так. Призрак.

– Вы смеетесь! Вы соображаете, что говорите! Какой, черт побери, призрак! Может, скоро вообще окажется, что во всем виноват призрак?! Прекрасное завершение дела! И судить некого!

– Я этого не говорил. Но это может быть и так.

– Ловко придумано – все спихнуть на призрак. И что же он тут делал, этот призрак? Желал с вами поболтать?

Варфоломеев обиделся. По его лицу пробежала тень.

– Призраки, к вашему сведению, не разговаривают. Но… Я не могу точно сказать, что ему здесь понадобилось. Может быть, душа убитой не успокоилась, и здесь она ищет виновника убийства?

– Или не успокоится, пока еще кого-нибудь не прибьет! Так? Вас, к примеру. – Последние слова я произнес с нескрываемым удовольствием.

Швейцар быстренько перекрестился – ему не понравился мой юмор, он никак не хотел умирать.

– Как вы смеете, Задоров! Вы мне не верите! Да, не верите. А я верю в призраки! Верю! Когда умерла моя мать, ее тень долгое время блуждала под нашими окнами и успокоилась только тогда, когда я на могилу принес белое кружево, которого она не довязала…

– Я глубоко уважаю вашу покойную матушку, но у меня мало времени слушать сказки про ее тень. Или вы это же хотите рассказать в суде? Про призраки, про покойников, про прочий бред! Знаете, как вам поверят?!

Глазки швейцара испуганно заморгали.

– В суде? О чем вы? Я же ни в чем не виноват! Поймите – ни в чем! Я здесь был последним человеком! Мне ничего не доверяли! В мои функции входило лишь встречать у входа и провожать до выхода наших уважаемых посетителей. И с этой работой я справлялся достаточно хорошо.

– Я вам верю. Но разве вы не знали, кто был за кулисами в ночь убийства Стаса Борщевского? Или вы по-прежнему собираетесь замалчивать этот факт? Знаете, если вам и незачем больше наслаждаться жизнью и вы мечтаете оставшиеся годы провести за решеткой, довольствуясь корочкой хлеба, то мы с Василисой этого не хотим! И я сделаю все, чтобы вытрясти из вас если не душу, то факты! Ну же! Рассказывайте по порядку! Слышите – все рассказывайте, без малейшей утайки!

Варфоломеев поежился, словно от холода у него зуб на зуб не попадал, и первых слов он вообще не мог произнести.

Я бросил на него недовольный взгляд. Мне не было его жаль. Мне нужна была правда.

– Про призраков вы потом расскажете соседке по лестничной клетке. А мне скажите главное. Мы обладаем достоверными данными, что в «КОСА» каждый так называемый самоубийца перед смертью писал завещание, – сказал я уверенным тоном, не терпящим возражения. Но он и не собирался мне возражать. Он был так напуган, что безропотно доверял моим словам. И на сей раз я ему тоже поверил: в тюрьму он искренне не хотел.

– З-за-за-заве…

– Завещание, – помог я ему произнести нужное слово.

Но Варфоломеев в ответ отрицательно замотал головой. Так сильно, что мне показалось, она сейчас же свалится с плеч.

– Н-не-нет. Я ничего не знал. Абсолютно ничего. М-ме-меня в эти дела не посвящали.

– Хорошо, допустим, я вам верю. Что-то я сегодня слишком доверчивый. Но я вам постараюсь облегчить задачу. Не замечали ли вы одной закономерности? Ну, к примеру, что перед смертью каждый потенциальный умерший вел с кем-нибудь беседу тет-а-тет?

Этот вопрос подсказала моя интуиция. В «КОСА» действовали наверняка и крайне осторожно, но, возможно, швейцар, обладающий профессиональной наблюдательностью, мог заметить кое-что необычное. Мой расчет оказался верным. На этот раз Варфоломеев еще пуще прежнего закивал головой, но уже утвердительно.

– Да-да. Так и было. Именно так. Этого человека Толмачевский проводил в свой кабинет, и там он оставался.

– Ну, не один же!

– Никто не видел, с кем.

– Отвечайте правду!

– Хорошо. В общем, это нельзя было увидеть. Но… Один раз мне все-таки удалось. Нет, пожалуй, даже два раза… Он оставлял этого самоубийцу с Анной.

– Анной? Вы в этом точно уверены? Скажите, абсолютно точно?

– Абсолютно. Я как-то случайно зашел. Она закричала, почему нет Толмачевского. Видимо, он все время беседы должен был находиться поблизости и никого не впускать. Ну, да. Это вроде была она. Хотя я видел ее считанные секунды… Только, может, чуть худее. Да и глаза поярче… Правда, если честно, – сбивчиво продолжал он, – я и Анну-то мельком всегда видел. Господин Толмачевский не любил, когда она появлялась в клубе.

– Ну, допустим. А ту женщину из кабинета Толмачевского вы бы могли опознать? Скажите, могли?

– Я всегда был уверен, что это Анна. Такая яркая женщина. Черные волосы, чувственные губы… Но, получается, саму Анну я толком-то и не видел. И даже лучше разглядел ту женщину в кабинете управляющего. Но, если считать, что это одно и то же лицо…

– Перестаньте! – резко перебил я его. – Сейчас мы поедем в прокуратуру. Там это дело быстрее прояснится.

– Но зачем?.. Зачем в прокуратуру? – заикаясь, выдавил он. – Я уже старый человек. Я не хочу в тюрьму. Пожалуйста, я не хочу… Оставьте меня в покое… Я умоляю…

– Странно, призраков вы не боитесь. Спокойненько прогуливаетесь по темному зданию среди привидений. А тюрьмы вдруг испугались.

– Призраки не сажают в тюрьму, – ответил он, пятясь. – Поймите, я старый, больной человек…

Неожиданно этот старый, больной человек, начисто забыв про свою старость и все болезни, как рысь, ловко и проворно подскочил к выключателю – свет в одно мгновение погас.

Я ринулся за ним, натыкаясь на стулья, столы, вазоны и крича на ходу во весь голос:

– Варфоломеев! Вернитесь! Постойте! Не делайте этого! Вы не должны уходить! Вам же будет хуже…

Но мои крики остались без ответа. Он проработал в «КОСА» гораздо больше, чем я в ней проел и пропил. Наверняка знал каждый уголок в клубе, поэтому, пока я нащупал выключатель и пока вспыхнул свет, резанув до слез мои глаза, ни в зале, ни в коридоре уже никого не было. Я выскочил на улицу и вновь напоролся на поток яркого света. Но это горели фары милицейской машины, освещавшие лежащую в зарослях фигуру маленького человека. Варфоломеев лежал, распластав по высохшей траве тонкие руки. Его лицо казалось беспомощным, почти детским, и в застывших навеки, широко раскрытых глазах прочитывалась боль.

Я машинально закрыл лицо руками. Еще одна смерть. И вновь я оказался рядом, вновь ничем не сумев помочь…

Не скажу, что испытывал большую симпатию к швейцару, но я не хотел мириться с тем, что человек может умереть просто так. Это для меня оставалось невыносимой болью, почти пыткой. Я знал, что вот так просто, в любую минуту могу умереть и я. Наверное, я и не очень полезный для общества человек, и вообще не очень нужный. Но в любом случае я человек, которого родила Земля, а смерть может принести только небо. Иная смерть – это неправда. Это несправедливость. Это преступление. Я знал, что за сегодняшний долгий-предолгий день я совершил массу непростительных ошибок. И последняя из них оказалась самой чудовищной, но совершил я ее потому, что живого человека хотел защитить от незаслуженного наказания. Я не мог знать, что передо мной – уже помеченный смертью человек. И если бы я это понял, возможно, вел себя иначе. Но как бы я себя вел? Как?

Мы часто говорим людям то, что не обязательно говорить, и это приводит к печальному результату. Мы не думаем о последствиях и не можем думать, потому что мы живые, и наши чувства живые, и наш разум – живой. Я не могу нести ответственность за смерть еще одного человека. Но я несу ответственность за себя, за свои слова. И поэтому я виновен.

…Труп уже увезла «скорая помощь». Хотя в скорой помощи Варфоломеев уже не нуждался. А мы с Вано неслись в милицейской машине, и он пытался поймать мой взгляд, а я пытался послать своего товарища к черту. Я устал.

– Не вини себя, Ник. – Вано был великодушен. – Не вини. Это я, скорее, виноват. Ты ведь даже не сыщик. А если у сыщиков просчеты не редкость…

– А мне плевать на сыщиков, – зло ответил я. – Глубоко, Вано, плевать. В любом случае, я – человек. Просто человек. Если хочешь, городской обыватель. И не должен был срываться до вашего уровня допросов, до вашего уровня мышления, когда человек – ничто. Только для выуживания фактов. Только для заполнения еще одного документика – преступник найден! Преступность резко падает! Пойте нам дифирамбы! Мне это абсолютно не нужно, Вано. Я просто не люблю зло. Пусть это звучит наивно, но я люблю добро, Вано.

Знаешь, человек в экстремальных ситуациях часто становится сентиментальным. Пусть так. Но я действительно не хочу, чтобы праздновал победу дьявол. Не хочу, чтобы нормальные люди расплачивались своей жизнью за чью-то ненависть. Я хочу просто жить, очень нормально жить. Мне не нужен шикарный особняк, шикарный лимузин. И на славу мне плевать! Я хочу очень немногого. Спокойно спать по ночам, без страха гулять вечерами. Я хочу, чтобы моя любимая девушка не сидела в тюрьме. Неужели это так сложно, Вано? Скажи, разве это не естественно для человека?..

– Ты во всем прав, Ник. – Вано пожал своими широченными плечами. – Но ради этого нормального покоя одних другие иногда жертвуют собственным покоем. И ради, конечно, правды. Ты же любишь правду, Ник. Я это знаю…

– Странно, артист, предпочитающий правду обману. Наверно, поэтому из меня и не получился артист.

– Зато из тебя получился классный парень. Это стоит дорогого.

Я не заметил, как за высокими и печальными разговорами мы подъехали к нужному месту. Машина резко затормозила. Шофер распахнул дверцу, пропуская нас. Все это время думая о смерти человека, погибшего по моей глупости, я не сразу сообразил, где очутился. И только спустя несколько минут, оглядевшись, вяло спросил:

– Зачем мы здесь?

– Я не хотел тебе причинить боль, в общем-то, дело подошло к концу. Ты мой товарищ, Ник. И поэтому… Прошу, переживи это. Я очень прошу, переживи…

Мы находились недалеко от дома, где живет Вася и совсем еще недавно проживал Толмачевский. Было довольно поздно, на улице – ни души. Улица фактически не освещена, и этот густой мрак производил на меня особенно гнетущее впечатление. Я никак не мог понять, зачем мы здесь, но Вано продолжал упорно молчать, а на мои вопросы отвечал неопределенно и сухо.

Мы остановились за углом дома. И Вано, предложив мне сигарету, наконец произнес:

– Подождем здесь. Некоторое время.

– И кого, если не секрет?

– Вообще-то секрет. Но не только потому, что это служебная тайна. Просто не хочется, чтобы ты наделал лишних глупостей.

– Больше ошибок, чем я наделал за последнее время, думаю, не может быть. К тому же, на мой взгляд, пришло время исправлять их.

– Надеюсь, сегодня же мы их и исправим.

Мы довольно долго торчали за углом дома, в зарослях кустов и деревьев. Вано напряженно вглядывался в темноту, но улица оставалась пустынной. Мы курили сигареты одну за другой, ежась от холода и ветра. И вот когда пачка уже была пуста, с противоположной стороны улицы подкатил «форд». Машина резко затормозила на углу дома, и из нее выскочил высокий, худощавый человек. Пробираясь под окнами дома сквозь заросли, он направился прямиком к Васиному подъезду.

Я мгновенно сообразил, что это именно тот, кого мы так долго ждали, рискуя подхватить воспаление легких. Я вопросительно взглянул на Вано. Он по-прежнему молчал и лишь кивком головы указал, что нужно идти за объектом наблюдения.

В подъезде вдруг погас свет, и мы, осторожно ступая по каменной лестнице, в потемках следовали за незнакомцем. Мы остановились на площадке между четвертым и пятым этажами, когда раздался резкий звонок. Звонили в Васину дверь. И я даже услышал какой-то шорох и голос за дверью, но не стал удивляться, прекрасно зная, что в этой квартире никого не должно быть. Тем не менее дверь отворилась, и Вано, резко сорвавшись с места, перескакивая через ступеньки, бросился вверх. Я не менее резво побежал за ним.

Я ожидал увидеть что угодно, но только не эту картину. Пожалуй, появление в Васином доме Дракулы было бы для меня куда меньшей неожиданностью. Переступив порог квартиры, я резко остановился в дверях. В глазах моих застыл ужас. Ноги стали ватными. Казалось, я вот-вот рухну на пол. Но на мою жалкую персону никто не обращал внимания.

На коврике в коридоре, прислонившись спиной к стене, сидела Василиса. Она была страшно напугана и все время массировала шею руками. А недалеко от нее стоял во всей своей красе Вовка Лядов. Его держали за руки двое оперативников. Лицо моего бывшего сокурсника было искажено злостью. А при виде меня его бесцветные глаза вспыхнули нескрываемой ненавистью.

– Ник! – прошептал он побелевшими губами. – И все-таки ты проиграл, Ник.

Я абсолютно ничего не понимал. Я бросился к Василисе и первым делом помог ей добраться до дивана.

– Васька, что здесь происходит, милая?..

Она еле слышно прошептала охрипшим голосом:

– Он хотел меня задушить, Ник… Это так страшно, Ник… Так страшно…

Я резко поднялся с места и столкнулся лицом к лицу с Порфирием. Хотел было закричать, но из моей груди вырвался лишь хрип:

– Вы ее использовали!.. Опять ваши методы!.. Вы ее… Она чуть не погибла!.. Как вы смеете!..

– Не надо, Ник, – услышал я позади себя слабый шепот девушки. – Не надо… Все не так…