Смертоносная чаша Сазанович Елена

Но я ее не слушал. Я с кулаками бросился к Порфирию. Мою руку перехватил Вано.

– Не делай глупостей, Ник. Ты вначале должен во всем разобраться.

Я обхватил голову руками. У меня было так мало сил для разбирательства! Сделав над собой усилие, я повернулся к Лядову.

– Ты… Но при чем тут ты?..

– А при всем! Мне уже плевать на собственную жизнь. Но запомни: в любом случае, ты – проигравший! Красавчик Ник с альпачиновской улыбочкой. Талант и любимец Фортуны. – Лядов неожиданно захохотал. Громко, неестественно. И мне показалось, что он на сцене. Впрочем, он всегда помнил, что он артист. Но что плохой артист – не всегда. – Нет, Ник! Ты ошибся. – Он потрогал свои запястья, на которые вот-вот должны были надеть наручники. – Это я – талант! И это я – любимчик Фортуны! Ты бы никогда не додумался до столь гениального плана. И ты бы никогда не смог так сыграть убийцу, как это сделал я! Игра на сцене – это полная чушь по сравнению с игрой в жизни. Нет, только игра в жизни может до конца проявить талант. И поэтому я выиграл, Ник. Я всегда тебя ненавидел! И я сделал все, чтобы ты в жизни проиграл, Ник! И ты проиграл! Пусть моя жизнь уже закончена, но я сделал все, чтобы твоя тоже полетела к черту! Слышишь?! Ко всем чертям!

Я криво усмехнулся, глядя в бесцветные глаза Лядова. Он сильно постарел за последнее время. И похорошел тоже. В его бесцветных глазах светилась почти мудрость. И все же… Все же я до конца не мог поверить, что этот маленький человек способен на такое безумие. Нет, Лядов не настолько умен. И его рукой, похоже, водил кто-то другой. Более хитрый. И более сумасшедший.

– Была еще женщина, Лядов, – глухо выдавил я, не отводя от его веснушчатого лица своего пристального взгляда. – Я знаю, была!

Он вздрогнул, и мне показалось, что на какой-то миг растерялся. Но тут же сумел взять себя в руки, несмотря на чудовищность своего положения. Он приблизился к Васе и, глядя прямо ей в лицо, сказал:

– Ник, а почему, как ты думаешь, я хотел задушить эту девушку? Почему? Как ты наивен, Ник! Неужели ты до сих пор не понял, что любил убийцу?! Милая, славная девушка с редким русским именем – Василиса. Василюта, как ласково я ее называл. Или просто – Нюта. Сама наивность и непорочность! Но в глубине души – сумасшедшая! Скрывающая свое безумие за маской глубоких чувств и жизненных трагедий.

– Перестань, Лядов! Прекрати! Ты лжешь, Лядов!

Я бросился к девушке, встав между нею и этим наглым артистом. Девушка побледнела и, видимо, потеряла сознание. Я расценил это как нервный шок.

Порфирий поспешно вызвал «скорую». Я не находил себе места, не зная, чем помочь.

– Это все нервы, Ник, – мрачно сказал Порфирий. – Это пройдет. Но врач не помешает.

Я чувствовал, что сам начинаю сходить с ума. Опять Вася… Девушка, которую я любил, с которой хотел связать свое будущее. Мой мир рушился, земля уходила из-под ног…

– Ты сейчас же скажешь все! Ты скажешь, что лжешь! Слышишь, Лядов! – прохрипел я.

Он спокойно покачал головой.

– Нет, я не просто скажу, Ник. Я сделаю официальное заявление. И подпишу его сейчас же. Я не собираюсь один умирать! Эта девушка связана со мной не только преступной деятельностью. Наша связь гораздо глубже. Гораздо, Ник! И мы тебя просто в очередной раз одурачили. Просто водили за нос! Вы записываете? – обратился он к следователю Порфирию. – Прекрасно! Мне тебя искренне жаль, Ник! Единственная ценность в твоей жизни – это твоя жена, ты никогда не умел ценить прекрасное, Ник. Кстати, о черных пышных волосах… Представь стриженую Василису в парике. Добавь аккуратненькую родинку на правой щеке. Плюс контактные цветные линзы – вот вместо сереньких невинных глазок появятся черные глаза роковой женщины…

После его слов, как по заказу, Порфирий извлек из комода, стоявшего в углу Васиной комнаты, черный длинный парик.

Лядов громко расхохотался.

– А ты считал, что привидения существуют? Ты смешон, Ник! Ты поверил в призрака, как и несчастный швейцар! Но все гораздо проще, мой милый друг. Все гораздо проще! Я заявляю, что Василиса Воронова и была убийцей Стаса Борщевского, Анны Никитиной, швейцара Варфоломеева. Про Толмачевского ничего конкретного сказать не могу. Он и с Божьей помощью мог отправиться на тот свет. Да, Воронова организовала преступную деятельность «КОСА» вместе с Толмачевским. Именно они и придумали, как легче всего подтолкнуть к смерти несчастных клиентов. Тех, у кого были ценные вещи, которые они завещали в пользу основателей клуба. Стас познакомил меня с Вороновой, и они пытались меня использовать. В этом я признаюсь. Впрочем, косвенно они использовали и Анну: Воронова умело гримировалась под нее ради своей безопасности. Стас об этом ничего не знал. Но однажды… Он увидел, как Воронова вместе с Толмачевским беседовала с очередным смертником. Тогда он пытался разыскать меня, чтобы узнать все досконально. Найти меня он пытался в клубе, поскольку я раньше там бывал. Он становился опасным для нас, и Воронова убила его во время спектакля. Потом, использовав отца Стаса, который относился к ней с большой симпатией, она выскользнула на свободу и убила Анну, находившуюся в квартире по соседству, у Толмачевского. Я не знаю, каким образом она оказалась теперь на свободе, но опять же она застрелила швейцара, который мог ее опознать. Вот и вся незатейливая история, господа. Да, Ник, не забывай, что и ты ловко попался на ее удочку и боролся за нее до конца, чем и помогал этой роковой скромнице.

Я обхватил голову руками. Порфирий и Вано молчали.

– Ты мне сказал, Вано: «Будь мужественным». Я не хочу больше быть мужественным. Черт побери, не хочу!

Лядов криво усмехнулся.

– Позвольте, я подпишу свое заявление.

И, вытащив из нагрудного кармана своего безупречного пиджака ручку, он небрежно поставил размашистую подпись, словно давал очередной автограф.

За ним уже стояли двое крепких ребят с наручниками. Но, видимо, кошмары этой ночи еще не закончились. Все произошло стремительно быстро: небрежно забросив ручку в карман, он откуда-то вытащил маленькую бутылочку и в одно мгновение выпил ее содержимое.

Все бросились к Лядову, но было поздно. Яд подействовал мгновенно, и последние слова, которые он успел прошептать, были:

– Ты проиграл, Ник. Это все Вася. Ты проиграл…

Я не хотел видеть финал этого спектакля. Мне он порядком надоел. Ноги плохо слушались меня, и я, шатаясь, направился к выходу. У двери я, не выдержав, обернулся и встретился взглядом с Василисой. Она молча смотрела на меня, и ее взгляд ничего не говорил.

Уже слышались на улице сигналы «скорой помощи». Она, пожалуй, была нужнее мне, чем всей этой веселенькой компании. Но я безнадежно махнул рукой. Кто-то крепко сжал мой локоть – Вано. Я сумел освободиться от его цепкой хватки.

– Все напрасно, Вано. Весь мир – это ложь. И вообще – дрянь и грязь.

– Ты домой? – спросил меня мой товарищ.

– Домой? – Я удивленно на него посмотрел. Я даже успел забыть, что у меня действительно есть дом. И это слово неожиданно согрело меня. – Домой? Да, Вано. Я – домой. Ну, конечно, домой. Мне некуда больше идти. Некуда. И никуда я больше идти не хочу. Да и зачем? Если есть дом…

И я, кивнув на прощание, плотно прикрыл за собою дверь, так ни разу больше и не взглянув ни на мертвого Лядова, ни на умершую для меня Василису. Я хотел домой…

Мне казалось, за это время я постарел на целую жизнь. Я чувствовал тяжесть кругов под глазами. Чувствовал седину в темных волосах. Мне казалось, я даже стал ниже ростом. А может быть, я просто сгорбился от усталости. Я не хотел больше думать. Я устал от своих мыслей, которые в итоге загнали меня в тупик. Я устал от любви, которая оказалась преступной. Я устал от себя. От своей игры в лихого парня и страдающего мученика одновременно. И вновь понял, насколько я слаб. Я не хотел больше быть сильным. Природа или Бог изначально создали меня слабым человеком. Вечным мальчишкой. И я больше не хотел бороться с собой. Я хотел быть тем, кем был. Неудавшимся артистом. Неудачным влюбленным. Несостоявшимся героем. Моя сказка про счастье и вечную любовь, которую я сам придумал давным-давно, в далеком детстве, изрядно поистрепалась – я перестал в нее верить. И наконец окончательно повзрослел. А может быть, наоборот…

Я искренне обрадовался, когда моя жена Оксана открыла мне дверь, и бросился в ее объятия. Я уже не задавал себе вопроса, люблю ли ее. Я вновь был слабым мальчиком Ником, который нуждается в помощи, поддержке. Просто в близком человеке, любовь которого прошла все испытания и не угасла. Меня преданно любили. И я с благодарностью ответил на эту любовь.

– Оксанка, милая моя девочка! – Я нежно целовал ее волосы, лицо, все крепче прижимая к груди. – Милая моя Оксана, почему люди так глупы? Или это я глупее всех на свете? Оксана, скажи. Я гонялся за миражами, не замечая рядом настоящих людей. Я любил не тех и верил не тем. Почему, Оксана? Ну, почему? Ведь жизнь гораздо проще. И гораздо счастливее. Мне она все подарила, хотя я этого не заслуживал. И почему я отказывался от этих безвозмездных подарков? Ну, почему, Оксана?

Она улыбалась в ответ теплой улыбкой, она вновь была рядом. И мне вновь, как всегда, нужна была ее поддержка. Оксана, единственная, могла спасти меня от сумасшествия, которое я принимал за настоящую жизнь. Сегодня я не желал быть сумасшедшим. Я повзрослел. Я хотел только покоя. Я хотел ласковых прикосновений жены. Ее мягкого, успокаивающего голоса. Ее верности. И, наверно, ее любви.

– Что-то случилось, Ник… Не отвечай… Я знаю, что случилось… Господи, сколько у тебя седых волос. А сам – по-прежнему мальчишка. По-прежнему милый, славный мальчишка Ник. Ты ко мне вернулся… Вернулся!

Не знаю, был ли я так же счастлив в первые дни женитьбы. Так, как сегодня. Это парадокс, но жизнь пыталась возместить мое утраченное счастье. Заплатить за мои слезы и боль. И этот вечер, пожалуй, был самым замечательным из всех впустую растраченных вечеров.

Мой уютный дом. Маленький столик на кривых ножках, красиво сервированный ловкими руками моей жены. Настольная лампа, мягкий свет которой равномерно рассеивался по всей комнате, бросая на стену две тени. Они сидят настолько близко друг от друга, что, кажется, вот-вот сольются воедино. И ничто на свете их больше не разлучит. Две тени – это мы: я, славный, милый парень Ник, и моя любимая, преданная жена Оксана. Не умеющая лгать и притворяться. Не разменивающая свою жизнь на пустые фразы и бессмысленные поступки. Это снова мы. И это снова наш дом. И клянусь, что сделаю все, чтобы не нарушить больше покоя моего дома. И моей любимой жены.

– Прости меня, Оксана, – выдавил я, закончив свой грустный рассказ. – В последний раз – прости… Ты была, как всегда, права. Я судил о людях по первому впечатлению. И за это поплатился. Поплатился всем, чуть было не потеряв самое дорогое в жизни – тебя… Ты знаешь, Лядов, какой бы сволочью он ни оказался, впервые в жизни сказал правильные слова.

– Какие, Ник? – Она закрыла свои большие светлые глаза.

– Он сказал, что самым правильным поступком в моей бестолковой жизни была женитьба на тебе. И он прав, Оксанка. Он прав…

– Прав. Но не до конца. Потому что единственным верным поступком в моей правильной жизни был брак с тобой, Ник, – еле слышно ответила она.

И неожиданно изо всех сил обняла меня. Почти до боли. И я ответил ей тем же. Не знаю, откуда в эту ночь появилось столько нежности, пылкости, теплоты. Скорее всего, они были вызваны моим отчаянием, желанием забыться. Я хотел в эту ночь любить Оксану. И я ее любил. Мне хотелось спрятаться у нее на груди от всех сложностей. От поражений. И я спрятался. Я хотел больше всего на свете – покоя. И я его нашел. И я понял в эту осеннюю ночь любви, что истинное счастье – это смирение. И я смирился. Смирился с тем, что моя профессия – это кино. Смирился с тем, что люблю Оксану, потому что мне ее послало само небо, застраховав от всех жизненных неурядиц. Я смирился, что Вася – преступница и поэтому я не имею права ее любить. И само слово «любовь» в эту осеннюю ночь приобрело для меня совсем другое значение.

Я понял, что настоящая любовь – это смирение, что судьба каждому из нас выбрасывает его раскладку карт и каждый должен следовать правилам этой игры. Лядов не прав. Я не проиграл. Я выиграл, потому что нашел силы смириться.

Возможно, в глубине души я понимал, что где-то играю в любовь, страсть, покой, но, если такова моя судьба, я согласен играть по ее правилам. Я не хотел больше ошибок, бессмысленных поисков неосуществимой мечты. Я не хотел больше боли от поражений. Я хотел просто жить. Жить нормально. Если я до конца буду следовать правилам игры, которые изначально мне предложила судьба, я обязательно выиграю. Ты повзрослел, Ник. Ты очень повзрослел…

Я проснулся от шума дождя, барабанящего по карнизам. От шума ветра, бьющегося в мое окно.

Оксана уже ушла на работу. И я даже обрадовался своему одиночеству. Мне необходимо было все переварить, взвесить, чтобы обрести силы для новой жизни. За сегодняшнюю ночь я понял, что у меня достаточно сил, но я ощущал потребность в одиночестве. Нет, мне не хотелось думать о Васе. Мне не хотелось звонить Порфирию, чтобы выяснить подробности. Меня это уже не интересовало. Жизнь, в которой я метался, строил иллюзии, пытался найти какую-то не существующую правду, – та жизнь уже проходила в стороне от меня и мне была не нужна. Мне нужен был покой. И чуть-чуть одиночества, чтобы больше не думать о прошлом, чтобы всегда думать о будущем. А будущее у меня обязательно будет. Я брошу пить. Вернусь к актерской карьере. А вечерами буду спешить домой. И меня всегда будет встречать мой самый преданный друг – моя жена Оксана. И я буду крепко-крепко прижимать ее к своей груди. И актерская игра в итоге обязательно перерастет в правду жизни. Так случится…

Мне не хотелось оставаться в пустой квартире, наблюдая за окном суетящийся в дожде и ветре город. И я вспомнил, как когда-то Оксана сказала: «Если тебе будет трудно, Ник, поезжай в тот маленький мир, где жил твой бедный дядя. Там ты найдешь истинное одиночество. И там ты придешь к правильному решению».

У меня сегодня был именно такой трудный день. И я решил уехать туда…

Добравшись на электричке до нужной станции, я не пожалел, что сюда поехал. Осенью маленькие города особенно хороши. И, если бы я был поэтом, тут же сочинил бы поэму об осени, ее печали, ее красоте и ее совершенстве. А еще бы я, наверно, сочинил песнь о любви к своей жене Оксане. Я пытался вернуть свою любовь. Точнее, я учился любить заново. И мне это удавалось.

Я шел по не асфальтированной узенькой улочке, вдыхая запах спелых яблок и парного молока. Моросил дождь, ноги утопали в скользкой грязи. Несмотря на это, мне было удивительно легко и спокойно. Я учился любить заново. Я учился жить заново.

Я вспоминал свою Оксану. Нашу первую встречу, когда я отворил дверь ее чистого, уютного кабинета. И она возникла передо мной. Словно из другого мира. Мира, где царят гармония и покой. Милое, открытое лицо, не знающее косметики. Ясные голубые глаза. Мягкая, обезоруживающая улыбка. Она стояла передо мной в белом халате, держа в тонких, изящных руках белую чашку с чаем, от которого исходил ароматный густой пар. Я влюбился с первого взгляда. И я сам, собственными руками, собственными фантазиями разрушил эту любовь.

И вот теперь пытался ее возродить. Вернуть покой белых стен, спокойный ясный взгляд, мягкую улыбку. Оксана вновь, как и раньше, спасла меня. От бездны отчаяния, от края пропасти, с которого я готов был броситься в любую минуту. Нет, сегодня я – другой Ник. И мне совсем не нужен клуб самоубийц. Сегодня я оценил жизнь, понял ее простоту и гармонию. Простота и гармония – это смирение. Это полное избавление от нереальной мечты, от бессмысленных поисков счастья. Мне ничего уже не нужно искать. Мое счастье рядом со мной, и я должен во что бы то ни стало его удержать.

Иногда все же помимо моей воли в памяти возникал образ девушки по имени Василиса. Маленькое личико. Лукавые серые глазки. Озорная улыбка. Редкая порода серебристой лисички. Но я гнал от себя эти воспоминания. Я не хотел думать, что она преступница. Я решил оставить ее для себя, как персонаж пьесы, которую сам сочинил и в которой играл с ней в паре. Я не хотел омрачать свое прошлое. Я вообще не хотел прошлого. Я решил жить настоящим…

Вот и дом, где жил мой дядя. Человек, которого я совсем не знал. Знал, что он был неудавшимся писателем и прослыл чудаком. Но сегодня мне нужен был его дом. Дом, в котором я раз и навсегда распрощаюсь с детскими мечтами. С прошлым. Дом, в котором я раз и навсегда распрощаюсь с одиночеством.

Последний раз я видел этот дом в день похорон дяди. Казалось, с того времени он еще больше почернел, сгорбился, постарел. Казалось, он тяжело пережил смерть своего хозяина. Я отворил калитку – она неприятно скрипнула. Я поднимался по разваленному крыльцу и думал, до чего же бедно жил мой дядя. И мне стало его искренне жаль. Я представлял седого одинокого человека, сидящего у окна и сочиняющего какие-то строки, которых никто не прочтет. Но раскаяние мое слишком запоздало.

Дождь усилился. Я насквозь промок. Мне не терпелось забраться с ногами на старенький диван и, глядя в окно на барабанящие капли дождя, думать. Думать…

Я удивился, заметив, что дверь не заперта. Неужели мы с Оксаной забыли ее запереть? Впрочем, мы покидали дом настолько расстроенными, что это вполне возможно. Я широко распахнул дверь дома – мне в лицо ударил запах заброшенной деревенской хаты. И в тот же миг я почувствовал, что не один. Переступив порог единственной комнаты, я понял, что предчувствия не обманули.

И я ее увидел. Я никогда не верил в привидения, а сейчас пришлось поверить. Передо мной была Анна. Черные волнистые волосы. Широкополая серая шляпа. Темно-синий мужской костюм в серую узкую полоску. Она сидела ко мне спиной. И даже не обернулась на мои шаги. Господи, что происходит?! Я же собственными глазами видел ее мертвой! Там, в шикарной квартире Толмачевского, она лежала на полу в этом же костюме. И в ее больших черных глазах застыло удивление, словно она знала убийцу, но не поверила, что он может ее убить.

Господи, неужели я схожу с ума? И неужели это возможно? Анна, красивая женщина с неправильными чертами лица, сводившая с ума не одного мужчину, сегодня пытается свести с ума меня. Я изо всей силы сдавил пульсирующие виски. И еле слышно прошептал:

– Анна…

Она услышала. И медленно повернула голову. Да, это, несомненно, она. Ее ни с кем нельзя спутать. И тем более с Васей. Ярко накрашенные пухлые губы. Чуть длинноватый нос. Ночные глаза. Аккуратненькая родинка на правой щеке. Я ее узнал. Это Анна. Но я же еще не сумасшедший! Я собственными глазами видел ее мертвой. Я еще не сошел с ума, черт побери, и этому должно быть объяснение!

– Анна…

Она засмеялась металлическим, неестественным смехом. И я вздрогнул. Я не умел бороться с привидениями. И тем более не хотел из-за них умирать, потому что они – мираж, фантазия, бред. Черт побери, я не верю в призраки! Черт побери, этому должно быть объяснение!

– Этого не может быть!..

И вновь этот пугающий металлический смех.

– Ты прав, Ник. Этого не может быть…

Расслабляющий, мягкий голос. Но привидения не разговаривают! Анна медленно снимает свою широкополую серую шляпу. И встряхивает густыми иссиня-черными волосами. Спокойно достает из внутреннего кармана пиджака револьвер. Целится прямо мне в грудь. Привидения не стреляют! Нет, Ник, опомнись. Протри свои глаза! Перед тобой не призрак – перед тобой живой человек. Он гораздо опаснее любого мифического персонажа и сейчас запросто может тебя убить.

– Ты так глуп, Ник! Ты был глупцом. Всегда…

– Да, наверно. Зато я никогда не был сволочью.

И вновь этот неестественный смех. И эта живая женщина передо мной. И в комнате темно от черных туч, нависших над городком. И этот властный голос. Чей он? Кого он мне напоминает?

– Ха-ха-ха! И ты этим гордишься? Вот поэтому ты здесь. И совсем скоро прозвучит один маленький выстрел – и ты уже там, Ник… Далеко, далеко… Бесшумный выстрел. И тебя нет, Ник. И твоя девушка в тюрьме. Ее тоже скоро не будет… Именно потому, что ты глупец. Хотя я согласна – не сволочь. Зажги свет, Ник! Сегодня так пасмурно. И к тому же – туман. Зажги свет!

Властный, низкий, до боли знакомый голос и металлический смех.

Я нажал на выключатель. Господи, какая красивая женщина передо мной! И как она похожа на Анну! Черные пышные волосы, чувственные алые губы, родинка на правой щеке.

– Ну, здравствуй, Ник! – громом среди ясного неба прозвучал голос моей жены. Но этого не может быть!

– Здравствуй, Оксана.

– Меня еще называют Нютой. С детства. Ксюша, Нюша, Нюта…

– На что ты рассчитываешь, Оксана? На что? Даже если не будет меня, даже если ты меня сейчас убьешь…

– Ник, не будь смешным, мой милый, Ник. Ты не знаешь, кто перед тобой. Перед тобой самая богатая женщина в мире. Понимаешь! Самая богатая! И все миллиарды Рокфеллеров – мусор по сравнению с моим богатством!

Глаза Оксаны возбужденно блестели. Она облизала пересохшие губы. Господи, передо мной моя жена Оксана. Белые стены. Цветы на подоконнике. Белые жалюзи. Белая чашка с ароматным чаем в руках. Наш простенький дом. Ничего лишнего. Неприятие богатства и лжи. Простота, логика и ум. Естественность, мягкость, скромность. Моя жена Оксана. Женщина, которую я никогда не любил, но которую всегда боготворил. Возносил ее духовные качества до небес. Какой ты действительно глупец, Ник. Нет, передо мной сейчас сидела совсем другая женщина. Так похожая на Анну. И так не похожая. Ярко накрашенные губы, ресницы. Парик из черных волнистых волос. Цветные линзы, придающие большим глазам иссиня-черный блеск. Какая она красавица, моя жена Оксана. Она уловила мой внимательно-восхищенный взгляд. И поняла его. И захохотала, обнажив белые-белые зубы, не знающие дурных привычек. Она никогда не была привержена пагубным страстям.

– Я красива, не правда ли, Ник? Даже Анна не шла ни в какое сравнение со мной. От меня сходили с ума мужчины. Много мужчин! Ты бы тоже влюбился в такую женщину, не правда ли, Ник? Влюбился? – Она с вызовом смотрела на меня. И ждала честного ответа.

И я честно ответил:

– В такую – да.

– Я это знала, Ник. И именно поэтому никогда не позволяла быть такой с тобой. Никогда! Потому что любовь бы тебя спасла, а мне нужна была твоя смерть. Смерть – и больше ничего. Я прекрасно вычислила твой характер. Я сделала все, чтобы ты пришел в клуб самоубийц. Все, Ник! Скромность, чистота, непорочность. Доброта и верность. И всегда – ощущение комфорта и покоя. Ты ненавидел покой. И я сделала все, чтобы его для тебя создать. Я привела твою жизнь в состояние абсолютной гармонии, от которой тебе не раз хотелось удавиться, разве не так? Я все сделала, чтобы ты потерял работу, чтобы начал пить. Я же прекрасно знала тебя, Ник! Душевный покой – гибель для тебя. И ты чуть не погиб. Все шло по плану! Все!

– И в нужное время, в нужном месте появился мой институтский товарищ Лядов? Да, Оксана?

Неожиданно она погрустнела, и маленькая морщинка перерезала переносицу.

– Вова, Володя… – Ее взгляд вновь стал жесток и холоден. – Я никогда не прощу вам его смерти. Никогда! Это единственный мужчина в моей жизни, который чего-то стоил! И, даже умирая, он все сделал, чтобы спасти меня, а тебя погубить! Он думал в последние минуты своей жизни исключительно обо мне. Я ему так благодарна! Он по-настоящему меня любил… По-настоящему…

– А я-то, дурак, жалел его. Оказывается, он был счастливым любовником, а не безответным влюбленным, так, Оксана? Ты ведь тоже его любила по-настоящему?

– По-настоящему я любила только одно, Ник.

– Деньги? – усмехнулся я.

– Деньги… – Она вновь о чем-то задумалась. – Деньги – это всего лишь жалкие бумажки, Ник. И моя жизнь всегда была гораздо выше мыслей о них. Гораздо…

– И тем не менее на сегодняшний день ты самая богатая женщина во Вселенной. Не похоже, чтобы это тебя огорчало. Тебя даже можно занести в Книгу рекордов Гиннесса.

– Мне плевать на деньги! Слышишь, Ник! Если бы я думала только о них, я бы давно уже купалась в Атлантическом океане. И загорала под кокосовыми пальмами! Но тебе этого не понять! Ты глупец, Ник!

– Объясни же, Оксана. Может, я и глупец. Но не настолько, чтобы вообще не соображать.

– Если это и так, то исключительно благодаря мне. Хорошо. Я отвечу. Главным для меня в жизни было и остается прекрасное… Искусство, Ник.

Такого ответа я не ожидал.

– Напрасно удивляешься, Ник. Да, именно искусство! И не следует это понимать однозначно! Это ты примитивно судишь о высоких вещах. Игра на сцене, пейзаж на холсте, мелодия скрипки. Нет, Ник! Я гораздо глубже смотрю на эти вещи! Гораздо, слышишь!

– Ты, видимо, мечтала посвятить свою жизнь Мельпомене. Но у тебя ничего не вышло, – не без иронии сказал я, хотя иронизировать в моей ситуации было небезопасно. Дуло пистолета по-прежнему смотрело в мою грудь. Оксане не по вкусу пришлась моя ирония. И красивое лицо роковой женщины скривилось от злости, напомнив маску. Как все-таки человек уродлив в своем гневе!

– Это не твое дело, чему я хотела посвятить жизнь! Да, из меня не вышла актриса, музыкант или художник! Да! Но я все равно сумела возвыситься над вами, жалкими подмастерьями! Что вы имели от своих трудов, ответь, что?

– Конечно, ты поимела больше.

– Да! И дело не в деньгах! Далеко не в них! Я обладаю вечностью, Ник! Вечностью! У меня в руках – дыхание всех веков! И только я имею возможность прикасаться к истории! Я могу с ней играть, забавляться! А если захочу – могу выбросить на свалку или сжечь! Слышишь! Я листаю тетради, исписанные сумасшедшей рукой Моцарта! Я читаю в подлиннике Ломоносова и Канта! Я разглядываю ослепительные пейзажи Куинджи! Я могу прогуляться в туфельках фрейлины Екатерины II. А если пожелаю, перед зеркалом примеряю шляпку княгини Волконской. Слышишь, Ник! Это все мое! Все мое! Я – владелица этих сокровищ! И никто не посмеет их у меня отнять! Я играю в этих великих людей! И чувствую, прикасаясь к этим вещам, что я одна из великих! Если бы ты знал, какое это наслаждение! Если бы ты знал! Но тебе этого не понять! Жалкий актеришка! Ты бездарно играешь свои роли! Потому что не понимаешь главного – жизни! Я не умею играть, но я знаю жизнь! Я знаю историю! И я ею живу!

Я смотрел на женщину, которую когда-то называл своей женой, и приходил к мысли, что она сумасшедшая. Просто сумасшедшая. Оказывается, все это время я жил с сумасшедшей и ни разу не подумал об этом. Возможно, потому, что она лишила меня шанса вообще думать, ловко играя свою роль. Она совсем не права, говоря, что не умеет играть. Нет, она великолепная актриса. Великолепная до того совершенства, на которое способны только психически ненормальные люди. Только они способны перетасовать реальность и фантазию. Соединить их. Слить воедино. Только они. Нормальные люди всегда умеют разделить жизнь и мечты.

– Я могу понять любую игру, Оксана. Особенно если есть благодарные зрители. Но скажи… Сегодня ночью… Когда мы остались с тобой… Во имя чего велась эта игра?.. Это же абсурд – и только!

– Сущий абсурд, Ник! И чем абсурдней игра – тем она слаще! Игра вне логики и здравого смысла – это совершенство! Этой ночью я достигла истинного совершенства в игре! Когда целовала тебя, не выпуская из своих объятий. Шептала ласковые слова! В эти радостные мгновения моя ненависть к тебе превзошла все пределы! Если бы ты знал, как я тебя ненавидела! Если бы ты только мог это представить!

– Представляю…

– Нет! Ты не можешь этого представить! Я возненавидела тебя в первый же день нашей встречи. Мне были отвратительны твои жесты, твой голос, твое представление о жизни! Абсолютно никчемной жизни, Ник! И тем слаще становилась моя игра. Я ненавидела тебя и бросалась в объятия. Во мне бушевали гневные слова, а я унижалась перед тобой. Мне всегда хотелось уничтожить тебя, Ник. А я плакала у тебя на коленях. Это был азарт игрока! Это было потрясающе! И чем больше я тебя ненавидела, тем интереснее было притворяться. Забавляться с тобой, как с игрушкой. Это было, без преувеличения, гениально! И эта игра оправдалась. Я выиграла, Ник! Я выиграла! И сегодня ночью моя игра достигла абсолютного совершенства! Именно тогда, когда по твоей вине был мертв мой любимый человек…

– Жаль, что никто, кроме меня, не сможет аплодировать твоей игре, Оксана. Но я не стану этого делать.

Но Оксана уже не слушала меня. Она смотрела на меня и меня не видела. Ее большие глаза стали еще больше. И еще темнее. На ее пухлых, ярко накрашенных губах застыла сладостная усмешка. Длинные черные волосы беспорядочно разметались по плечам. Ее утонченное лицо приняло почти одухотворенное выражение. Передо мной сидела красивая ведьма. Ей нравилось мучить меня. Топтать, унижать. Ей нравилось быть сумасшедшей. Выдержав трудную роль умной, честной женщины с ясным складом ума, сегодня наконец она заслужила право вновь стать собой. Выплеснуть все чувства, эмоции, запрятанные в самые глубины души. Ей необходим был этот врыв. Сегодня отпала необходимость играть. Сегодня она собиралась довести меня своей пылкостью, своей правдой, своим сумасшествием до отчаяния. И я был рад этому.

Мне нужен был этот монолог. И, если мне сегодня даже суждено умереть от ее руки, я уйду в мир иной, познав правду. И я уже не хотел возвращать ее к здравому смыслу. Это к тому же было бесполезно. Я уже хотел слушать ее. И я приготовился к истине. И Оксана не обманула моих ожиданий. Потому что сегодня она нуждалась в словах. Ей нужно было выплеснуть наружу свои мысли, свои чудовищные фантазии.

– О, это был гениальный спектакль, Ник! И придумала его я. Я его срежиссировала, выработала сценарий. И в нем же сыграла главную роль. Остальные в этой драме – всего лишь второстепенные персонажи. И ты, Ник, можешь позавидовать моей безупречной игре. Тебе, профессиональному артисту, никогда не дано так профессионально сыграть.

– И все же, Оксана, в каком-то месте твой спектакль провалился!

– Это случилось гораздо позднее, Ник. Я не стану отрицать, что ближе к финалу он вышел из-под моего контроля. И концовка не так уж совершенна. Но сколько времени он жил! Сколько времени! И никто ни о чем не догадывался. И особенно ты. С тобой рядом всегда находилась любящая, преданная жена. Опытный врач-психиатр. Знаешь, Ник, я давно поняла, что психотерапия – это тоже великое искусство. Скольких людей я провела! Не один ты попался на мою удочку. И самое любопытное, что эту идею подсказал мне твой бедный дядя.

– Кто??? – Это действительно была новость. При чем тут мой бедный дядя?

– «Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог…»

Оксана громко расхохоталась, опять тряхнув пышными волосами. Но револьвер она твердо держала в своей руке.

– Не в шутку занемог! Это написал великий поэт. Но я усложнила эти строфы. Внесла в них более глубокий и скрытый смысл. Не он занемог. А ему помогли занемочь. Ты догадываешься, кто, мой милый Ник?

Я, нахмурившись, разглядывал ее красивое лицо. Странно, чем больше она говорила ужасных, пугающих вещей, тем больше хорошело ее лицо. Сияло, озарялось изнутри светом. Передо мной сидела воистину ведьма. Испытывающая блаженство от вкуса чужой крови. И эта ведьма пугала меня и одновременно разжигала во мне любопытство.

– Это ты убила моего дядю, Оксана, – твердо сказал я. – Это ты. Но это-то зачем? Во имя чего тебе это понадобилось?

– Это была самая высокая цель. И, убив тебя, я могла запросто ее достигнуть. Кстати, Ник. Честный, славный парень. Ты же таковым себя считаешь? А ведь ты запросто мог спасти своего дядю. Если бы почаще ездил к нему, беседовал с ним, узнавал, чем он дышит. Возможно, ничего бы и не произошло. Но ты, честный парень Ник, спрятался с головой в свои честные переживания. И на чувства остальных тебе было глубоко плевать! А мне нет, Ник! Я поняла одну прекрасную вещь: чувства людей легко можно использовать во благо себе. И я придумала по этому поводу целую теорию. И воплотила ее в жизнь. И идею эту мне подал твой бедный дядя. Который, кстати, был не таким уж бедным.

– Ты хочешь сказать, что у моего дяди в погребе запрятан мешок с золотом?

– Ты примитивно мыслишь, Ник. Все гораздо любопытней. У твоего дяди была одна вещица. Она не имеет цены. При чем тут мешок с золотом! Однажды увидев, я заболела ею. И поняла, что благодаря ей постигну самый высокий смысл жизни, самую высокую истину. Благодаря ей я и придумала этот спектакль. Твой дядя был такой же дурак, как и ты. Такой же наивный глупец. Он, по-моему, даже не представлял истинной ценности той вещицы. А если и представлял, то не придавал этому большого значения. Она для него была лишь реликвией, символом. Всего лишь нитью, связующей его с прошлым. И все же он завещал ее именно тебе…

– Что это была за вещь, Оксана?

В ее огромных глазах появился нездоровый блеск. Нет, я ошибся. Это были слезы. Слезы сумасшедшей, находящейся во власти вещей.

– Не торопись, Ник. Ведь я давно могла тебя убить. Но пока не сделаю этого. Больше всего на свете я желала твоей смерти. И теперь бессильна, потому что эта ценность гораздо дороже, чем твоя смерть.

Я лихорадочно соображал. И, если вначале я решил, что Оксана не стреляет только потому, что ей необходимо выговориться, то теперь понял, что это не так. Ей нужна моя жизнь. И мне необходимо узнать – зачем. Безусловно, не из-за внезапно вспыхнувшей ко мне страсти.

– Твой ненормальный дядюшка завещал тебе эту вещь, – повторила она, – и сейчас ты ее должен забрать. Она находится недалеко, у дружка твоего родственника – некоего гражданина Глебова. По завещанию дяди, он обязан передать ее лично тебе в руки. И только в случае твоей внезапной кончины имею право взять ее я, твоя дорогая жена. Убивать тебя было бы крайней неосторожностью. Мы пойдем к Глебову вместе. Запомни, ты постоянно будешь чувствовать оружие. Мне нечего терять. Одно неверное движение – и ты мертв.

Я начинал понимать. Оксана желала моей естественной смерти. И все сделала, чтобы я очутился в «КОСА». Но ее расчеты не оправдались, и теперь она просто так меня убить не может. Ей нужна эта вещь. И, только заполучив ее, она может скрыться. Что ж. Вполне логично. Но я так быстро не собирался сдаваться и бежать к какому-то соседу дяди за сомнительной вещицей.

Нет, я тоже не прост, моя милая жена. Я постараюсь потянуть время. И первым делом узнаю все правила этой чудовищной игры. А потом уже стану действовать по ходу событий. Во всяком случае, я отлично сознавал, что пока Оксана зависит от меня, потому что без этой драгоценной вещицы она, видите ли, не может уехать из города, из страны, из… Только черт знает, куда она может уехать. А в том, что черт играет на ее стороне, я уже нисколечко не сомневался.

– Хорошо, Оксана, – спокойно ответил я. – Я возьму эту вещь. Но где гарантия, что ты сразу не убьешь меня?

И вновь этот неприятный, режущий, как по стеклу бритвой, смех.

– Ник! Ник! Ник! Да я бы с преогромным удовольствием убила тебя и раньше, и теперь, и потом! Но ты все-таки любимчик Фортуны! Я не смогла убить тебя раньше, потому что ты вдруг влюбился в эту дешевую девчонку. Я не могу убить тебя теперь, потому что мне нужна эта вещь. И, поверь, у меня не будет возможности убить тебя потом. Василиса в тюрьме – подозрения неминуемо падут на меня. Мне это не нужно! Мне необходимо срочно уехать. И, пока будут разбираться в твоих сомнительных показаниях, направленных на защиту любовницы, я уже буду далеко! И теперь рисковать я не имею права. Получив эту вещь, я, пожалуй, даже прощу судьбе, что ты остался жить. Это так просто, Ник!

Я, конечно, не поверил ни единому ее слову. И сомневался, что она когда-либо простит судьбе, что я живу. Но, так или иначе, мне нужна правда, жив я буду или мертв. Время покажет, насколько Фортуна на моей стороне.

– Я согласен, Оксана. Но…

Она вопросительно взметнула свои жгуче-черные дугообразные брови.

– Что значит – «но»? Ты еще диктуешь условия?

– Не такие уж большие, но диктую. И тебе это ничего не будет стоить. Просто я хочу, чтобы ты рассказала… Я хочу знать хотя бы минимум. О том сценарии, что придумала ты. Без этой правды я не сдвинусь с места. Можешь даже стрелять в меня.

Конечно, я понимал, что стрелять в меня ей нет никакого смысла, и поэтому так легко произнес эту фразу.

– Ты, Ник, как стойкий герой. Можешь стрелять! Ха-ха-ха! Неужели ты опять пожелал смерти? Что-то сомневаюсь. Влюбленный Ник! Влюбленный Ник никогда не хотел умирать. Поэтому я сделала все, чтобы ты меня никогда не полюбил.

– Что ты еще сделала, Оксана?

Она пожала плечами. Поднялась с места. Она показалась мне даже выше ростом – наверное, мужской костюм в полоску создавал такую видимость. Она была чересчур элегантна, а надев свою шляпу, стала еще прекрасней. И совсем похожа на Анну. Хотя нет, пожалуй, она была лучше Анны. Я ведь знал ее в скромной серенькой одежде, неприметной, дешевенькой, без следов косметики на лице. И теперь, несмотря на свое столь щекотливое положение, я нашел силы любоваться этой преобразившейся женщиной. Уверен, что действительно не смог бы устоять перед ней, если бы раньше видел ее именно такой. Но все равно это бы длилось недолго, потому что для меня любовь – это всегда очень много, Оксана не потянула бы на это, ибо, кроме себя и своих бредовых идей, никого и ничего не любила. За это ее можно было только презирать. И я, любуясь ее красотой, от всей души презирал эту женщину.

Она медленной походкой приблизилась ко мне. Если бы не пистолет, нацеленный в мою грудь, я бы предположил, что красавица желает меня обнять. Но это было далеко не так. Красавица мечтала об одном – уничтожить меня.

– Хорошо, Ник. Сейчас ты услышишь историю одной женщины. Исключительной женщины, Ник. Другой такой не было и не будет.

«И слава Богу», – подумал я, даже облегченно вздохнув. Мне тоже хотелось верить, что такой изощренный ум бывает у единиц. К несчастью, этой единицей оказалась моя жена.

– Да, Ник! В чем-то ты оказался прав. Я мечтала быть актрисой. У меня была оригинальная внешность, темперамент. Но жалкие людишки, не способные понимать красоту, не оценили и моего таланта. И с этим я не могла смириться. Я знала, что мой час еще наступит, и оказалась права. Кроме любви к театру у меня была и другая… Нет, уже не любовь. Это была страсть! Страсть к антиквариату. Не просто к старым вещам, оставшимся от каких-то незначительных для истории людишек. Нет! Такое можно приобрести на любой барахолке. Я любила вещи, оставшиеся от исключительных людей. Понимаешь, Ник? Только от исключительных, потому что всегда знала, что я одна из них!

Да, я не сочинила ни одного стихотворения, не написала ни одной музыкальной пьесы, ни одной картины. Но я сумела придумать мир, в котором могли бы жить я и эти вещи. Нет, они уже становились не просто вещами. Они превращались в индивидуумов, среди которых была и я. Я жила с ними, разговаривала, спорила. Указывала на их ошибки и просчеты. Я прожила не одну жизнь, Ник. Ни один на свете актер не прожил столько жизней, сколько я. И мне эти антикварные вещи были необходимы. Я не могла проходить спокойно мимо музеев, потому что видела зевак, бросающих бессмысленные взгляды на страницы истории. Ни один из них не смеет прикасаться к ним – я же мечтала обладать этим богатством. Я мечтала быть королевой этих вещей, править их миром. Править самим ходом истории. Но не знала, с чего начать. И тогда мне помог твой бедный дядя.

– Пусть земля ему будет пухом, – невпопад вставил я.

И тут же пожалел о своих словах: глаза Оксаны запылали таким гневом, что я поежился и решил, что играть с огнем, да еще под дулом пистолета, – не самое подходящее время. Постепенно Оксана успокоилась, я был для нее не просто врагом или добытчиком вожделенного экспоната. Я становился для нее благодарным слушателем и зрителем, жадно впитывающим каждое слово актрисы. Она же ощущала себя актрисой. Ее звездный час пробил. И она с прежней страстью продолжала монолог:

– Да, Ник. Тогда мне помог твой бедный дядя. Неудачник, все чаще запивающий свои неудачи вином. К счастью, он к тому же оказался писателем. Иначе бы не рискнул обратиться ко мне, опытному психиатру. Он – литератор, мучающийся от одиночества и творческих провалов – приехал из этой провинции в столицу. И, если честно, он мне даже понравился. Стареющий мужчина с какой-то необъяснимой, мужественной красотой. Ты многое от него унаследовал, Ник. Впрочем, не будем об этом.

Я провела с ним беседу, как и со всеми своими обычными пациентами, и только потом, когда традиционная беседа врача и пациента переросла в душевный, доверительный, разговор, я поняла, что это – мой шанс. Дядя рассказывал о своей жизни. О своих военных подвигах, об одиночестве. И в середине беседы вдруг обмолвился, будто единственное, что его согревает в жизни, – это одна вещица. Ему приятно смотреть на нее, прикасаться к ней, разглядывать при солнечном и лунном свете, наблюдая за игрой бриллиантов и изумруда. Эта вещь попала к нему в самом конце войны по какой-то странной случайности – ирония судьбы! Один престарелый немец подарил ее твоему дяде в благодарность за то, что он пощадил его малолетнего сына, у которого обнаружил оружие.

– Уж не револьвер ли это, которым ты хочешь меня убить? – вновь не выдержал я, в очередной рад доказывая, что язык мой – враг мой, и придумал это крылатое выражение далеко не дурак.

Оксана побледнела, плотно сжала губы, но снова сдержалась. Будучи сумасшедшей, она оставалась довольно терпеливой женщиной: я бы на ее месте давно меня пристрелил.

– Меня тошнит от твоих жалких шуточек, Ник, но я постараюсь на них не реагировать. В любом случае, ты за все заплатишь.

Я мысленно поблагодарил ее за обнадеживающие слова. Значит, она все-таки не собиралась мне, несчастному, даровать жизнь.

– Это была чаша, Ник. Сомневаюсь, что ты что-либо понимаешь в красоте. Но, думаю, даже ты со своим примитивным видением мира был бы околдован ею. Она сделана из чистого изумруда, густого зеленого цвета, и унизана бриллиантами. Глядя на нее, постигаешь истинное совершенство мира. Ярко-зеленая сочная трава, в которой запутались звезды…

– Да ты поэт, Оксана…

– Смейся, Ник! Ты всегда смеялся над прекрасным. Ты – поклонник убогой жизни. Поэтому тебе была неприятна квартира Толмачевского. Толмачевский тоже любил красоту. Но… Но, правда, дешевую красоту…

– Так вы не сошлись во взглядах на прекрасное? Да? Поэтому ты столкнула его машину с обрыва?

Я совсем уж осмелел, убедившись, что Оксана готова меня некоторое время терпеть, лишь бы я достал ей эту дурацкую чашу в алмазах. Она проглотила и эти мои слова, глядя на меня с нескрываемым презрением.

– Дело, Ник, даже не в изумруде с бриллиантами. Дело в легенде. Тот старый немец рассказал твоему дяде, что эта чаша передавалась в его семье из поколения в поколение. Истинной ее обладательницей была его двоюродная прабабка, красивейшая из красивейших, умнейшая из умнейших, богатейшая из богатейших! Из этой чаши пили вино ее многочисленные любовники.

– Хорошая была женщина. Лучшую посуду – своим любовникам!

Глаза Оксаны вновь блеснули нездоровым огнем, и на ее щеках вспыхнул нездоровый румянец.

– Из этой чаши, Ник… Они пили вино… – Оксана перевела дух. – Вино, в которое эта женщина регулярно добавляла капельки наркотических веществ, благодаря которым человек переставал любить жизнь и желал побыстрее отправиться в мир иной. И любовники ee уходили, оставляя все свои неисчислимые богатства этой женщине, которую обожали. Они появлялись в ее жизни один за другим, по очереди. И по очереди уходили… Изо дня в день она целовала их, ласкала. А потом они пили это вино, и каждый глоток этого напитка становился шагом, приближающим к добровольной смерти. И через определенное время они накладывали на себя руки якобы из-за несчастной любви. И в порыве благородства перед смертью завещали ей все свое состояние. Женщине, безжалостно разбивающей их сердца! Это красиво, правда, Ник? Это был красивый спектакль…

– Ее потом, случайно, не сожгли на костре?

– В том-то и дело, что нет! – Она не уловила моего сарказма, – Это по сей день остается не раскрытым преступлением века! Эту женщину никто не заподозрил! Настолько все было умно придумано! Настолько изящно! Да, она слыла роковой женщиной, имеющей множество воздыхателей. Но не более! Ее можно было осудить с нравственной точки зрения. И все! Ник, она всегда выходила сухой из воды, и за это ей можно поставить памятник! Только умирая, уже будучи глубокой старухой, она призналась во всех своих злодеяниях. Но ее не покарало даже небо! И ее потомки были богаты и счастливы благодаря ей! Ее не покарало даже небо, Ник!

– Ну, насчет неба, это спорный вопрос. Люди, может, и не покарали. А в остальном… – Я пожал плечами. – Нам не дано это узнать при жизни.

– Ах, Ник, оставь! Никогда не поверю, что ты превратился в религиозного фанатика. Эта женщина прожила долгую и счастливую жизнь! И этого вполне достаточно. Вот и я решила прожить долгую и счастливую жизнь. И после этой легенды в моей голове зародилась эта идея.

– Но какую роль в этой драме сыграл мой дядя?

– Если для тебя это так важно, то никак не злодея. Он стал просто жертвой. И все же я никак не ожидала, что он испортит все дело! Я сделала все, чтобы втереться в его доверие. Абсолютно все! Даже сыграла роль влюбленной женщины. Твой дядя тоже безумно влюбился в меня. Но… Как бы на расстоянии. Он ни разу не прикоснулся ко мне, он боготворил меня. Так любят поэты… Я, жестокая, расчетливая женщина, скрасила его одиночество, а ты, честный, порядочный, рубаха-парень, к нему даже ни разу не заехал. Так в чем же правда, Ник?

– Хотя бы в том, что я не убивал его.

– Но и не спасал, Ник. А это почти равно убийству. А я помогла ему, вывела из бездны отчаяния и только потом убила. У меня не было другого выхода, Ник. Эта чаша превратилась в мою навязчивую идею, в заветную мечту. Я должна была обладать ею. И я буду ею обладать! Я приезжала к твоему дяде все выходные. Я ухаживала за ним, скрашивая его однообразные дни. Я надеялась, что эту вещь он обязательно мне оставит. Но все вышло не так. Он завещал ее тебе, Ник. Это был настоящий удар! Я не могла изменить его решения. К каким только уловкам я не прибегала! Но все напрасно! Он был непоколебим. А однажды признался, что плохо себя чувствует, что ощущает скорый конец – следует подумать о завещании. Он был благодарен мне и завещал этот дом. Но своему племянничку, которого долгое время не видел, он завещал эту бесценную вещь!

– Зов крови, Оксана.

– Плевала я на вашу кровь! Это был вызов сумасшедшего. Я видела это завещание. Он написал его собственной рукой. И передал этому Глебову, своему соседу. И право получить эту вещь с тех пор имел только ты. И только после твоей смерти – твоя жена. И тогда… Тогда я решила, что обязательно стану ею. Но до этого… До этого еще много всего произошло, Ник. До этого я надеялась, что он изменит свое завещание, и не торопилась его убивать. К тому же у меня уже зрела идея создания «КОСА». Подобные клубы уже существуют за границей. И я решила эту идею подбросить одному человеку из верхов власти. У него когда-то жена кончила жизнь самоубийством, вот он и согласился. Фактически он и является основателем клуба смертников. Я же всегда оставалась в тени.

– Это отец Стаса Борщевского?

Оксана кивнула.

– Именно он. А потом все потекло как по маслу. Клуб был создан на законных основаниях. Многие вещи не входили в мою компетенцию, и реальным директором «КОСА» стал Толмачевский – мой старинный приятель, любитель роскоши и всякой дешевой мишуры. Его легко было купить. Но и Толмачевский знал далеко не все. Всю подноготную деятельности «КОСА» я не собиралась ему раскрывать. И это очень важно. Главное было действовать в одиночку. Я сама должна была вершить дела. Одиночке всегда легче выиграть. Поэтому Толмачевский был в курсе незначительных махинаций. Хотя, безусловно, догадывался о большем. Но он слишком любил деньги! А я ему давала столько денег, что он и не пытался вникнуть в подробности, на все закрывая глаза.

Я сама организовала поставки вина с особыми наркотическими веществами из-за границы. Через своих западных, тоже многочисленных приятелей. Эти наркотики действительно редки. И экспертизы с ними нигде не проводилось. Толмачевский догадывался, что с «Реквиемом ночи» не все в порядке. Впрочем, я этого особенно и не скрывала. Я сочинила сказку, что подобное вино практикуется во всех подобных клубах на Западе – в целях безболезненного ухода из жизни людей, которым уже ничем нельзя помочь. Толмачевский с радостью поверил в мою сказку.

Но самым гениальным в моем плане было другое, и ни одна страна мира не проводила похожего эксперимента. Я сама придумала, что только творческие люди могут являться членами «КОСА». Только творческих профессий! Их сознанием легче всего манипулировать. Их психику легче всего настроить на нужный лад. Их мозгом легче всего управлять, подчинять своим идеям. Но существовало и другое. Как правило, именно у творческих людей могли быть редкие антикварные вещи. Большинство из них – выходцы из знатных фамилий, их предки были не так уж просты, и они дорожили семейными реликвиями. Мой расчет оказался верным. Я подолгу беседовала с ними, вызнавая детали их родословной. И обязательно заводила разговор о семейных реликвиях, только после этого отправляя в «КОСА» и делая на них ставку.

Конечно, в клубе было и много подставных уток, абсолютно не нужных для меня интеллигентиков. Но в итоге они тоже годились. Для отвода глаз. В качестве положительных показателей деятельности клуба. Нужных же людей мы особенно лелеяли. Именно им подавалось вино «Реквием ночи». Проходили недели, прежде чем они достигали определенного состояния. И потом я лично беседовала с ними в кабинете Толмачевского. Это был кульминационный момент. А именно – завещание.

Здесь была необходима тонкая игра, очень тонкая. И я справлялась! Люди были уже настолько подавлены, опустошены, настолько верили в единственный выход из тупика – смерть, что ими было не так уж трудно управлять. Они были бесконечно благодарны «КОСА», где провели, по их словам, лучшие дни своей жизни. И я, представавшая перед ними во всем своем великолепии, взявшая на вооружение все свое обаяние, становилась для них как бы уже воплощением мечты. Они искренне верили в иной, лучший мир. Тогда я взяла на себя функции священника, душеспасителя, если хочешь – самого Господа Бога…

Слова Оксаны были ужасными, невероятными, и я не мог смириться с этой чудовищной философией. Моя жена стала для меня воплощением дьявольских сил! Я уже искренне ненавидел ее и непроизвольно сжал кулаки – она не заметила. Она вообще ничего не замечала, кроме себя! Кроме своего сумасшедшего, дьявольского «Я».

– И так могло продолжаться долгие годы, Ник! Как и у той австрийки, обладательницы изумрудной чаши…

– Нет, Оксана. Это не могло продолжаться долго. Не могло. Когда-нибудь этому все равно наступил бы конец!

– Нет! – яростно вскрикнула она. – Нет и нет! У мечты не бывает конца! Это как сладостный наркотик, когда уже невозможно остановиться! Но, возможно… Возможно, я бы остановила себя, если бы в моих руках оказалась эта чаша. Эта зеленая сочная трава, в которой запутались алмазные звезды… Но мне помешал этот бестолковый мальчишка. Этот бесконечный романтик. Этот… – Она запнулась, не находя слов.

И я пришел ей на помощь:

– Стас Борщевский. Он вычислил тебя, Оксана?

– О нет! Он был слишком слаб для этого. Но, в общем, он мог помешать моим действиям, потому что многое мог рассказать тебе, а это означало бы мой полный конец. Крах самой дорогой мечты!

– Стас был твоим любовником задолго до убийства?

– Стас… Этот гадкий мальчишка, который всегда все портил. Но он получил свое!

– М-да, – криво усмехнулся я. – Получил свое. Только свое ли, Оксана? Ведь он действительно мальчишка. Несчастный парень, который еще тысячу раз мог быть счастлив в этой жизни…

– Ха-ха-ха! Счастлив… Он сам выбрал свое счастье. Свое счастье он видел только во мне. И тут уже ничего нельзя поделать.

– Можно, Оксана. Можно было хотя бы сохранить ему жизнь…

– Он сам виноват! Слышишь! Сам! Он все время совал нос не в свое дело! Да, вначале он был нужен мне! Нужен, Ник! Нас познакомил его отец совершенно случайно. Он сам не придал значения этому знакомству, потому что считал меня крайне добропорядочной женщиной! Очень умной и талантливой в своем деле. Он ценил меня, и ему в голову не могло прийти, что у меня с его дорогим сыночком может быть роман. Я же, в свою очередь, приказала Стасу хранить нашу связь в тайне. Он всегда слепо повиновался мне, почти рабски. Иногда мне казалось, что он просто мной болен. Тогда идея клуба еще только обсуждалась в верхах. А я, независимо от этих решений сверху, придумывала четкий план действий.

Стас влюбился в меня с первого взгляда. Я вначале не придавала значения этой любви. Но вскоре, узнав, что у Стаса хранится серебряное перо, принадлежавшее декабристу Якушкину, я решила не пренебрегать этой связью. Но в то время у меня уже был любовник. Скульптор Вано. Он почему-то считал меня своей женой и всем представлял не иначе как жену. Не скажу, Ник, что этот человек был совершенно мне безразличен. Но я не могу сказать, что была бескорыстно с ним связана. Я постоянно помнила ту женщину-австрийку, прабабушку того немца, которая и в любви умела находить материальные выгоды. Я пошла дальше обычных материальных благ – я в любви сумела соединить и любовь, и желание обладать частицами вечности, которую способна принести только история.

Поэтому и появился в моей жизни скульптор Вано, у которого была уникальная вещь – шаль, какую набрасывала на плечи великая писательница Жорж Санд. И я уже видела себя обладательницей этой шали, сшитой из тончайшего черного шелка. Я уже мысленно тысячу раз набрасывала ее на свои плечи, представляя себя богиней французской литературы. Я уже ощущала себя любовницей самого Шопена, танцуя в этой черной шали его вальсы в богатейших салонах Франции.

И мне уже становился не нужным этот красавчик Вано-мне нужна была только шелковая шаль. Не спорю, Вано любил меня искренне. И не раз говорил, что эта вещь наша, точнее, нашей она станет навсегда, когда мы поженимся. Но выйти за него замуж означало крах всех моих планов, моих надежд, моего желания властвовать в одиночку над веками, историей, в которой обитали только я и вещи. И я должна была избавиться от Вано, заполучив при этом шаль. Если бы в то время уже существовала «КОСА», это было бы сделать не так уж трудно. Я бы нашла способ довести его до отчаяния. Но в отсутствие «КОСА» мне пришлось действовать по-другому и крайне осторожно. Действовать так, чтобы я осталась в тени, когда с Вано произойдет трагедия.

Вот тут мне и пригодился красавчик Стас. Я фактически спровоцировала его нападение на нас. Я подолгу рассказывала этому Пьеро о своей несчастной жизни с мужем-садистом. И однажды как бы ненароком обмолвилась, что мы вечером будем поздно возвращаться из театра. И тут же со слезами в глазах добавила: «Я не знаю, что ждет меня в этот вечер. Но, думаю, самое худшее». Вот тогда-то он и не выдержал: случилось то, о чем ты уже знаешь, Ник. Вано был слишком горяч, парень восточных кровей. Он чуть не убил Стаса. И в итоге оказался в тюрьме. Я знала, что Борщевский-старший выпутает сына из этой истории. И я оказалась права. Вано поступил благородно…

Хочу тебе заметить, Ник, что меня всегда любили исключительно благородные мужчины. Возможно, мне просто везло. А может, я сознательно не связывалась с подлецами. С подлецами я бы никогда не смогла проделать те штучки, что проделывала с романтическими героями. Впрочем, это не моя идея. Она принадлежит той прабабке немца, великой отравительнице. Ей оставляли наследство исключительно порядочные мужчины. С другими она не зналась. Оказывается, Ник, благородство довольно неплохая вещь. Оно, как правило, наивно и доверчиво. Я всегда тянулась к доверчивым людям и всегда их вычисляла. Недаром я слыла великолепным врачом-практиком…