Психоз Соломатина Татьяна

– Через некоторое время я ей говорю: «По вопросам раздела имущества – не ко мне. К юристам. Могу дать координаты весьма дельного адвоката, специализирующегося именно на бракоразводных процессах».

– И тут она тебе…

– И тут она мне, наконец, говорит правду. Давай ты.

– Она тебе говорит сперва, что она хотела бы сохранить брак. Потому что любит мужа и всё такое. Ты смотришь на неё, как на говно, и презрительно молчишь. Она ещё некоторое время вертится, как червяк на крючке, и сообщает тебе, что всё имущество – его. Она не то чтобы не работает, она – флорист, или дизайнер, или портит мыльную основу красителями и апельсиновыми корками. Или ещё что-то в таком же духе. Но на норковые ресницы и собольи накидки ей, независимой, не хватит. И так далее и тому подобное. И ей сказали, что только ты можешь помочь.

– Да. Плюс-минус. Такие экземпляры прозрачны, как радужка альбиноса. Спрашиваю её: «Ну, если уж вам от него надо то, что вам надо – деньги и комфорт, – то чем вам мешает безобидная «седая пизда» Евгении Петровны? Ну, ходит он к ней три раза в неделю. Ну, на выходные сгонял в Краснодар. На Мальдивы-то – с вами!» И тут выясняется, что не такая уж она и седая, эта Евгения Петровна, а совсем даже беременная. А «мудак-извращенец» собирается покинуть свою супругу, не сподобившуюся родить ему наследника, и воссоединиться с той, через чьё небритое лоно он вдруг наполнился смыслом.

– Ирка, ты просто Цицерон!

– Есть такое дело… И отступного он своей супружнице давать не собирается. И вообще, ей сказали, что психология у меня – только легальная вывеска, что на самом деле я – колдунья и легко могу «извести плод» и «вернуть блудного мужа» к положенному ему по закону лону. Да ещё и приковать на веки вечные.

– И?

– Что и? Как обычно – назвала сумму. Разъяснила последствия. Ресницы на всё согласились, не моргнув. Ресницы – они не страшатся родиться баобабом в соответствии с учением индусов, не боятся быть вечной нефункциональной массой вселенского ничто – в соответствии с упрощённым для чайников буддизмом, а также: христианского ада, мусульманских заморочек и ничего такого египетского или индейского. Оне-с – агностики. Или деисты. Или даже атеисты. И ещё свято верят в то, что родиться однажды ничуть не меньшее счастье, чем родиться дважды.

– Последнее, кажется, слегка перевранный Вольтер?

– Ресницы не так начитаны, как вы, госпожа Ларионова. В общем, раскрыла девица лопатник, отвалила тёте Ире внешний долг бывшей союзной республики, и стала тётя Ира карты раскидывать, пассы руками делать и на прощанье отсыпала фифе в пузырёк приворотного зелья – сушённой морковной стружки – мужу в суп, значит.

– А в муляж седой этой самой иглами тыкать?

– Непременно!

– Ну, и как, плод извела?

– Наилучшим, поверьте, Сан Санна, образом. Ни следа не осталось.

– И что? Будет жить муж с ресницами?

– Долго. И счастливо. И, очень даже может быть, они умрут в один день. От какой-нибудь тропической лихорадки. Или доской для серфинга по головам получат. Поезда, опять же, с рельсов сходят. Самолёты падают, – Ирка закурила. – Прискакала наша фифа через месяц с отчётом: Евгения Петровна скинула, муж воспылал к ресницам невиданной страстью, каждый вечер и чуть не до смерти. И у неё задержка! Кстати, я не говорила тебе, что посоветовала этой дуре снять спираль и забеременеть? Дала ей для закрепления эффекта баночку сушёной петрушки и посоветовала носить на правой руке красную шерстяную нить? Чисто для таинственности, ну и от ревматизма помогает. Жаль, что не от идиотизма, – Ирка вздохнула. – А через недельку клиентки новенькие подвалили по её наводке. Двух я сразу послала, потому что настоящими гадостями не занимаюсь, плоды «извожу», только выдуманные Евгениями Петровнами. У третьей обычная проблемка – самооценка ниже пола, чувство вины размером со звезду по имени Солнце. «Шура Балаганов, ответственный за всё». И за всех. Мама из-за неё ночей не спала. Муж ушёл, потому что она борщ не умеет готовить. С этим мы быстро справились безо всякой прикладной магии. Развили в ней чувство без вины. И я даже домой её к себе пригласила на мастер-класс по борщам и дрожжевому тесту. И дополнительное закрепление пройденного материала – уж очень светлая девочка. Маленький весёлый пони, вечно старающийся угодить высокомерным тяжеловозам. Вместо того чтобы найти комфортный табун таких же жизнерадостных крох. А последнюю подружку ресниц по этапу переправила к психиатру – у неё реальная такая толстая навязчивая идея. Я не спорю с тем, что если у вас паранойя, то это ещё не значит, что вас не преследуют. Но когда незамужняя страшненькая дама появляется у меня на пороге с жалобами на то, что её изнасиловали по пятнадцать раз все – начиная от дедушки, заканчивая третьеклассником Сидоровым Колей, то я даже в эфир не включаюсь. Ни к чему. Меня при столкновении с единожды подвергшейся реальному сексуальному насилию помимо воли уносит в чёрную дыру. Это такая для женщины боль, что выдумывать такое – грех. Или психическая болезнь. Всё остальное – как всегда. Беременные, родившие, брошенные, алкаши и пропавшие вещи. Пропащих душ по мере возможности стараюсь избегать. Не так юна, энергия этого тела, увы, конечна, и мне хочется тратить её только на себя, любимую, и на любимых. В общем, на хлеб с маслом и так хватает. А на особняки таким, как я, бог не выдаёт, чтобы не забывали и не забывались. Где ты видела ангела, живущего в особняке? Вот так вот, дорогая подруга. Всё как обычно. У тебя как?

– У меня тоже всё как обычно. Денег не очень, потому что я, увы, всего лишь обычный психолог. К тому же – не самый лучший. Если бы не твои мастер-классы… Ничего такого особенного я не умею, ведическими дарами не обладаю. А ходят ко мне, как и прежде, в основном мужики. Мало того, что я как женщина не уважаю мужчину, который попрётся решать проблему к психологу, а не с топором в чащу лес валить, так я ещё им и ничем помочь не могу.

– Не «так я ещё им», а именно потому что к психологу, а не в чащу с топором. Духовное тело мужчины грубое, тяжеловесное, в отличие от женского – тонкого, текучего, как вода. Реку нельзя повернуть вспять, она всё равно рано или поздно впадает в море, в океан, но в реку можно опустить ладонь. Попробуй, опусти ладонь в дерево или камень. Это не каждому под силу. И ласковым, не нарушающим структуру проникновением это не будет – это, так или иначе, деструкция. Другое дело – вода…

– Да. Только им этого не объяснишь. Не стоит и пытаться. А то и моей небольшой клиентуры лишусь. Мне уже кажется, что весь мир состоит из каких-то некондиционных мужиков-девочек, мужиков-истеричек.

– Это профессиональная деформация, Сашка. В мире огромное количество нормальных мужчин. Их куда больше, чем нормальных женщин. Женщина по сути своей текучей ненормальна и способна принимать любые формы, заполнять собой всё. А мужчина – норма уже только по единожды определённой твёрдой форме… Ладно. Не буду тебя грузить. Представь себе, что ты врач-травматолог. Ну не будет же тебе казаться, что в мире все как один – с поломанными руками и ногами?

– Не будет. Наверное…

– Или патологоанатом. И в мире не осталось никого живого. Выходишь на улицу, а там – трупы, трупы, трупы…

– Очень даже может быть, – Сашка усмехнулась. – Помнишь старый анекдот? Выходят гинеколог с паталогоанатомом на улицу после суточного дежурства. Идут, жизни радуются, солнышко светит. Паталогоанатом говорит гинекологу: «Хорошо-то как! Вокруг – люди, люди! Живые люди!», а гинеколог ему: «И лица, лица, лица!»

– Ну вот, типа того. Так что терпи ты этих пиздострадальцев ради денег, а близко к сердцу не принимай. Не все мужчины такие. Ещё что новенького?

– Ничего. Мамашки с проблемными детьми. В лучшем случае – с гиперактивными и этих отправляю к невропатологу, в худшем – с разбалованными ублюдками, мамы которых считают их гиперактивными. Сейчас же поголовная интернет-грамотность.

– Я тебе буду семейные парочки отправлять. Их у меня развелось, как грязи. Я попросту не успеваю. Там вообще проблем никаких. Сиди, в блокноте цветочки рисуй, пока они «на зрителя» выговариваются. В конце – пару умных предложений со словами «дискурс», «герменевтика», «идеологема», «мультикультурализм». Но чтобы непонятно. Начнёшь психологическими терминами изъясняться – всё пропало. Они умные. Из сети психологический словарь скачали, распечатали и на холодильник примагнитили. В конце дай пару простеньких советов про доверие и отношения. В общем, кого я учу. Ещё вина?

– Давай… Ирка, погадай мне, а?

– Никогда. Говорила же уже. Отстань. У меня на тебя блок стоит. Я тебя не вижу. Ты же знаешь, что карты – ерунда. Шляпа с кроликом. Фокус-покус. Я или вижу или нет. Тебя я не вижу. Смысл в гадании?

– Ну, хотя бы в шутку. Для прикола.

– А в шутку молотком по голове тебе не дать? Или вот ножом в глаз для прикола? Не буду. Давай лучше куда-нибудь сходим. Б-о-оря! – И тотчас из недр её немаленькой квартиры материализовывался кряжистый мускулистый Боря, готовый идти за своей женой (при своей жене, впереди своей жены – по команде и по требованию) на край и за край света.

Сашка познакомилась с Иркой в коридоре психфака. Случайно.

Всё, что впервые, всегда кажется случайностью, не так ли? Или всё же предопределением? Но это всего лишь другая сторона случайности.

Парень случайно сталкивается с девушкой в метро – и лет через тридцать их внук идёт первый раз в первый класс. Уже вовсе не случайно. Ожидаемо. И ранец заранее куплен, и красивые тетрадки заблаговременно наряжены в новёхонькие обложки. Не говоря уже о школьной форме. Кто-то случайно спотыкается на обледенелом тротуаре, ломает ногу и, чёрт побери, не попадает на долгожданный концерт. И не лежит потом с простреленной головой на полу концертного зала, здание которого захвачено террористами. Женщина идёт по переулку под самыми окнами старого дома, и её случайно убивает огромной сосулькой. Куда шла эта женщина? Быть может, к своей матери, измучившей её своими болезнями, скверным характером и нежеланием продать эту жилплощадь в историческом центре, чтобы её дочь и внучка могли хотя бы нормально питаться? Невероятными путями женщина раздобыла синильной кислоты. И уже даже опробовала её на жалком подъездном котёнке с гноящимися глазами. Он только понюхал… Всё лучше, чем так жить. Мать в последний раз вкусно поест, в последний раз щедро осыплет дочь незаслуженными оскорблениями, и та даже всё покорно выслушает, и со всем согласится. Она принесла матери целый блок любимых старухой сигарет – пошла на траты, достала из отложенного дочери на новую куртку. Сама она не курит, так что гарпия ничего не заподозрит и всем будет довольна. А потом вкусный кофе. Нет… Нельзя лишать мать последнего удовольствия. Пусть первую чашку выпьет с сигаретой, старая дрянь. Налить четверть чашки. Пусть ещё поскандалит. «Что ты вечно наливаешь, как украла?! Знаешь же, что я люблю много кофе. Много. МНОГО КОФЕ, дура несчастная! Так трудно запомнить, что и как любит собственная мать?» И вот уже в полную чашку… Сосулька-убийца. Промысел Божий? Случайно погибла, не нарушив заповеди «не убий»? А чистота помыслов наших? Но старуха ещё десять лет изводит несчастную осиротевшую внучку. И вот в двадцать три года молодая красавица остаётся полновластной владелицей трёхкомнатных апартаментов в центре. Мерзкая, морщинистая, постоянно смолящая тварь за десять лет научает её французскому языку, хорошим, как это ни забавно, манерам, а также: вышивать гладью и крестиком, плести кружева, писать маслом и музицировать на фортепиано. Красивая, образованная и небедная. У старухи в заначке обнаруживаются совершенно удивительные драгоценности. Откуда? После смерти этого исчадия ада внучка находит в одном из ящиков комода – с двойным дном – письма от давно почивших великих мира сего. И случайно узнаёт, кто её дед, отец её случайно погибшей от замёрзшей воды матери. Дед намного старше недавно умершей бабки. Намного. И у него, конечно же, своя семья. Документальных свидетельств никаких. Бабкин дневник. Пара весьма туманных писем… Почему бабка так относилась к матери? Никто не ответит. Зато внучка теперь свободна. Она едет к морю и там случайно знакомится с молодым человеком. Пляжный волейбол. К её полотенцу подкатился мяч. Сейчас одна полностью счастливая семья живёт в Феодосии. Скромный домик, пышный сад. Двое здоровых и красивых детей. Девочки. Муж, боготворящий жену. Жена, отвечающая ему взаимностью, несмотря на то, что он не знает никаких языков, кроме русского, а музыкальное его образование ограничивается тремя аккордами на расстроенной шестиструнной гитаре. Украинская «дэржавна мова», играючи освоенная супругой, коренному уроженцу этих мест никак не даётся в полном объёме. И ещё он чавкает и кладёт локти на стол во время еды. Летними вечерами они гуляют по набережной. На близнецах – красивые платьица с кружевными воротничками. Мать сплела. Ещё она отлично плетёт макраме – весь дом увешан цветочными горшками в кашпо собственноручной работы. Иногда, в сезон, она приторговывает кружевом, кашпо и ещё видами Феодосии, написанными ею маслом «под Айвазовского». Для удовольствия. Потому что в деньгах они не нуждаются. А личный самолёт и статуя «из гробницы фараона» им ни к чему.

[– Ирка, хорош брехать!

– Ты правда не веришь, что я всё это вижу? Когда была помоложе, я проверяла свои версии – издержки классического технического образования… Я почти никогда не ошибаюсь. «Почти» – фигура речи.

– Но как?!

– Я вижу. Стоит мне сосредоточиться на человеке – всё. Я вижу.

– Да ты ведьма!

– Ага!

– Ну, всё-таки, скажи, как? Тебе кто-то текст наговаривает? Картинку показывает?

– Я абсолютно здоровый человек. Если ты намекаешь на голоса и видения. Это просто внутри. Весь мир. Это есть в каждом. Просто некоторые могут лопнуть. Вот им шлюзы и не открывают.

– У меня внутри ничего нет.

– Есть. Но тебе не открывают. И слава богу. Мудрость и мужество – сиамские близнецы. Подменить умершую надежду борцовским приёмом здорового фатализма – не каждому дано.

– ?..

– Я уже тебе рассказывала, за что берусь с большой неохотой.

– За розыск пропавших?

– Да. Они, как правило, мертвы. Исключения составляют только подростки, возжелавшие вольницы. Я их сразу вижу. Тупо. До адреса. Только родителям не говорю. Изображаю таинственность. Типа – веду. Во-первых, чтобы дело не пришили. Тётка знает адрес! Рано или поздно у какого-нибудь умника возникнет мысль, что это бизнес у меня такой. Во-вторых, мне приятно зайти первой и дать раздолбаю пару поджопников!

– А как ты видишь этих… ну, тех, которые мёртвые?

– А ты не знаешь?

– Нет.

– Знаешь. Все знают. Все в потоке. Но большинство, как ты – зажмурившись от ужаса…]

…Сашка познакомилась с Иркой в коридоре психфака. Случайно.

Сашка училась на дневном. Поступила сразу после школы. Специальность становилась модной. И её можно было считать непыльной. Честно говоря, у Сашки не было никаких особенных желаний и мечтаний. Когда она была совсем ребёнком, ей было достаточно просто быть. Чуть позже, когда все дети научаются отвечать на вопрос: «Кем?..» – она говорила, что актрисой. Или певицей. Или балериной. Именно так должны отвечать на этот вопрос все маленькие девочки. Сашка всегда на отлично заучивала правила. Ни актрисой, ни певицей, ни балериной маленькая Сашка быть не хотела. Ей всегда были смешны толстые тётеньки в опере и жилистые – в балете. Правда, папа – по её просьбе – несколько раз водил её на «Лебединое озеро». И родители подумали, что Сашенька хочет быть балериной. Они даже отвели её в балетную школу. Сашку, к её огромной радости, не приняли. Она была негибкая, толстенькая и немузыкальная.

– Почему же тебе так нравится «Лебединое озеро»? – наконец-то поинтересовался папа.

– Потому что там, где-то посередине, на сцену выходит тётенька и целую кучу раз вращается вокруг себя, вскидывая ногу. Мне интересно, упадёт она когда-нибудь или нет.

Папа расхохотался. Мама насупилась.

Сашкины мама и папа были обычными хорошими людьми. Со всеми обычными достоинствами и недостатками всех обычных хороших людей. Они любили друг друга – причём в полном соответствии с психологией семейных отношений: влюблённость и страсть со временем преформировались во взаимное уважение и взаимопонимание. Сашкина мама, как и любая другая обычная хорошая женщина, не всегда хотела уважать и понимать Сашкиного папу. Сашкин папа, как и любой другой обычный хороший мужчина в подобных случаях, пытался проявлять терпение и такт. Хотя у него, как и у любого другого обычного и хорошего, не всегда хватало терпения и такта. Поэтому мама и папа иногда ругались. Не больше и не меньше, чем все обычные хорошие родители. Такт. Милосердие. Жертва.

Сашкины родители любили друг друга, как могли и как умели. А потом умерли в один день. И даже в один час. В одно мгновение. Разбились на машине.

Бабушке было всё равно, кем Сашка станет. Бабушке было важно, чтобы Сашке было сыто и тепло.

Дедушке тоже было всё равно. Он был уже старенький.

Потом умерли дедушка и бабушка. По очереди.

Другой пары стариков у Сашки никогда не было. Нет, где-то и когда-то они, конечно же, были, но папа никогда и ничего про них не рассказывал. Папа появился лет в четырнадцать из ниоткуда. Зато сразу – в провинциальном станкостроительном техникуме. Потом – в столичном вузе. Там он познакомился с мамой. Сашка очень мало знала об истории своей семьи. И знать особенно никогда не хотела. Не почему-то там, а просто не возникало такого естественного желания.

Оставшись в семнадцать лет круглой сиротой, она сильно похудела, ужасно этому радуясь, – бабушка так и не научила её готовить. Впрочем, тогда Сашке было особенно не из чего. Она неплохо закончила школу и решила поступить на психологический факультет университета. Потому что туда собиралась поступать её одноклассница. Не то чтобы подруга – до Ирки у Сашки вовсе не было подруг, но единственная девочка, с которой у Сашки были более-менее вменяемые приятельские отношения. Одноклассница провалилась. Сашку приняли. Всё-таки она была сирота. Сомнительная привилегия? Кто знает… В Сашкином случае – весьма сомнительная. Она совершенно не умела жить без никого. Это странно для человека, потерявшего родителей в самом начале пути. Но Сашка – не умела. И не могла научиться. Она была не такая, отлично выучившая такие правила.

В конце второго курса она познакомилась с будущим мужем. Привлекательным молодым человеком, казавшимся ей взрослым – на десять лет старше Сашки. Он влюбился в неё. Она – влюбилась в него. К тому же у Сашки было очень туго с деньгами, как у любой юной особы, умудрившейся осиротеть в эпоху очередных перемен. Плюс её абсолютный бытовой кретинизм – сберегательные книжки на предъявителя, обнаруженные женихом в бабушкином секретере, оказались полны, но два года назад они бы были куда полнее. Ворох неоплаченных коммунальных счетов, просто-напросто складываемых Сашкой в коробку из-под обуви (когда она вспоминала, что у неё есть почтовый ящик). Деньги – мизерная стипендия куда-то девалась в день получения, – на кое-какие тряпки и скудную еду она зарабатывала, то выгуливая соседских собак, то приглядывая за соседскими детьми, а однажды даже устроилась официанткой в кафе. Но через неделю работы оказалась должна заведению. Хорошо, что хозяин кооператива был нормальный мужик – он уволил Сашку, снабдив её неплохим выходным пособием и советом никогда не устраиваться на работу ни официанткой, ни продавцом – никуда, где требуется мало-мальская способность к калькуляции. Предложил даже стать любовницей. Не часто, но за приличные деньги. Сашка отказалась. Он не обиделся. В её представлении девственницы подобные отношения были возможны только в браке и только на семейном ложе. Он крайне удивился. Не Сашкиным представлениям. Сашкиной девственности. Она пожала плечами. Он добродушно рассмеялся. Расстались друзьями. Пару раз он привлекал её побыть «нянькой» для его уже вполне самостоятельных головорезов, когда улетал с женой на отдых. И щедро оплачивал услуги. «Головорезы» относились к Сашке по-приятельски – от её тогда восемнадцати их отделяло года три-четыре. Но они боялись отца, и его слово было для них законом. «Тётя Саша» поливала цветы и следила, не устроили ли «головорезы» «из хаты бордель». Что по этому поводу думала жена кооперативщика – неизвестно. Вполне возможно, что ничего не думала. Меньше думаешь – лучше загар пристаёт.

А тут – без малого тридцатилетний принц на белых «Жигулях». Деньги с книжки снял, счета оплатил, замуж позвал, квартиру Сашкину продал, потому что надо было перестраивать полученный от бабушки дом. Его дом. Одел-обул-накормил юную безалаберную девицу. Он не был брачным аферистом, разводящим «богатых» наследниц. Он и правда влюбился в Сашку и собирался прожить с нею всю жизнь. Квартиру её он продал, потому что так рациональнее. Дом был на его имя, потому что наследство. Ни к чему не подкопается даже самый подозрительный образчик человеческой натуры.

Детей сперва не завели, потому что Сашка училась. И потому что у мужа где-то уже был какой-то ребёнок. Пару раз он приводил его в гости, и Сашка навсегда получила отвращение к детям. Просто потому, что у неё не было своих. Смотреть за соседскими – это работа. Контролировать забавных, умных, дружески настроенных «головорезов» – это было весело. Они рассказывали Сашке анекдоты и даже подарили свой «старенький» магнитофон, потому что папа из каких-то странствий привёз им новый. Почему Сашка должна была полюбить незнакомого ей тоненького лопоухого мальчика с огромными – из-за очков – глазами, она так и не поняла. Со временем муж перестал приводить этого одувана, и тема детей как-то сама собой сошла на нет. Ну, нет и нет. Сашка принимала оральные контрацептивы, и её вполне устраивало их действие на её организм – кровопотеря и ежемесячные боли стали гораздо меньше. Муж увлёкся бизнесом – в России открыла филиал какая-то фирма. «Блин-бим-бом»? «Порки&Бэбми»? Соки и кетчупы? Салфетки и подгузники? Не важно. Бизнес и бизнес.

Сашка как раз только-только закончила университет, когда они с Иркой случайно столкнулись в коридоре психфака.

Причём буквально. Рослая, большая, красивая женщина уронила книги. Сашка, проходящая мимо, тут же кинулась помогать. Потому что у той в руках ещё были какие-то сумки. Женщина присела, Сашка кинулась. И они стукнулись лбами. Не сильно и не больно. Но та вдруг замерла и уставилась на Сашку. Зрачки у незнакомки разъехались. Один совершенно залил зелёную радужку чёрным, а другой съёжился в игольную точку и почти утонул в изумрудном озере.

«Анизокория. Признак органического поражения головного мозга. Или, как минимум, отёка…»

– Это у меня с детства. Никаких опухолей в голове у меня нет.

«Просто привыкла, что спрашивают. Вот и отвечает, не дожидаясь вопросов».

– Ну, тоже неплохая версия, – незнакомка рассмеялась. – Ирина Владимировна. Можно просто Ирка.

– Сашка, – они обе так и сидели на корточках. Вокруг них валялись книги. Ирина Владимировна зачем-то взяла Сашку за руку. Девушке стало неловко. И даже немного боязно. Вдруг эта Ирина Владимировна сумасшедшая. Или там… Ну, поясницу заклинило. Что делать? Вырывать руку неловко. Книги так и валяются. Учебники какие-то, методички для пятого курса. Преподаватель? Нет таких. Сашка всех знает.

– Ничего не вижу, – пробормотала Ирина и спустя пару секунд отпустила Сашкину руку, – я заочница. Поэтому не смотрите, что не студенческого возраста. И я очень здоровая женщина. И психически, и особенно физически. Прямо как лошадь. А случись что – со спиной любой сложности у меня муж разберётся. Большой специалист в этой области. Мануальщик.

– Вы что, мои мысли читаете, Ирина Владимировна? – Сашка улыбнулась.

– Да. А что?.. Грамотный психолог легко читает чужие мысли, разве не так? Тем более тут всё так элементарно, Ватсон! Возраст не студенческий, а уронила «детские» книжки. Зрачки странные. Присела и не встаёт. Какие мысли возникнут у нормального человека? Правильно. Точно такие, как у вас сейчас, Саша. Что за тётка?..

– В общем-то, да. Не слишком сложная дедукция. Так что плохой, видимо, из меня психолог. Я, собственно, пришла диплом об окончании университета забрать. На вручении меня не было, мы с мужем улетали отдыхать – я под его график подстраиваюсь. Так что вот… Сейчас – вольная птица с дипломом и без распределения. Чем заняться, совершенно не знаю. Муж предлагает открыть кабинет, но для этого нужно сперва получить сертификаты. И лицензию. А для того чтобы их получить… – Сашка болтала, собирая книжки. Тётка уже встала и смотрела на неё сверху вниз, как на неведомую зверушку. Или как профессор-психиатр на сложный, нигде не описанный случай. Или – вернее всего – как старый кладбищенский сторож на слишком необычное привидение. Хорошо, что Сашка не видела, как именно её новая знакомая Ирина Владимировна на неё смотрела.

– Саша, а пойдёмте в кафе.

И Сашка неожиданно для самой себя согласилась. Хотя была жутким социофобом – не самое лучшее качество для психолога – и даже за годы учёбы в институте ни подруг, ни друзей не завела. Одноклассница пропала с Сашкиных горизонтов сразу после того, как провалилась в университет. От обиды. Сашка ни разу не встретила её потом ни в списках, ни в аудиториях, ни на кафедрах. Видимо, больше и не поступала. Узнавать, что и как с одноклассницей, Сашке совсем не хотелось. На факультете же была слишком большая концентрация девиц, и Сашка так и не смогла выделить хотя бы одну из общей массы. Не потому, что не было стоящей – наверняка в такой толпе была хоть одна девица, подходящая Сашке по психотипу. Но Сашка была малообщительна в те годы. Она предпочитала книги, фильмы, одиночество своей квартиры. Позже – мужа и мужские компании. Никак не женские. Одногруппницы и однокурсницы все передружились и так и эдак, за годы учёбы создав ни одну «коалицию против коалиции». Особенно преуспевали в этом жительницы общежитий и роковые красотки. Сашка ни к тем, ни к другим не относилась. В общаги ходила неохотно. В отличие от роковых красоток, многие из которых долго не могли выйти замуж, быстро заполучила печать. С мужем познакомилась случайно: как-то вечером долго ждала автобуса и так замёрзла, что решила шикануть – поймать такси. Водитель молча отвёз по указанному адресу, денег не взял, проводил до подъезда и попросил номер телефона. Вот, собственно, и всё. Никакой особенной романтики и душераздирающих страстей. За пару лет как-то друг к другу попривыкли. С ним уютно и надёжно, хотя ничего такого, о чём пишут в книгах и о чём снимают фильмы, Сашка к нему не испытывает. Зато спать с ним вдвоём не так страшно, как было в первые месяцы после смерти… Ну, в общем, когда все умерли. Если бы тот владелец кафе, где Сашка так недолго и так неудачно работала, мог бы просто спать с ней, она бы согласилась быть его любовницей. Но он бы не спал с ней. Во всяком случае, не каждую ночь. У него жена, которую он любит… Ну, во всяком случае, он к ней сильно привязан. У него «головорезы». А у Сашки был плюшевый медведь. Вернее – не совсем плюшевый. Он такой лохматый, у него руки и ноги… То есть – лапы, как настоящие. С суставами. Или что там у игрушек? С шарнирами. И ещё у него в пузе пищалка. Точнее – ворчалка. Это у кукол пищалка. А у Сашкиного медведя басовитая такая, густая ворчалка. Если его переворачивать – он с тобой разговаривает. Если страшно, можно включить свет и всю ночь переворачивать медведя. Он не сердится. Если его спросить, не кружится ли у него голова, он только лапой махнёт, мол, что за глупости. И ещё очень важно, чтобы был свет. Потому что если пропадает свет – это очень страшно. За те почти два года, что Сашка прожила сама, свет почти никогда не пропадал. А если всё же случалось, то Сашка тихо-тихо лежала под одеялом, обняв медведя. Надо было просто накрыться с головой и не ворчать. Потому что если ворчать, то по звуку кто-то из темноты сможет узнать, где ты прячешься.

– Кто? – деловито спросила Ирка. Сашка, повинуясь какому-то совершенно иррациональному импульсу, вывалила всё это на голову своей новой знакомой. Едва знакомой.

– Не знаю. Кто-то. Темнота. Наверное, я вышла за него замуж, потому что боялась. Я боялась жить одна. Я совершенно не приспособлена к быту. Но даже не это. Я боюсь одиночества. Муж с полгода отучал меня от моего медведя. Теперь он просто сидит на полке, но когда мужа нет дома, я иногда разминаю старика, чтобы он совсем не зачах. Ворчалка у него работает ещё будь здоров. Однажды муж поймал меня за этим занятием и потом долго смеялся. Не зло. Скорее даже добродушно. Но мне всё равно почему-то было очень обидно. В общем, мы с ним живём хорошо. Вот только когда я вышла замуж, мне впервые стал сниться какой-то странный сон…

– Стоп! – сказала новая знакомая Ирина Владимировна. – Я сейчас тороплюсь, у меня дела. Работаю. Но вечером милости прошу ко мне в гости, часов в восемь, нормально? – она достала из сумки блокнот, написала адрес и вырвала листок. – Приходи запросто, есть охота принести бутылку вина – тащи. Нет – никто не обидится. Только приходи без мужа. На первый раз.

Сашка пришла одна. Муж был в командировке.

Хозяйка дома как раз провожала какую-то женщину с заплаканными глазами. Ирина Владимировна была торжественна. И даже таинственна. Величественна, в общем.

– Заходи! – задорно сказала она, немедленно сбросив всю свою королевскую важность, как только за незнакомкой захлопнулись двери лифта. – Боря!!!

– Господи, да что ж ты так орёшь, душа моя?! – выскочил откуда-то из коридора плотный мускулистый мужик эдак на полголовы ниже «своей души».

– Знакомься, это Сашка. Сашка – это Боря, мой муж.

– Очень приятно, – протокольно-вежливо сказала Сашка.

– Да расслабься! Боря – пусечка! Борис, – обратилась она к мужу командным тоном, – сейчас мы будем пить кофе и даже водку. Потому что мясо, картошка и соленья. И потому что эта последняя баба меня вымотала. А вот эта, – ткнула она в Сашку пальцем, – сейчас подзарядит, ага? – подмигнула ей новоявленная подруга. И Сашке стало спокойно и хорошо. Беспричинно и бессмысленно. Никаких тревог, никаких забот и никакого желания думать хоть о чём-нибудь.

Они сидели на кухне. У Ирки на ужин были очень вкусные котлеты, воздушное пюре и правильные солёные огурцы. Сашка отчего-то очень хорошо запомнила именно тот первый вечер в её доме. Болтали, в сущности, ни о чём. После ужина и первых трёх рюмок добродушный весельчак Боря был отправлен властной Иркой с кухни вон. После чего Ирка, оставив первоначальный шутливый тон, начала говорить серьёзно. И говорила долго. Часа три. Ну да. Закончила она ровно в полночь. Последнее слово Иркиного монолога пришлось ровно на полночь. Все три стрелки на самых обыкновенных дешёвых круглых часах, висящих над дверным проёмом, совпали, когда Ирина Владимировна «завершила свои речи».

Родилась Ирка в хорошей крепкой советской семье – в семье мастеров. Папа её был мастером инструментального цеха на машиностроительном заводе, а мама – мастером карамельного цеха на кондитерской фабрике. Когда Ирка родилась – в срок, красивой, голосистой и здоровой, – её отправили на деревню к бабушке. Потому что мама и папа жили в общежитии. В семейном общежитии одного из заводов. «Семейное» – звучит, конечно, симпатично. Но в реалиях не всё было так радужно: крохотная комнатка в длинном ряду таких же крохотных комнаток. Одна кухня и один санузел на всех. Санузел, по причуде проектировщика, совместный. Папе и маме было уже достаточно лет – слегка за тридцать, – когда они состряпали Ирку, и потому они не рискнули оставить её при себе. Будь им по двадцать – без сомнения они бы ринулись во все тяжкие, не раздумывая. Но в тридцать мыслительный процесс начинает довлеть даже над самыми смелыми. Они вот-вот должны были получить квартиру, а пока «вот-вот» затягивалось, они отправили дитя к родительнице Иркиной матери в одно из русских селений. Свежий воздух, хвойный лес, чистая река. Младенцу всё это куда полезнее атмосферы общежития и тем более заводских яслей. Учитывая, что бабка сама предложила свои услуги по взращиванию девочки. Она явилась в город, внимательно осмотрела новорожденную, одобрительно хмыкнула и вынесла вердикт: «Забираю!» Иркина мама из вежливости и приличий поохала, мол, мама, вы же уже не так молоды, не так полны сил, стоит ли идти на такие жертвы и так далее. Мама посмотрела на дочь высокомерно, на внучку – с любовью и даже где-то как на хорошую тёлочку или жеребёнка, бросила: «Квартиру получите, отдам!» – и укатила обратно в русское селение с Иркой под мышкой. Мать с отцом изредка приезжали навестить дочь и очень удивлялись тому, например, что бабка долго-долго таскала увесистую Ирку на руках. Во-первых, это было вовсе не в деревенских традициях. Во-вторых, надо было слышать, что бабка при этом говорила. А говорила она буквально следующее: «Эта земля недостойна того, чтобы по ней ступали ножки моего ангела!» При этом «ангела» бабка упорно брала с собою везде, где только можно: в лес, в поле, в церковь. В лесу и полях бабка собирала не только грибы-ягоды, но и огромное количество трав. В церкви – и не только – молилась. Передовики советского производства были просто в шоке от того, что в четыре года их дочурка знала огромное количество молитв и ещё большее – разнообразных заговоров и наизусть цитировала составы сухих «коктейлей» от коклюша, от экземы или, например, от «заушницы» – parotic epidemica – попросту говоря, «свинки»:

– Взять солому, на котолой только сто лезала свиня, но солому тёплую и цистую! – поднимал маленький «ангел» крохотный пальчик, собирая внимание слушателей. – Полозыть её на класную серстяную или фланелевую тляпку и пливязать на сею к зелёзке. Болезнь легко плоходит в тли дня! Пловелено!

Ирка знала молитвы утренние и молитвы на сон грядущий, молитвы благодарственные и ещё бог знает какие. Заговоров – без числа. Но за произнесение заговоров ради хвастовства перед матерью «ангел» как-то раз даже получил по пухлой попе непосредственно от причислившей её к ангельскому племени бабки.

– Молитвы – сколько угодно, хоть вслух, хоть про себя, хоть путая утренние с ночными. Заговоры – только по делу! – строго сказала она воспитаннице. – Молитвы – это воздух. Заговоры – молот и наковальня. Станет кузнец молотом в избе размахивать, а? То-то!

«Ангел» обиделся, но с бабкой спорить не стал. Зато весь вечер отрывался на матери, забравшись к той в постель и заставив выучить наизусть «со слов» одну из молитв на сон грядущий:

– «Господи, помилуй», – надо сказать двенадцать лаз, поняла?! Двенадцать! Завтра утлом, когда плоснёшься, не смей ничего делать, даже зубы чистить, пока мы утленнюю молитву с тобой не выучим, ладость моя! – строго сказала Ирка матери.

Бабка никогда не говорила Ирке: «горе моё», как это иногда принято у старых добрых крестьян. Только «радость моя». Даже когда грозилась отходить хворостиной.

Когда Ирке исполнилось пять, бабка разрешила ей ходить ногами не только по деревянному полу, но и наконец-то по грешной земле.

– Я что, уже не ангел? – насупилась «наездница», разжалованная в пешеходы.

– Уже нет. Ты уже человек. Но если хочешь – будешь дочерью фараона.

– А кто такой фалаон?

– Это такой царь, – пояснила бабка.

Ирка согласилась быть дочерью царя. Ещё неизвестно, что лучше – ангел или дочь царя.

– Тепель я дочь фалаона! – известила Ирка мать в очередной приезд. – Поняла?!

– Замечательно! Значит, теперь мы уже можем не молиться по утрам и вечерам. Дочь фараона не обязана произносить православные молитвы, – с облегчением воскликнула мать.

– Мама, ты что, дулочка? – удивлению Ирки не было предела. – Ты что, не помнишь, как начинается символ велы? «Велую во единаго Бога Отца, Вседелзителя, Тволца небу и земли, видимым зе всем и невидимым», – завела она гнусавой скороговоркой, – единаго! И только потом пло Иисуса Хлиста.

– Мама, вы у неё в голове такую кашу развели! – попыталась выговорить бабке Иркина мать. – Не то чтобы я против, но ей же скоро в школу, в октябрята-пионеры, а вы со своим богом.

– Да ещё и с полным и окончательным космополитизмом наперевес, – заржал Иркин папа, мастер инструментального цеха машиностроительного завода. Он был весёлый, добрый, компанейский мужик. Любил жену, дочь и даже тёщу. Тёща была славная. Все окрестные сёла на неё молились. Она умела снять любую хворь – и физическую, и душевную. Деньгами, если давали, не брезговала. А давали часто. Скольких она вытащила – особенно тех, кому в городах доктора уже скорую смерть пообещали. За детей деньгами не брала. Занималась и ещё кое-чем – для баб. Привороты-отвороты и так далее. Но пока у неё жила Ирка – такими делами не занималась. Животных, кстати, тоже лечила получше любого ветеринара. Могла и жеребца кастрировать, и корову от колик избавить. В общем, чего только бабка не умела. А что Ирке башку забивает, так дитя ж неразумное, в город переедет – забудет. Дом уже почти достраивают – в первом квартале будущего года обещали сдать. Ирка в школу пойдёт – вмиг вся эта ерундистика молитвенно-заговорная из неё вылетит. Зато вон какая она у бабки присмотренная, гладкая, шестой год девке – ни разу ни соплей, ни синяка не было. Как-то раз палец порезала обо что-то там во дворе, обычное дело для ребёнка. Так вместо того чтобы плакать и ко взрослым бежать, она горсть земли в руку зажала, над ладошкой пошептала и говорит:

– Папа, выходи уже. Я знаю, что ты за салаюшкой стоишь. Иди сюда, не бойся. Смотли, у меня уже никакого полеза нет.

Что делать? Вышел. Она на него глянула, в кулачок дунула, и раскрыла. А там – ни земли, ни пореза. Сам же видел из-за сарая, глубоко порезала, кровь капала.

– Не пележивай, папа. Кловь в землю ушла. Илка тли капли матели сылой-земле отдаст, а мать сыла-земля Илке столицей воздаст!

– Да-да, – сказал сильно обалдевший, мягко и прилично сказать, папа-мастер. – Пора тебя в столицу забирать. От этой старой ведьмы. Не-не, бабка у нас мировая, но ведьма. Как есть – ведьма!

– У-у-у… – Ирка показала папе кулак, – дулачок! Воздаст. Этой… Сто-РРР-ицей! Дурачок!

Папа был близок к обмороку.

– Ведьма, папочка, это не р-ругательно слово. Ведьма – это та, котор-рая ведает. То есть знает. И знанием повелевает. Р-руководит – по-вашему.

– По какому нашему? – спросил совсем уже белый папа.

– По-вашему, по-человечьему, – спокойно ответила Ирка.

Папа присел на землю.

Иркина бабка, накрывающая в доме на стол ужин, довольно хмыкнула.

– Ну, вот и хорошо. Один порез того стоит, а то затаскали бы в той столице по логопедам мою умницу-красавицу. Им только волю дай – сразу уздечки резать. А ты ничего мужик, крепкий. Сейчас водки выпьешь, мясом закусишь, тебя и попустит. Ты же знал, что ведьмино отродье в жёны берёшь, знал? Думал, так это, баловство и сказки? Пережитки прошлого. Пережитки, слово-то какое, а? – Бабка довольно рассмеялась. – Сделаешь себе ещё парня, и будет он тебе надежда и опора, будет с кем на старости лет стопарь поделить да о политике поговорить. По-вашему, по-человечески.

В положенный срок был построен дом, Иркина мать забеременела, чтобы получить трёхкомнатную, а не положенную на троих двушку. В положенный срок родила хорошего малыша. Папа назвал его Николаем. Ирка – в положенный же срок – пошла в первый класс. И была очень благодарна младшему брату за то, что его появление позволило ей избежать слишком назойливой материнской заботы. Во время беременности та было начала изливать на Ирку всю ту любовь, которую, как она вдруг решила, задолжала ей за семь лет. Но родился Кока, и всё стало на свои места: мама – при сыночке, папа – при работе (он заочно закончил политехнический институт, но «пойти в инженеры» решительно отказался, как мастер всё того же цеха он получал значительно больше), Ирка – при своих делах. Школьный курс давался ей играючи. Лето она проводила у бабки, которая, к слову, напрочь отказывалась принимать у себя Коку.

– Он не ангел. И не сын фараона, – совершенно серьёзно говорила обиженной на бабку матери Ирка. И тут же, улыбнувшись, добавляла: – Мам, ну она уже старенькая, ей тяжело.

– Мне тоже тяжело. Я иногда хочу от пелёнок и кастрюль отдохнуть. Мы с отцом никогда у моря не были. Могла бы и ты за ним в деревне присмотреть!

Ирка не хотела присматривать за Кокой в деревне. Достаточно было того, что она присматривала за ним дома. Мать, правда, о подобном «присмотре» не догадывалась, просто радовалась, что малыш отлично спит по ночам, что даже зубки не доставили никому особых хлопот. А что старшая сестра так любит брата, что всегда перед сном гладит ему животик, что-то распевно гундося себе под нос, так это нормально. Ирку мама немного побаивалась, если честно. Однажды, когда дочь совала в рот Коке какую-то зелень, мать отругала её, но Ирка так на неё глянула, что женщина кулем рухнула на ковёр. И спала отличным крепким сном восемь часов подряд. Ирка заботливо накрыла мать пледом, подоткнув со всех сторон, и подложила под голову подушку. Мама проснулась бодрой и отдохнувшей.

– Мама! У Коки прорезался первый зуб! – радостно сообщила Ирка.

– Не лезь ты к ней. Никогда, – выговаривал вечером жене Иркин отец. – Она знает, что делает. Суёт что-то пацану в рот? Значит, так надо. Поняла?

– Я так со своей матерью в детстве намучилась, со всеми её травами и церквями. Столько насмешек в школе натерпелась, – всхлипывала та.

– Потому что не твоё это было.

– Так что теперь, потакать всему этому?

– А это от тебя никак не зависит. Потакай, не потакай – она будет жить не твоим и не моим умом. Своим.

– Да ей восьмой год всего!

– Много ты понимаешь! – Муж любовно шлёпнул жену по мягкому месту, и тема была закрыта.

Ирка лечила всех окрестных котят и щенков. Иногда, вертясь в кухне и слушая разговоры матери с соседками и подругами обо всём на свете – в том числе и о болячках, могла ввернуть:

– По две рюмки свежей бычьей крови каждое утро. Два месяца. Потом перерыв.

– Каждое утро полчаса босыми ногами по воде. Или хотя бы по мокрому.

– Сжечь дрова, собрать чистую золу, залить водой, вскипятить, дать отстояться, осторожно слить чистый настой, процедить через марлю и этим обмыться.

И у соседок и подруг проходили астма, приливы и крапивница, у них самих и у их детей. Ну, конечно, только у тех, у кого хватало ума воспользоваться советами малолетней девчонки. А ума хватало у многих, потому что Ирка могла только посмотреть – и головная боль проходила. Могла что-то пошептать – и малыш переставал бояться темноты. А могла легонько дотронуться ладошкой – и здорового мужика скрючивало в припадке боли:

– И так будет каждый раз, когда вы возьмёте в руки ремень не для того, чтобы заправить его в брюки, а для того, чтобы отлупить Аньку! – строго говорила она согнувшемуся пополам и весело убегала прыгать с девчонками в «резиночки». На следующий день ещё вчера страшно боявшаяся возвращаться домой Анька выходила во двор, победоносно задрав голову, и, отозвав Ирку в сторону, тихонько шептала ей:

– Представляешь? Вечером посмотрел в дневник, там «банан» по математике. Он сразу за ремень, как обычно. Только из брюк выдернул, сразу на пол брякнулся и завыл. Мамка «Скорую» хотела вызывать. Сказал, что не надо. Что тяжёлое на работе поднимал, поясницу надорвал.

– А ты не верила!

– Спасибо тебе! А так каждый раз теперь будет?

– Ты понимаешь, я добрая и справедливая волшебница, поэтому колдовство развеется, если ты и дальше будешь получать двойки и не делать уроки, – объясняла доверчивой Аньке хитрая Ирка.

Через некоторое время Ирка стала легендой дома и окрестностей.

– Вреда не будет! – строго заявляли женщины, скармливая своим мужьям, склонным к запоям, кислые яблоки килограммами. Потому что так сказала Ирка.

– Ветеринаром будет. Или даже доктором! – говорили матери и отцу друзья, приятели и соседи.

Но в средней школе у Ирки открылись невероятные способности к алгебре, геометрии и физике. Ей очень нравились эти науки. Для неё не существовало «сложных» задач. Она легко выиграла ряд районных, городских, республиканских, а затем и всесоюзных олимпиад по предметам.

– Как?!! – удивлялись члены жюри, среди которых были и весьма именитые профессора профильных вузов. – Как она это решает? – и подсовывали ей всё новые и новые задачки. – И главное, – посмотрите, – тыкали они друг другу под нос очередные Иркины решения, – какими нестандартными путями!

– Я просто вижу! – заявляла девочка, когда её просили поделиться логикой решения.

Ирина Смирнова поступила на физико-математический факультет университета без экзаменов.

Родители уже давно боялись спорить с дочерью, хотя мать, грешным делом, видела в мечтах Ирку знаменитым профессором каких-нибудь заумных медицинских наук. Но бабка одобрила Иркино решение.

– Физика и математика – это дело нужное. Мне цифры никогда не поддавались. Ну и многие всякие штуки я – только опытом. Иди, учись. Знания лишними не бывают. Живое без энергии и магии чисел – набор костей и жидкостей. Я вот знаю, что бабы от Луны зависят. Как, что и зачем – знаю. А почему – нет.

Первым делом Ирка освоила карты. Стала чемпионом факультета по бриджу. А развлекаясь покером и преферансом – зарабатывала деньги. Не такие, конечно, большие – играла она, в основном, с профессурой и их скучающими жёнами «по мизеру», а не с профессиональными игроками. Но и не такие уж и маленькие для студентки. Она не только в совершенстве постигла мастерство этих игр, но и отлично знала, кто блефует, даже если у партнёра были железобетонные нервы. Она просто видела. Со временем карты в виде игр ей надоели. И она занялась гаданием. Как таковая, эта забава была ей не в новинку – бабка частенько гадала и на кофейной гуще и на воске. Но карты бабка не трогала. Ирке же нравилась бесконечная комбинаторика и такая же бесконечность трактовок. Она считала, что колода карт в чём-то сродни периодической системе элементов: самих по себе не так уж и много, но, соединяясь, творят что хотят. Жёны профессоров полюбили Ирку ещё больше. К тому же никто, ни один из медицинских светил не мог так быстро купировать приступ мигрени, как эта студентка физмата. Те прописывали лекарства, бубнили про темноту, покой и про то, что раз уже приступ начался, то его надо просто пережить. Ирка Смирнова переживать не советовала. Она заходила в спальню к болящей – «Ирина Смирнова, вас срочно вызывает профессор Такой-То! Вот разрешение из деканата на пропуск занятий!» – поднимала ту чуть не пинками с кровати, распахивала окна, сдёргивала с головы повязку, делала болящей массаж – и привет! Боли как не бывало. Чтобы не бывало и впредь, Ирка заставляла «полуголовых»[4] бездельниц выпивать взболтанное в горячем молоке сырое яйцо; перетрудившихся умниц – есть селёдку; и тех и других – о ужас! – принимать по пять капель очищенного скипидара на куске сахара. И яйцу, и селёдке, и даже скипидару в биохимии можно было разыскать более-менее пристойное объяснение. Но массаж – общеизвестный пресловутый массаж головы – в Иркином исполнении был не просто массажем. Такой эффект более не наблюдался ни у кого. У Ирки были не пальцы, а «…какие-то солнечные лучи. Горячие, как кипяток, но не обжигающие. Совершенно невероятно. Как будто в кипятке выкупался, и не сварился, а омолодился. Жарко, как в аду, а хорошо, как в раю. Очень необычно…» – говорила мужу та самая – первая – мигреневая страдалица.

После того как Ирка разыскала любимую собачку какой-то балерины – хорошей приятельницы одной из профессорско-преподавательских жён, дамы были готовы на неё молиться.

– Ирочка, извините, что так поздно звоню, но моя подруга гуляла с собачкой, и та от неё убежала, вы не могли бы её разыскать, как тогда. Ну, помните, когда вы нашли моё… потерянное кольцо?

Ещё бы Ирка не помнила. Ещё бы они обе не помнили.

Тогда Ирку профессор срочным образом доставил на дачу на собственной «Волге», потому что супругу одолевали ежемесячные боли такой интенсивности, что она уже была готова откусить ему голову, если он немедленно не доставит ей студентку Смирнову! Студентке Смирновой были обещаны все мыслимые и немыслимые блага, потому что более ничем эту студентку прельстить было нельзя – свои отличные оценки по всем предметам она получала и так, безо всякой посторонней помощи. Благополучно разрешённая от боли «пациентка» не отпустила Ирку домой, а пригласила погостить у них денёк-другой (вдруг, паче чаяния, боли возобновятся?). На закате семейство с гостьей восседало на веранде за ужином. Был очень красивый вечер, какие бывают в средней полосе ранней осенью. Внезапно Ирка как будто принюхалась:

– Я пройдусь…

– Ириночка, простите, мы не показали вам наш лес! – подскочил профессор.

– Я сама осмотрюсь, ладно?

– Конечно-конечно! – заюлил хозяин, оглядываясь на закутанную в плед жену, благостно покачивающуюся в плетёном кресле.

– Вам, Ириша, в этом доме можно всё, – измождённым шёпотом подтвердила профессорская половина, – и, котик, не надо так орать! – выстрелила она в мужа, хотя Ирка, признаться честно, говорила куда громче его.

Ирка взяла сигареты и отправилась прогуливаться в «лес». Хотя именно так и выглядел профессорский дачный участок, бывший куда больше всех виденных Иркой прежде. Собственно, ничего подобного этому имению она раньше и не видела. У бабки были сад и огород, а лес начинался в километре за околицей. У родителей были «профкомовские» шесть соток, куда Ирка никогда не ездила. Профессорская же дача выглядела так, как будто действительно забором был огорожен значительный кусок леса, посреди которого вычистили поляну под дом – большой и красивый. Но Ирка такой дом не хотела – в нём было слишком много жизней. И слишком замысловато эти жизни были переплетены.

Она шла, не задумываясь о направлении – полностью отдавшись тому, что её вело. Для себя она называла это «запахом». Всем прочим и вовсе не обязательно было знать, как она называет то, о чём понятия не имеет. След? Нет никаких потерянных вещей. Да и «вещь» – это всего лишь слово. Нет потерянных людей, нет потерянных чувств, нет потерянных жизней. «Камень потерян для тебя, но не для воды! – говорила бабка, пуляя булыжник в реку. – Представь себе, что весь мир вода. Вот эта река. Разве исчез камень, просто переместившись в воде? Разве умер камень? Разве умрёт он даже тогда, когда течение источит его? Он не умрёт, но просто станет водой». Бабка не знала ничего о системах координат и о молекулах, и это ей не мешало. Скорее наоборот – освобождало. Бабкино мироощущение и мировосприятие были куда более продвинутыми, чем знание, ограниченное «традициями исследований, анализов полученных результатов и выводов».

В какой-то момент Ирка вдруг усмехнулась, сделала последнюю затяжку, крутанулась вокруг себя и щелчком указательного пальца не глядя запустила окурок. Потом огляделась вокруг, подошла к месту, где поднимался от земли еле заметный сизый дымок, нагнулась и…

– Привет-привет!

…извлекла из-под прелой листвы массивный золотой перстень. Луч закатного солнца ярко вспыхнул и заиграл на гранях оправленного камня прекрасную цветовую симфонию.

– Ну что, пошли к хозяйке?

Ирка подняла шедевр ювелирного искусства, тщательно загасила ногой лежащий рядом окурок и быстрым шагом вернулась на веранду, где сидели сонные гостеприимные хозяева.

– Ваш?

– Ириночка… Но как?! Дорогая, ты же говорила, что потеряла его на море! Ириша, благодарю вас! Это перстень моей покойной бабки, доставшийся ей от прабабки, а той… А я подарил его Мусечке, когда она родила дочь. А она… Я впервые повысил тогда на неё голос. Мне так было стыдно потом. Прости, дорогая, – обратился он к жене. – Но это всё совершенно не важно. Где вы его нашли, Ириночка? – профессор заполошно размахивал руками.

– Мне действительно казалось, что я потеряла его в санатории. Ирина, я даже не знаю, как вас благодарить! – вскочила из кресла профессорская жена. Сквозь фальшивые нотки радости явственно – для Ирки, разумеется – звучала тревога.

– Не стоит благодарности. Я нашла его в дальнем углу вашего леса. Там такой уютный потаённый уголок. Он пахнет пеплом, понюхайте! – Ирка протянула перстень владелице. Та вздрогнула. Профессор ничего не заметил.

– Ирина, он совершенно ничем не пахнет. Золото и драгоценные камни не адсорбируют запахи! – женщина надела перстень на безымянный палец левой руки. – Кажется, я похудела с прошлого года. Какая приятная новость.

– Мусечка, ну что ты говоришь. Приятная новость… Это такая радость, что перстень нашёлся! Я, пожалуй, принесу ту бутылку вина, что Жан мне преподнёс на последнем конгрессе, – профессор убежал в дом.

– Спасибо, Ирина, – сдержанно сказала профессорская жена. После облегчения её страданий от каких-то несчастных транзиторных болей она была куда как более благодарна, чем за обнаружение утраченной семейной реликвии.

– Не за что, – так же сдержанно ответила Ирина.

– Вы же никому не расскажете, почему он пах пеплом? – она смотрела на Ирку с просительной ненавистью.

– Он пах пеплом, потому что я бросила рядом сигарету. Я, собственно, только потому перстень и обнаружила, что подошла затушить окурок. Осень. Листья. Мне совершенно не хотелось устраивать у вас пожар. Такой милый дом. Такая приятная хозяйка. Такой замечательный хозяин.

– Он и правда замечательный, Ирина.

– Именно поэтому, если я что-нибудь ему и расскажу о запахе пепла, то только об окурке. К тому же ему ли не знать, что золото и драгоценные камни не адсорбируют запахи?

Вернулся счастливый профессор с бутылкой коллекционного бордо.

– Я так волнуюсь, что даже не знаю, какой тост предложить! – нервически смеялся профессор, разливая вино. – Ириночка, вы ангел!

– Моя бабушка утверждает, что с тех пор, как я хожу ногами по грешной земле, я уже не ангел, а дочь фараона, – улыбнулась Ирка.

– Возможно, она не так уж и не права, – серьёзно, хотя и чуть саркастично, сказала профессорская жена.

– В том, что я не ангел, или в том, что я дочь фараона? – отбила Ирка подачу.

– Вы, Ирина, совершенно точно уникальное творение божье! – вклинился радостный профессор. – За вас! И за найденную вами дорогую для меня вещь… для нас с Мусечкой!

Судя по выражению лица профессорской супруги, та испытывала сомнения на предмет того, что Ирка – творение именно божье.

– За меня! – согласилась Ирка, чокнувшись с профессором. – И за то, что нет никаких потерянных вещей. Никаких! – акцентировала она, когда бокалы – её и профессорской супруги – соприкоснулись. Ни вещей, ни людей, ни даже пепла… от окурка.

Ирка получила в дар от профессорши новёхонькую невесомую норковую шубу. Конфиденциально. Видимо, в благодарность…

Об этой истории никто особо не распространялся. Ну, нашла перстень и нашла. Всего лишь перстень.

Другое дело – собака!

Собачка балерины всего лишь удрала на прогулке, влекомая зовом плоти – у неё была течка. Хозяйка прогуливала её без поводка, в плену «духов и туманов» искренне полагая, что диванные «пусики» ни о чём таком помышлять вовсе не могут.

– Давайте просто пройдём вместе с вами по маршруту, – сказала Ирка.

– Ах, я уже и сквер и все окрестности оббегала.

– Мы не будем бегать. Мы будем спокойно идти. И мне не нужны ваши безутешные рыдания. Вы хотите найти свою собаку?

– О да! Где она, моя прелесть?! Она замерзает! Или какие-нибудь злые люди…

– Просто идёмте. Вы – это вы. А я – ваша собачка. Идите со мной так же, как шли тогда.

Тут даже не нужен был импульс. Он и не возник. Всё оказалось куда как проще: собачка балерины, учуяв необходимое, унеслась от своей патронессы в созвездье бездомных псов, живших в одном из коммуникационных подземелий сквера. Оттуда Ирка и выудила её, довольную, налюбленную, и вручила владелице.

– Ах, моя пуся! Эти чудовища тебя не обидели?! Фу, как ты плохо пахнешь! Ну, не обижайся, моя любимая! Мама дома отмоет тебя шампунем!