Психоз Соломатина Татьяна

– «Мама» в курсе, что через положенное время её «пуся» вполне может произвести на свет пару-тройку «внуков»-суржиков? – не удержалась Ирка от сарказма.

– Что вы говорите, Ирина! Вы же видели этих огромных псов! Неужели вы думаете, что они делали с моим котёночком это?! Они изнасиловали её?!

– Уверена, что именно это они с вашим «котёночком» и делали. Причём с её самого рьяного согласия. У неё течка. Этого-то вы не могли не заметить?!

– Я думала, что течка у собак, это как… как регулы у женщин. И забеременеть в этот период собака как раз и не может, разве не так?

– О боже!.. В балетном училище есть биология? – шутовски возопила Ирка. – Это такой предмет, где объясняют, чем женщина отличается от собаки.

– Вы полагаете, Ирина, что я скоро стану… бабушкой?

Ирка едва сдержала приступ хохота.

– Полагаю, да.

– А собачкам делают… аборты?

– Даже некоторые женщины отчего-то не пользуются подобной привилегией, предпочитая уничтожать уже вполне зрелый… приплод, – вполголоса проговорила Ирка.

К окончанию университета Ирина Смирнова обросла легендами разной степени – от творения светлейшего добра до исчадия чернейшего зла, – и клиентурой. У кого-то был запойный сынок-мажор…

[– Он действительно перестанет пить?

– Действительно.

– Навсегда?

– Нет. Ровно до тех пор, пока я жива. Если он меня переживёт – вполне может снова начать пить после моей смерти. До тех пор – в рот не возьмёт.

– Мы будем за вас молиться.

– Вот от этого точно ни вам ни мне вреда не будет. ]

…у знакомых «одних хороших знакомых» – дочь никак не могла выйти замуж…

[– Неужели всё так просто?! Всего лишь пить свежесваренные дрожжи из хмеля по два стакана в день? И сколько? Пока замуж не выйдет?

– Ровно до тех пор, пока чирьи не пройдут. И обратитесь к хорошему врачу. Скажите ему умное слово «аутогемотерапия». Сперва со здоровьем своей дочери разберитесь. А замуж – после – она как-нибудь сама выйдет. ]

…у подруги Марьи Петровны – «той, что работала с Верой Никитичной» – пропала фотография покойного мужа…

[– Благодарю вас, Ириночка! Чтобы я без вас делала?! Ума не приложу, как она попала под диван?

– Без меня вы бы никогда не убрали под диваном. Потому что попала она туда ровно два года назад, когда вы демонстрировали её родственникам на поминках. ]

…и так далее, и так далее, и так далее. Кому карты раскинет, кого к врачу отправит. Этого – загипнотизирует, той – словом добрым мозги промоет.

– Ведьма эта ваша Смирнова, – перешёптывались иные.

– У девочки просто ярко выраженные экстрасенсорные способности. И если мы не можем чего-то объяснить, то это вовсе не означает, что это чудо. Просто нам ещё неизвестны механизмы! – успокаивали себя и окружающих те, что поразумнее.

«Ведьма» Смирнова посмеивалась.

Ирка отлично зарабатывала. И потому преспокойно могла позволить себе поступить в аспирантуру на одну из мудрёных кафедр физмата. Родители её не трогали – ночует она дома или уезжает куда – её дело. Как-то раз сорвалась в чём и как была – только паспорт в сумочку закинула и деньги. Через две недели телеграмму прислала: «Бабушка умерла зпт послезавтра похороны тчк». На похоронах не плакала. Ни мать, ни отец, ни брат Кока, никто из приятелей, друзей и знакомых не видели, чтобы Ирка хоть раз, хоть когда-нибудь плакала. Даже тогда, когда умер щенок, принесенный ею с помойки. Обыкновенная маленькая дворняжка с перебитыми задними ногами. Ирка билась два дня – и проиграла. Первый раз. Щенок умер. Ирка кухонным ножом разрезала себе кожу на левой ступне – и что-то наговорила в рану. Щенок не воскрес. Но одному из жильцов соседнего дома, грузчику овощного магазина, хорошо известному всей округе своей беспричинной жестокостью, внезапно рухнувшим транспортёром раздробило ноги. И даже хуже – разорвало спинной мозг на уровне пятого поясничного позвонка.

Шла первая четверть седьмого класса. Внезапно, без предупреждения, приехала бабка и увезла Ирку с собой, даже не обратив внимания на родительские возгласы по поводу школы.

– На этот раз тебе ничего не будет. Но я проживу меньше положенного. Никогда так не делай. Ты – слуга, а не судия и не палач.

Вот тогда – после слов бабки – Ирка и плакала. Первый и последний раз.

А рана на ноге ещё долго гноилась.

– Почему ты не прислала телеграмму раньше? Я даже не попрощалась с матерью!

– Прощайся, – Ирка кивнула на гроб.

Больше ни на похоронах, ни на поминках Ирка никому ничего не сказала. После сорока дней сгребла в кучу бабкины иконы, молитвословы, многочисленные библии и какие-то пыльные фолианты и всё перетащила к себе в город.

На кафедре никому и в голову не пришло поинтересоваться, где пропадала аспирантка Смирнова почти два месяца. Все приветствовали её так, как будто расстались только вчера.

После более чем успешной защиты она была зачислена на должность ассистента одной из мудрёных кафедр физмата.

Как-то раз на одной из многочисленных вечеринок она встретила Борю. Он был с видной дамой и с обручальным кольцом на безымянном пальце правой руки. Но какое это имело значение, если Ирка увидела, что их дочь – Юлия Борисовна – будет заниматься бальными танцами, учиться на философском факультете университета и в возрасте двенадцати лет принесёт домой щенка с помойки.

Через месяц они с Борей стали жить вместе.

Через два года – когда Юлии Борисовне миновал годик – они поженились. Борина жена долго не хотела давать развод, а как только Ирке закрадывалась в голову мысль немного форсировать события – страшно начинал ныть шрам на левой ступне.

– Ладно, бабушка, всё-всё… Я всё помню. Я – слуга, а не судия и не палач, – шептала Ирка.

Она так и осталась Смирновой. Да и Юльку на свою фамилию записала. Уж слишком у Борьки было забавное еврейское прозвище. «Кружит спутник по орбите, на виду планеты всей – там висит Кронштейн прибитый: первый в космосе еврей!» – торжественно декламировала Ирка любимому мужу, будучи в игривом расположении духа. (Юлька, достигнув паспортного возраста взяла двойную фамилию. Чтобы папу любимого не обижать и потому что «прикольно же!».)

Работал Борька массажистом в весьма престижной больнице, в отделении физиотерапии и реабилитации. Основной профиль – травмы позвоночника. Иногда «брал работу на дом»: в смысле, занимался ремеслом на дому у пациентов. Как-то раз взял с собой Ирку:

– Познакомишься. Интересный чудак. Главный врач родильного дома, а верит во всякое такое… Ну, чем ты занимаешься, – осторожно начал Борька. Будучи старше Ирки на двенадцать лет, он побаивался свою жену, хотя и обожал. – Он после автомобильной аварии в травму попал. Потом, как водится, к нам. А сейчас вот на дому его работаю. Платит хорошо. Пару раз поболтали под чай с плюшками, я ему о тебе рассказал – он заинтересовался. Я обещал познакомить. Пойдёшь? – несколько виновато поинтересовался Борька.

– С удовольствием. Чего морды корчишь, как нашкодивший кот? – засмеялась она и щёлкнула мужа по носу. – Не бойся, сегодня в жабу не превращу!

Главный врач родильного дома действительно оказался «интересным чудаком». Уже через полгода Ирка уволилась с кафедры и получила в собственное пользование помещение в административной части родильного дома. На дверях кабинета висела табличка: «Ирина Владимировна Смирнова. Психолог. Кандидат наук». Каких наук – табличка не уточняла. Зато некоторое время спустя контрольно-ревизионное управление пожелало уточнить, отчего это кандидат физико-математических наук числится в лечебно-профилактическом учреждении психологом? Главный врач срочным образом заслал Ирку на заочное обучение по требуемому профилю. Приняли её, как положено, сразу на второй курс. В общем, вышла «пятилетка в два года» – в лучших традициях прежних времён.

Чем Ирка занималась в родильном доме? Всё тем же, чем прежде: вела приём страждущих найти, перестать, начать, уйти, выйти и просто «раненых в голову всякой ерундой». Отдавая оговоренный процент прибыли в кассу родильного дома. При этом – не платя за аренду помещения, санэпидстанцию, пожарную и прочие инспекции и за лицензии – этим всем занимался главный врач. Процент, к слову, был весьма терпимый – куда меньше того, что взимает государство с частных предпринимателей. Почему главный врач был так лоялен к Ирке? Почему носился с ней, как с писаной торбой? Ирина Владимировна Смирнова могла останавливать маточные кровотечения. Самые страшные в акушерстве и гинекологии – гипотонические. В родзале. И в операционной. Выяснилось это совершенно случайно.

Между Иркой и врачом родильного дома с первого взгляда возникло большое и светлое чувство. И чувство это было дружбой. Такое случается, кто бы что ни говорил. У них как-то сразу нашлись общие темы для разговоров, да и жену его Ирка быстренько избавила от нервического состояния. К слову – вовсе не безосновательного, потому как бабником «женский» доктор был знатнейшим. Подивившись такому чудесному преображению супруги всего лишь после парочки «ничего так себе особенного» бесед с Иркой, главный врач уточнил:

– И ты так с каждой можешь?

– Как? – переспросила хитрая Ирка.

– Вот так. Тренди-бренди-гусельки, у вас тёплые ноги и больше вам от жизни не нужно ничего!

– Ну, плюс-минус с каждой – зависит от того, какие конкретно струны на «гусельках» задеты, какова жизнь в общем и целом, насколько дама внушаема и так далее. С одной достаточно простого трёпа, с другой – надо подключать руки, а к третьей и вовсе «подключаться» надо, а это меня выматывает, и так я поступаю только в тех случаях, если дело того стоит. И я не деньги имею в виду.

– В общем, мозги можешь запудрить любой, – констатировала главврач.

– Могу, – уверенно кивнула Ирка.

– А теперь скажи мне, какие бабы самые невменяемые?

– Все, – она рассмеялась.

– А среди всех?

– Нелюбимые, неустроенные, злые, врушки, пустышки…

– Ира!

– Ладно-ладно. Конечно же, я знаю, каких именно ты имеешь в виду.

– Вот именно!

Его родильный дом был одним из лучших в городе. Возможно, врачом он был и не бог весть каким, но организатором – гениальным. Именно у него первого появились палаты повышенного комфорта. Именно в его родильном доме к женщинам стали более-менее свободно допускаться мужья и родственники. Ещё тогда, когда ни в одном родильном доме подобного не наблюдалось.

– Слушай, Ирка, заходи ко мне в роддом. Кофе с коньяком выпьем, о жизни поболтаем, кабинет мой рассмотришь, а? – никакого особенного плана у него пока не было.

– Ладно, – как ни странно, Ирке захотелось сходить в родильный дом, выпить в кабинете этого отличного дядьки кофе с коньяком и… и что-то должно было произойти.

И произошло.

Как раз в тот момент, когда Ирке был вручён толстый фотоальбом счастливых мам – он завёл такой обычай: фотографировать всех при выписке, на обратной стороне фотографии: фамилия-имя-дата-пол ребёнка. К этому делу был приставлен специальный человек. Вложения и усилия минимальные – зато какая картотека и о роддоме память (естественно, фотокарточка вручалась – или дама сама за ней приходила или оставляла адрес и получала по почте). И роддому – польза. «Представляешь? Там даже фотографируют и преподносят букет цветов от главного врача! Мне понравилось. Второй раз тоже туда рожать пойду!» Сарафанное радио – всё ещё самый мощный рекламный инструмент.

Только Ирка собралась поподробнее рассмотреть лица – фотоснимки говорят о людях гораздо больше, чем самим людям этого бы хотелось, – как в кабинет главврача без стука ворвалась юница в зелёной пижаме и заголосила:

– Юрийсанычвассрочновоперационнуюгипотоническое!!!

– Ир, извини. Срочно. Посиди, кофе попей, альбом посмотри. Но это может быть надолго.

– Юрий Александрович, а можно, я с тобой? – вдруг напросилась Ирка.

И он почему-то разрешил.

Рану заливало. Третье кесарево, перерастянутый нижний сегмент. Оперировал опытный хирург, так что ремесленная помощь главного врача не требовалась. Но его полагалось поставить в известность.

– Помыться? – спросил он у оператора.

– Лучше на станцию звони. Сразу кровь материализуется. Пока что в вену льём, всё в рану и во влагалище выливается. Свёртываемость ни к чёрту. Была под спиналкой. Заинтубировали на всякий случай.

Ирка что-то тихо шептала за спиной у анестезиолога.

– Можно, я к её голове прикоснусь? – спросила она. Наркотизатор вопросительно посмотрел на главврача. Тот кивнул. Ирка положила женщине руку на бледное безжизненное лицо.

– Матка сократилась! И места проколов кровить перестали, – через две минуты доложил хирург. – Чёрт, подействовало что-то наконец, – столько всего ввели, что, дай бог, по-китайски не заговорила бы, когда очнётся.

– Подержите на ИВЛ, не сразу снимайте, – сказал главный и ушёл. Вместе с Иркой, разумеется.

– Твоих рук дело? – строго спросил он уже в кабинете.

– Не рук. И не совсем моих. Это сложно… Подействовало то, что вы ввели, разве нет? – Ирка улыбнулась.

– Ты что, крови совсем не боишься?

– Нет. В детстве все считали, что я буду врачом. Но я крови не боюсь как физик. Кровь – электролит. Ты, Юр, боишься электролита в аккумуляторе? – Ирка улыбнулась.

– Я тебя, мать, уже боюсь… Слушай, а ты не хочешь у нас тут попробовать…

– Что попробовать?

– То-сё, пятое-десятое, наложение рук и…

– …и превращение воды в вино? Этого, друг мой, я не умею.

– Ничего. Вино я и сам раздобуду. Так поработаешь у меня? Не обижу.

– Можно, – улыбнулась Ирка.

Он выделил Смирновой большое помещение в административной части здания. С предбанником, где посетители (большей частью посетительницы) могли раздеться. С большой комнатой, где установили стол, стул, кресло, диван, книжный шкаф, а со временем и массажный стол – Ирка освоила и это. Борины уроки и секреты плюс её таланты – и она стала непревзойдённым мануальным терапевтом. Можно даже сказать, уникальным – она бралась за лечение беременных со сколиозом, остеохондрозом, корешковыми синдромами и прочими болями в спине. Это мало кто умел и ещё меньше – кто рисковал. Юрий Александрович оплатил Ирке заочный психфак. И, хотя она его ещё не закончила, распорядился приколотить Ирке на дверь ещё вторую табличку: «Биоэнерготерапевт».

– Юрка, мне кажется это, уже слишком, – сказала она своему другу и патрону.

– Нет, дорогая, не слишком. В самый раз. Вот им, – он кивнул в сторону лечебной территории, – нравится. Да и как же ещё более корректно и точно назвать то, чем ты занимаешься?

– Я танцую, Юрий Александрович.

– В смысле?

– Без смысла. Танцую. Вот смотри, все мы построены на одном и том же базовом скелете, снабжены одними и теми же органами. И что? Почему мы не все одинаково хорошо танцуем?

– Наверное, потому, что не у всех есть способности?

– Ну, в первом приближении – да. Почему же у нас, так не слишком разнящихся анатомически и физиологически и даже, Юрка, психически, такие разные способности?

– Не знаю.

– И я не знаю. Но я умею танцевать. И я танцую.

– Называй как хочешь. Только делай то, что у тебя получается. А таблички пусть висят. Для солидности.

И Смирнова делала. И у неё – получалось.

– Ира, а что за пепел был там, у профессорши на даче? – спросила Сашка, когда стрелка на часах показала одну минуту после полуночи.

Подруга закурила.

– А, так. Ничего особенного. Обычные бабские перипетии. Сюжет, достойный пера Дюма. Супруг укатил года на полтора не то в США, не то в Великобританию – творить великие научные дела. Она немножко закрутила любовь с каким-то прекрасным юношей. И забеременела. Вместо того чтобы вовремя пойти куда следует и сделать то, что положено, эта дурища засела на даче и просидела там ровно до семи месяцев, таская шкафы, парясь в бане и запивая немыслимое количество аскорбиновой кислоты настоем кровохлёбки. Родила недоношенного младенца, подождала, когда он перестанет пищать, и собственноручно кремировала. Как раз в том самом заброшенном уголке профессорского леса, где я и обнаружила соскочивший с неё перстень… В следующей жизни будет жабой! Не делай круглые глаза, Сань, я шучу. Не знаю я, кем она будет в следующей жизни.

– Но как?..

– Об этом как-нибудь потом. Вообще-то это не только запах. Это ещё и звук, и картинка, и вкус, и… Только я включаю «трансляцию» мира, когда хочу. Вроде телевизора. Хочу – включаю. Не хочу – не включаю. Механика простая. Гораздо сложнее объяснить происхождение самого этого «хочу/не хочу»… Фоновый режим есть всегда. Я знаю его, и он знает меня. Но видеть я начинаю, только когда срабатывает одно из намерений… Примерно понятно?

– Примерно нет, – Сашка улыбнулась, – но ты же всё-таки не только… ведьма, но ещё и учёный. Разве ты не пыталась как-то объяснить…

– А зачем? Можно объяснить все танцевальные движения, но слушатель так и не научится танцевать. К слову, из тебя выйдет отличный психолог!

– С чего ты взяла? Я очень расстроилась, что учёба уже закончилась. Муж заставляет меня получить сертификат, лицензию и заняться частной практикой. А я боюсь.

– Не бойся. Ты умеешь слушать. Ты действительно слушаешь. А это для нормального психолога – важно. Это вообще важно. Всё остальное добавится. Мне вот другое сейчас интересно, – Ирка помолчала. – Нет, неправильное слово «интересно». Удивительно. Захватывающе. Пугающе. Чудесно. Я тебя не вижу. Ты – робот, не подчиняющийся трём законам роботехники. Грешна, люблю Азимова и вообще фантастику. Что такого? Я же физмат закончила и к тому же ведьма! – Ирка сделала «зловещее» лицо и улыбнулась. – Все роботы как роботы… Пардон, люди как люди. Столкнулись. Включилась. А эфир мне ничего не показывает. В кафе потащила – нет связи. «Ну, – думаю, – оно!» Бабка, царствие ей небесное, говорила мне, что в моей жизни когда-то проявится нечто такое… Некто… Слепое пятно. Я не смогу видеть. Не смогу ведать.

«И не смогу помочь… Ещё один щенок…»

Этого Ирка вслух не произнесла.

[– Не ты нужна ему. Оно – тебе.

– Кто оно, бабушка?

– Оно. Существо…

– Какое оно?

– Творение божье. Ангел. Бес. Покалеченный щенок. И немного – дочь фараона. Идущее, но упавшее. Восставшее и продолжившее путь. Палач и жертвенный агнец. Птенец птицы Феникс, который в будущем обязательно возродится и непременно умрёт в прошлом – взрослой птицей, обзаведясь и гнездом, и своими птенцами.

– Бабушка, скажи понятнее!

– Не могу. Нельзя. Да и не поймёшь. Потому что говорить понятно нельзя. Понятно можно только жить…]

– Девочки, час ночи! – Боря просунул голову в дверь, предварительно вежливо постучав. – Ой, а накурили! Не бережёте вы себя!

– От курения, Борька, ещё никто не умер. Умирают только от смерти! – Ирка сделала страшное лицо. – У-у-у!

– Хорош дурачиться! – Боря попытался насупиться, но у него плохо получалось. В каждом его взгляде на Ирку было только и только обожание.

– Сашенька, я постелил вам в гостиной.

– Ой, не надо, я вызову такси! Ну что вы, ребята! – заученно-вежливо принялась отнекиваться Сашка.

– Дома тебя никто не ждёт.

– Откуда ты знаешь? – прищурилась гостья, подозрительно глянув на хозяйку. – Ты же меня не…

– Я же психолог, – Ирка перебила Сашку. – Хороший психолог. И я тоже умею слушать. И даже запоминать. Муж в командировке. Ты сама сказала. И во время ужина уже успела пожелать ему спокойной ночи по мобильному телефону, заверив, что у тебя всё прекрасно, не так ли?

– Ой, да, правда.

– Вот так вот, в основном, и творятся «чудеса» – из умения наблюдать, запоминать и, наконец, делать выводы. Да и настоящие чудеса не противоречат природе…

– А лишь известной нам природе. Я тоже люблю Блаженного Августина.

– Вот и умница. Ванная комната к вашим услугам, юная леди. Чистое полотенце Борька уже положил на стиральную машину. И даже достал мою любимую пену для ванн из тайного ящичка. Спокойной ночи, Саша. Ты будешь очень хорошим психологом. Потому что ты не просто умеешь слушать. Ты вызываешь естественное желание рассказывать.

– Спокойной ночи.

Ирка с Борькой стояли у тёмного окна, обнявшись. Сашку кольнула нехорошая острая зависть. Она немедленно отогнала её прочь. Люди счастливы вместе. И это и есть самое главное чудо из всех возможных чудес. Жаль, что ей не известна природа этого редкого и такого простого с виду чуда.

Шестая глава

Проснулась Сашка рано. Ровно в семь. Как по будильнику. Зачем? Сегодня же выходной. Нормальные люди, имеющие возможность безмятежно нежиться в объятиях Морфея, ни за что добровольно их не покинут в субботу. Нормальные… Но три часа непрерывного сна – это уже что-то. Спасибо коньяку и Василию Пименовичу.

Перед Сашкой простирался бескрайний день. И такой же безгранично бездельный. Счастливые семейные женщины в выходной могут налаживать вертикали и горизонтали бытия. Или, по крайней мере, быта. Стирка, уборка, походы на рынок или в супермаркет. Завтрак, обед, ужин. Скандал с мужем, ссора с детьми. В гости к свекрови. Или к маме на чай. Телевизор. Занятия любовью.

У Сашки ничего этого не было.

Даже телевизора. Впрочем, это скорее плюс. Глушить и без того оглушённое сознание?.. Увольте.

Ждать просто Вову? Плакать у окошка? Вызванивать?.. Не будет никакой радости. Часа два они с просто Вовой будут говорить. Она же умеет слушать. И она не просто умеет слушать – им хочется ей рассказывать.

«Чёрт бы побрал этот сомнительный дар!..

• Дар сомнения и искусств —
• Верный признак возрождения.
• Отчего ж тогда движение
• Превращается в искус?»

Затем будет секс, плюс-минус нескучный. Он отлично делает массаж. Хочешь – до, хочешь – после. В сексе он такой же, как и в жизни, – щедрый под настроение. Если настроение хорошее – вылюбит от макушки до пяток. Даже если у неё плохое. Если же плохое у него – будет сухо выполнен «супружеский долг». Даже если у неё – совсем другое настроение. Игривое. Сексуальное. Нет-нет. В мире существует только его настроение. И Сашка не намерена подстраиваться. Она совершила множество ошибок в своей жизни, но эту она не совершала никогда. Она просто не умела подстраиваться, так что её заслуги в несовершении этой ошибки не было никакой. Хотя она сама не раз и не два рекомендовала дамам и тем более джентльменам «подстраиваться под настроение партнёра», если они желают сохранить. Что? Кого? Отношения? Партнёра? Сашка не желала сохранять ни эти отношения, ни тем более просто Вову. Когда их настроения совпадали – это было хорошо. Но это случалось всё реже.

После секса они или поругаются, или отправятся в кабак. И уже после поругаются.

«Не тревожьте зверя. А не то он проснётся и закатит истерику!»

По субботам просто Вова спит до девяти. После – двухчасовая пробежка. Годы. Надо регулярно отбивать у них своё, иначе и не заметишь, как «обанкротишься». Затем он будет поливать свои розочки, наивно полагая, что растит свой сад. И размышлять на глобальные темы: а) не завалиться ли к Сашке? б) не завалиться ли в сауну? в) завалиться к Сашке, привезти её сюда и вместе с ней уже завалиться в сауну. Детей сегодня не будет. Наследнички допускаются строго по воскресеньям после обеда. В процессе обдумывания пунктов а), б) и в) он разозлится, вспомнив, что «к Сашке» означает вовсе не к ней – это его недвижимость, а она – ехидная подвижная тварь. Она ехидная тварь, но без неё бессмысленно заваливаться в сауну. Потому что без неё скучно. Она – остроумная, красивая, у неё прекрасная фигура, она столько всего знает, что ему и вовеки не прочесть, и всё пересказывает. Очень талантливо. В лицах. Завалиться к ней, а потом сюда? А самой доехать – корона свалится?..

Как раз к моменту, когда все розочки будут политы, просто Вова озвереет и ни в какую сауну не завалится, а возьмётся за газонокосилку. А потом собственноручно отмоет машину, радуясь, какой он умный, что не подарил этой ехидной твари автомобиль. Вот ещё! Ну и после, плюнув на всё, поедет к «ехидной твари». Полюбить. Выгулять. Поругаться. Подвигаться. В движении, как известно, жизнь. От неё – этой слишком подвижной и такой чрезвычайно живой твари – невозможно избавиться: без неё жизнь пуста. С ней невозможно быть вместе: с нею рядом жизнь, застывшая в своей благополучности, невыносима.

В общем, Сашке надо свалить из обиталища на весь день. С отключенным телефоном. Или вообще без телефона? Нет, на всякий случай надо взять. Только уйдя из квартиры и будучи недоступной можно избежать Вовика. Хотя, как подсказывает практика, именно недоступный телефон особенно эффективно вызывает Владимира Викторовича из небытия. Такая магия. Так что телефон, пожалуй, лучше не отключать. А вдруг?.. Чёрт его знает. Нет, не отключать. Просто Вове и незнакомым номерам – не отвечать! Есть у Пятиугольникова дурная привычка: если Сашка не берёт трубку, не перезванивает, не шлёт сообщений – никак не реагирует на звонок, – он начинает названивать с других телефонов – даже не поленится сим-карту новую купить. Эти «копейки» ему не жаль – единственное, на что он не жмотится никогда – так это на собственную ярость. А у Сашки, увы, ещё с психологически практикующих времён на подкорке высечен рефлекс ответа на все входящие. Мало ли? Если человек платит деньги за то, чтобы с ним говорили, изволь говорить. Деньги – товар – деньги.

Но с семи до полудня – полноценных пять часов гарантированного покоя. От просто Вовы. Жаль, что не от себя.

Сашка лениво потягала гантельку, степенно приняла ванну и неспешно сварила кофе. Не давать закипеть. Дать три раза подойти. Поднялось – снять. Поднялось – снять. Поднялось – снять. Где-то вычитала. Не то в каком-то романе, не то на упаковке. «Смесь девяти элитных сортов Арабики с плантаций Бразилии, Коста-Рики, Эфиопии, Кении, Гватемалы. Очень насыщенный крепкий кофе. Бодрящий вкус с ярко выраженной горчинкой. Тёмная обжарка и красивая устойчивая пеночка».

«Пеночка, прости господи. Тьфу!»

Когда тут, в этой квартире, совсем не было книг, Сашка заучивала даже то, что написано на этикетках и обёртках. Старые стихи – это хорошо. Но, бесконечно кружась в колее старого, человек сходит с ума. Пытаясь создать новое из ничего – ничего нового не создаёт. Так что иногда спасают и обёртки.

Налила кофе в огромную чашку.

«Только «извращенка» Ирка пьёт кофе из напёрстков».

Тем более, в отличие от напёрстков, в огромной чашке всегда найдётся место для коньяка.

Медленно, со вкусом покурила, глядя из окна на шоссе, даже в субботу в семь часов утра заполненное машинами. На водоём. На кладбище, имевшее поутру вовсе не такой домашний уютный вид, как ночью. Могила Василия Пименовича была уже не видна. Слилась с безликим массивом прочих надгробий.

«Ночью по-домашнему, в халате и тапочках. Днём – извольте соблюдать дресс-код, как положено. Гранитная плита. Или мраморный крест. Металлическая оградка. Что-то поржавела у Василия Пименовича… Видна! Если долго смотреть в общую массу, можно выглядеть своё… Зачем тела упокоенных упаковывают в эти бездушные саркофаги, требующие постоянного ремонта? С другой стороны, развей родные Василия Пименовича его прах где-нибудь по ветру, тебе было бы не с кем бессонницу коротать… Надо пришить ему пуговицы!»

Сашка быстро допила кофе, оделась и, весело насвистывая себе под нос, быстро сбежала по лестнице вниз, на улицу. Вовсе забыв про телефон. Магазин, где продавали для разнообразных дел принадлежности, был недалеко. Две остановки на автобусе. Сашка очень хорошо помнила, как именно на той площади, в универмаге, в отделе постельного белья, она прикупила пару комплектов на свой вкус. Наконец-то – на свой вкус. Как раз в момент «отделения» от Пятиугольникова. На свой вкус, но на его деньги. Выданные ей на ведение «самостоятельного» хозяйства. В квартире не было ни чашек, ни ложек, ничего такого, что необходимо самостоятельно живущим людям. Денег как раз хватило на приобретение двух комплектов постельного белья, байковой «старушечьей» пижамы, о которой Сашка давно мечтала, пары полотенец и элементарной бытовой химии: средства для мытья посуды и стирального порошка. А на сдачу Сашка купила набор ароматических палочек-вонялочек. Чтобы хоть что-то, если уж не кто-то, говорило о человеческом присутствии в этом жилье. В котором до сих пор пахло шпатлевкой, плиточным клеем и чем-то ещё, чем всегда пахнет на территории, только-только покинутой строительной бригадой: не то подгоревшим пловом, не то свежим акрилом. Строительным мусором и одиночеством.

Вернувшись, застелила одним из комплектов дурацкую круглую кровать…

«Больше напоминает публичный дом, чем место уединённого отдохновения».

…«подкурила» сандаловый «фимиам» и поставила дымящийся «букетик» на маленький струганый сосновый стол на кухне. На тот самый – чуть ли не единственный предмет обстановки, не считая табуреток, который был ей по душе. И уснула. Безболезненно. Не вертясь, не крутясь и довольная.

Разбудил её просто Вова. Нет, не нежным поцелуем. Отнюдь. Сашку вернули в мир бодрствующих звуков моралью о безрассудстве трат на «роскошное бельё» и о том, как «девочки угорают, пьяные, у тлеющих сосновых столиков!».

«?.. Ага…»

Просто Вова хлопнул своей дорогущей дверью, а Сашка всю ночь напролёт вышагивала вдоль стены, читая вслух попеременно этикетки и стихи. На тот момент она ещё не была знакома с господином Филимоновым.

– Ну что, почистили костюмчик? – подмигнула Сашка портрету Василия Пименовича. – Господи, нет ничего омерзительнее фотографий на надгробиях. Вы же красивый мужчина, господин Филимонов!

За пару минут до этого Сашка закончила красить оградку. Если бы не краска…

«Суперстойкая, с эффектом матового бархата. Предназначена для окрашивания металла. Предварительной подготовки поверхности не требует».

Получилось неплохо. Правда, сама Сашка выглядела, как сорванец на третий день ветрянки. И одежда… Но это ничего. Кладбище – место тихое. Камерное. Кому какое дело? Да и не видно никого. Залитый солнцем полдень выпадает из ритуального регламента. Все стараются утром пораньше – как на работу.

«С восьми до десяти скидка на индульгенции – двадцать процентов!»

Им не узнать, как затихает в полуденном экстремуме городской гомон и рокот шоссе превращается в тихое мурчание. Всё, что там, – бесконечная пустыня живых. А здесь – оазис мёртвых, отделённый от общего потока жизни блаженной амнезией вечности, после неуловимого временем квантового скачка.

Сашка присела на скамеечку, удовлетворённо оглядела результаты своей работы и закурила.

– Нуте-с, теперь принять душ, погулять, сходить в ресторанчик на сваях в соседней луже, а вечером – к Ефросинье Филипповне Юговой, на журфикс. Люблю покойников и стариков. Они куда интереснее живых и молодых.

На телефоне было три входящих. Просто Вова. И два неизвестных номера. Сашка мухой привела себя в порядок, распотрошила «кассу», отложенную на приобретение чего-нибудь «женского», и выскользнула за дверь. Поднялась на один лестничный пролёт и оглядела окрестности. Вызывающего для этого двора автомобиля не наблюдалось. Загудел лифт. Сашка вздрогнула.

«У тебя паранойя! Разлюбезный Владимир Викторович скорее совершит прыжок с непроверенным парашютом, чем сядет в этот стальной ящик на верёвке!»

Сашка выскочила из подъезда, стремительно пронеслась к шоссе и, только перебежав дорогу, более-менее успокоилась. Телефон она взяла с собой. Мало ли… Вдруг обуяет желание позвонить Сергею Валентиновичу?..

Это была очень опасная игра. Но Сергей Валентинович был куда более управляем, чем Владимир Викторович. Хотя бы потому, что она не жила на его территории и за его счёт.

Дядя Серёжа был абсолютным характерологическим антиподом просто Вовы. Да и жизненные истории их разнились, как ночь и день.

«Возможно, отсюда и характер? Или нет? Человек рождается с единожды утверждённой натурой, и никакие условия не сделают из картошки ананас, а из психопата – невротика…»

В отличие от просто Вовы, рождённого в провинции в не очень-то благополучной семье, дядя Серёжа родился в столице от интеллигентного – в обе стороны «корневой системы» – древа. Пока Вовка бегал в потёртых коротких штанах в обычную уездную среднюю школу, Серёжа в красивой форме посещал специализированную математическую. В то время как Вова постигал устройство автомата Калашникова, таинство кроссов в ОЗК и противогазе, устава, прыжков с парашютом и как на множестве арабских диалектов звучит: «Расположение твоего формирования», а также все прочие тяготы и лишения скученного образа жизни крепких молодых парней, Сергей учился в МГУ и встречался с красивыми хорошо пахнущими девушками на бульварах, в театрах, в кафе, в ресторанах и в своей уютной комнате огромной родительской квартиры. Когда офицер Пятиугольников отшлифовывал военные навыки непосредственно в горячей местности, подтирал задницу её же пустынным песком и делил последнюю флягу тухлой – но такой животворяще пресной – воды с юным срочником, инженер Боровиков работал в «почтовом ящике», почитывал купленного в Прибалтике Булгакова, попивал коктейли и пописывал в журнал «Знание – сила». Когда со страной случилось то, что случилось, господин Владимир Викторович Пятиугольников, немного «откусив» от очередного ветеранского фонда, справил себе первую так себе ресторацию. Господин же Сергей Валентинович Боровиков создал некий прообраз фирмы IT-технологий, подзаняв стартовый капитал у приятеля – классически-анекдотического «нового русского».

К текущему моменту бытия они были похожи. Особняками. Автомобилями. Одеждой. Бытовыми привычками и статусом презентом. Но никак не природой его происхождения.

Там, где просто Вова срывался в крик, дядя Серёжа обиженно забивался в угол. Где Пятиугольников честно и открыто шёл на тактическую битву, Боровиков гадливо планировал стратегию интриги. Если Владимир Викторович каждую минуту проживал как последнюю – в бесшабашности момента, после которого не то что трава, а даже ядерный гриб не расти, Сергей Валентинович вёл себя так, как будто впереди – мягкий, ворсистый, нестираемый ковёр вечности. Там, где Пятиугольников хотел и мог – Боровиков очень хотел и… плевать хотел. Там, где первый ставил сокрушительные блоки, второй – виртуозно исчезал с ринга.

Просто Вова – прямолинейный колун дровосека. Дядя Серёжа – подковёрная ласка и обаяние иезуита.

Все дамы на Сашкиной работе – и незамужние и, что удивительно, замужние – бесплатный паёк к заработной плате добирали на корпоративной кухне – растворимым кофе и сплетнями, а также в Интернете – праздным шатанием по сети. Что, разумеется, рано или поздно заканчивалось плохим цветом лица и сайтами знакомств. О, Мекка бездельников и извращенцев! Виртуальное казино безнаказанного флирта, разнузданной похоти, скабрезностей и безответственного хамства.

Без этих суррогатов сады корпоративных баек и огороды офисных сплетен захирели бы на корню от кислых удобрений супружеско-бытовых историй замужних и примитивных сопледавильных мечтаний юных соискательниц.

«Ах, Ларионова развелась с мужем!» «Теперь с «новым русским» живёт, видели? Частенько за ней заезжает…» Пару раз Сашка даже приглашала коллег под крышу дома Пятиугольникова по его же настоянию – он любил наблюдать людей (исключительно для того, чтобы указывать им на их «место»). Так что и последующий «разъезд» Сашки с покалеченным интернациональным долгом ресторатором ни для кого не замеченным не прошёл. В таких «преступлениях» лучше сразу «сознаваться» самой. Авансы «признаний» смягчают маяту и сближают остервенелую бабскую кодлу в порыве круговой подленькой жалости и мерзейшего сочувствия. Поэтому Сашка периодически подбрасывала ожидающей очередного куска мяса публике что-то вроде: «Свадьба? О чём ты говоришь! Опять все нервы вытрепал, какая свадьба!» И кодла, чувствуя непомерную ответственность за личную жизнь каждой «сестры» братства, впрягалась в тяжкие:

«Hello, Ларионова!

Сашка, смотри, какого мужика нашла! Сама бы написала, да только ему требуется, видишь ли, стройная блондинка с высшим образованием, незамужняя, для длительных отношений. Хватай, такие там долго в женихах не задерживаются!

Best regards!

Начальник отдела НЛП-коммуникаций компании «Психоз» Зинаида Грабовская».

«Hello, Грабовская!

Зинка, отстань! Мне просто Вовы – по горло. Сама хватай!

Best regards!

Начальник отдела глубинной психологии личности компании «Психоз» Александра Ларионова».

«Hello, Ларионова!

Я бы схватила, да он фото требует. А меня за стройную блондинку только слепой пигмей может принять. И то в темноте. Никакие три высших образования, вкупе с учёной степенью, меня не спасут. Бери, говорю!

Best regards!

Начальник отдела НЛП-коммуникаций компании «Психоз» Зинаида Грабовская».

На службе были какие-то очередные корпоративные гульки, и Сашка, придя в развязное расположение духа от пары стаканов вискаря, отписалась с «левого» ящика по «наводке» Грабовской:

«Привет, Сергей!

Я стройная блондинка с высшим образованием. Не обременённая печатью в паспорте. Готова к длительным отношениям – чтобы никак не короче хотя бы часа. Это всё, что вы хотите от женщины? Тогда я – ваша судьба! Хватайте и отношайтесь! Бу!

P.S. Меня зовут Саша».

Буквально через минуту «летучая мышь» принесла ответ:

«Привет, остроумная образованная незамужняя блондинка Саша!

Страницы: «« « 23456789 » »»