Психоз Соломатина Татьяна

Девятая глава

Лучше московской осени может быть только следующая московская осень.

«Дожили – и то хорошо!»

А ещё лучше – подмосковная.

В неизбежно наступившем утре понедельника Сашка позвонила Грабовской и попросила отмазать от службы. Отключила телефон и поехала за город. Где ещё подумать о жизни, Вселенной и вообще, как не посреди начинающегося разноцветья перелесков. Где в будние дни – никого. Где… Окрестных сел безмозглые просторы,

«Электричка в одиночестве – это не только страшно, но и хорошо… Электричка из воскресенья. Воскресенье – не воскресение, Санечка, а день первый, не так ли?»

И он начался со скандала. Просто Вова проснулся, разумеется, не в настроении. Потому что: а) Санечка где-то шлялась всю ночь! и б) посмела звуками своей жизни его разбудить.

– Я должна была сидеть мышкой и немо восхищаться твоим сном?

– Могла просто прилечь рядом, – неожиданно мягко и ласково сказал он.

«Как всегда «неожиданно». Оксюморон… Знаем мы эти ваши «резкие» переходы, Владимир Викторович. Но больше я на эти “качели” не введусь. Будь осторожнее, Санечка! Сейчас он начнёт то, что начнёт. У него всегда после скандалезного ора неудержимая потребность в сексе!»

Скандал был для просто Вовы лучшим афродизиаком.

«Психоэмоциональный садизм?..»

«Правильная девушка» непременно бы выбежала без шапки в ночь холодную, расхристанная и простоволосая, но не отдалась бы «супостату». Или, схватив в руки кинжал или саблю, возопила: «Не приближайся! Иначе я убью себя!» Но, во-первых, было московское прозаическое сентябрьское утро, Санечка была не расхристанная, а как раз только-только привела себя в порядок. А после ванной она бывала необыкновенно хороша – нежно-розовая, с зачёсанными назад мокрыми волосами. А уж после вчерашней приятно-бессонной ночи она просто вся светилась… Иным прелестницам стрессы лишь добавляют одухотворённости. Особенно – приятные стрессы. Ни кинжала, ни сабли поблизости не было, а хватать в руки единственный тупой столовый нож… Его сперва разыскать надо. Да и Сашка была самой обыкновенной неправильной девушкой. Поэтому и занялась с просто Вовой тем, чем занялась.

«И, что самое омерзительное, – получила своё удовольствие!»

Слава богам, после этого он быстро испарился из квартирки, пробурчав что-то невнятное про дела. А то мог бы и дальше завалиться спать прямо тут, на эту самую кровать-«шарлотку». Так что Сашка была ему благодарна. Она приняла душ, сварила себе кофе и обнаружила на сосновом столике некоторую сумму денег.

«Хм… Что-то падают «расценки». Делай я это за деньги, а не «по любви»… В конце-концов – я стройная образованная блондинка! «– Ты же говорил, что она аспирантка МГУ, а она – проститутка! – А одно другому не мешает!» Из какого-то фильма… Язви, Санечка, язви. Что тебе ещё остаётся?»

Налив любимую «ведёрную» чашку кофе, Сашка достала из шкафа старого плюшевого медведя и посадила его на подоконник:

– Вот, любуйся городом. И не ворчи, что спрятала тебя в шкаф. Что?.. Ты чуть не ослеп в этой темнице? Ты же плюшевый! Плюшевый медведь не может ослепнуть! У тебя же глаза-пуговицы! Ну, не обижайся, пожалуйста. Это была злая шутка, прости. Но я упрятала тебя в этот шкаф для твоего же блага, чтобы ни один из них над тобой не смеялся! А представляешь, если бы просто Вова взял бы да и снёс тебя на помойку, а? С него бы сталось, как за здорово живёшь и безо всякого спросу! Купил бы мне взамен какого-нибудь попсового теддибира размером с небольшого носорога, усадил бы его на этот сексодром – и привет! Так что в шкафу ты, по крайней мере, выжил. И к тому же, чтобы не скучать, мог воображать себя, например, Наполеоном в изгнании. С той только разницей, что никто не травил тебя мышьяком. Так что не всё так плохо, я считаю… Отряхни пыль, старик! Ты мне сегодня нужен как друг, товарищ и брат. И сообщник. Ты не против переехать от меня к одному милому молодому человеку?.. Ну, чего ты разнервничался? Тоже мне, боевой товарищ! Это тест. Не для тебя, глупыш! Ближе тебя у меня никого нет, какие могут быть тесты? Проверка – для него. Хотя вчера ночью мне казалось, что ближе него у меня никого нет. Но с тобой-то мы давно и не крестимся, потому что нам не кажется. А вот он… Когда он рядом – вопросов не возникало. Но и у него не возникало никакх вопросов, вот в чём дело… В общем, решаем так: если этот молодой человек рассмеётся – ты – Медведь Ларионов – никуда не переедешь. Если нет, то… Не знаю. Если нет – вернёшься в этот шкаф. Чего лапами замахал? Где угодно лучше, чем в этом шкафу? То-то же! Так что пока сиди и не жужжи. Грейся на солнышке. Санечка будет немного сублимировать одним из лучших известных ей способов. За утреннюю гимнастику можно считать экзерсисы с просто Вовой… Что ты сказал? Повтори!!! Ага, боишься?! То-то! Никакая я не сука!.. Не подливай масла в огонь, ладно?.. Кофе хочешь? Правильно. Плюшевым медведям кофе вредно. Коньяк?.. А нету! Мы его весь с Василием Пименовичем выпили! Всё, молчи и не мешай мне!

Она присела за столик, закурила и некоторое время задумчиво смотрела в окно…

«Ни Уму, ни Сердцу от Бога

1. Партократия Ума (сердцу)

– Вообще-то это будет триптих! – строго сказала она медведю, закончив. – Но я пока остальные две части не хочу писать. Интересно, почему он не звонит? Как ты думаешь, это удобно – позвонить первой?.. Дождёшься от тебя совета. Хорошо бы и мне вот так сидеть и тупо пялиться в окно. Что я ему скажу? «Митя, привет! Я недавно, буквально пару часов спустя после того, как мы расстались, испытала неплохой оргазм, но ты не подумай плохого – этот мужик меня когда-то сильно выручил, да и вообще – неплох в постели. Но видеть я хочу тебя и только тебя. Я и в постель с тобой хочу, но ты не приглашаешь. Нет-нет, в тебе я нисколько не сомневаюсь. Мы обнимались и целовались, а я – девочка взрослая. Слава богу, могу определить потенциал… Почему ты не пригласил? Меня даже импотент дядя Серёжа… Ка-ак?! Я не говорила тебе, что кроме этого мужика, с которым я только что переспала – позывной «Просто Вова», – получив, признаться, удовольствие, у меня есть ещё один – вежливый такой, весь из себя интеллигентный импотент? Странно… Мне казалось, говорила… Он меня ни разу не выручал, в отличие от не импотента. Но зато он вывозил меня за город, у него настоящий камин с настоящим огнём, и ещё он покупает мне тряпки. Не камин, разумеется, а импотент. Тот, что не импотент, тоже покупает. Правда, всё реже… И – да – в собственности не импотента я живу. Но импотент близок к тому, чтобы переселить меня под крышу своего особняка с живым камином, не будь я психолог! Жена будет жить в городской квартире или вообще где-нибудь в Лондоне, а любимица – психованная Санечка Ларионова, стройная образованная блондинка – в особняке. И, ты не поверишь, я его в Интернете «подцепила», кто бы мог предположить, что там водятся состоятельные мужики?! Не самый плохой расклад: два ничего себе мужика, обоих, если поднапрячься, можно на себе женить, – не находите это благоразумным, Митя?.. Нельзя сразу обоих? Думаете, вообще не стоит напрягаться? Да я и не особо-то умею, если честно. Вот если бы вы, господин Югов… Что? У вас нет камина? Это, конечно, нехорошо. Но я согласна на вас и без камина. Только вы определяйтесь быстрее, а то мне жить негде и так выпить хочется, что только сигаретами спасаюсь… Хотя вдруг вы обычный такой физик-лирик, бренчите на гитаре и не задумываетесь о завтрашнем дне? Живёте в съёмной квартире и ничто мирское вас не беспокоит? Тогда что?.. Беседы о высоком под копеечный полуфабрикат? И так всю жизнь? А если то, что вчера было, не более чем магия момента? Очарование новизны?.. Вдруг вы – такой же, как и я: ВСЕ покупаются на нашу иллюзию эмпатии разновидности: «как будто всю жизнь вас знаю»? Митя, вчера ночью мне показалось, что я в вас влюбляюсь, а сегодня утром я вас уже ненавижу… Амбивалентность – один из симптомов шизофрении. А кто не амбивалентен? «Нет, ты назови!..» Кстати, я только что незаметно для себя перешла с вами на «вы». Хотя вчера наше обоюдное «тыканье» было таким уместным. Представляю себе, как вы меня ненавидите после того, как я не так давно испытала чувство глубочайшего удовлетворения не с вами!»

В этот момент медведь шлёпнулся на пол и издал короткий мучительный рык.

– Ты совершенно прав! – Сашка бросилась поднимать. – Такого ему говорить нельзя. Может не понять. Но даже если я несу откровенную чушь, – Сашка сделала строгое лицо, – то это ещё не повод такому старику, как ты, биться головой оземь и рычать на меня! Это я живу как на вулкане, а не ты! Я бы охотно сидела в тёмном шкафу вместо тебя. Если бы только знала, что Югов придёт и вытащит. Стряхнёт пыль. И, всё узнав, скажет: «Ерунда! Пошли со мной…» Только не прогуляться, а навсегда-навсегда. Все они – лгуны. И он тоже. «Я всё про тебя знаю!» Как же… Наверняка у него у самого – три жены и пятеро детей. Чудес не бывает. А он – не мальчик и вряд ли противоречил до тридцати пяти лет своей мужской природе. И уж точно вовсе не обязан соответствовать представлению о единственно верной природе вещей от Санечки Ларионовой. Живи он сам, он бы точно меня в койку затащил! Меня все туда приглашают. Так что… Может, он именно сейчас делает с кем-нибудь то же, что так недавно делал со мной просто Вова. И это ужасно! Не то, что делал со мной просто Вова. А то, что Митя Югов может делать то же самое ещё хоть с кем-нибудь, кроме меня. А если он сейчас не со мной, то… Тебе хорошо!!! Ты – плюшевый!!! – вдруг заорала Сашка на ни в чём неповинного медведя.

В туалете её рвало минут десять.

Умывшись, она целый час тупо смотрела в стол. Даже не курила. Думая лишь об одном: как бы собраться с силами, пройти сквозь проклятый подъезд, дотащиться до супермаркета и купить бутылку водки. Выпить её всю. И отрубить хоть ненадолго это паскудное сознание.

Раздался телефонный звонок.

«Если это будет не он – его больше не будет!»

– …Да?

– Сашка, я разбудил тебя?

– Нет!!! – она завопила радостнее и громче, чем подобает девушке, ещё час назад навсегда возненавидевшей ожидаемого абонента. – Митя! Почему ты так долго?

– Я боялся тебя разбудить. Я жду тебя около второго подъезда. Выходи.

Воскресный день был прекрасен. За ним последовала не менее прекрасная ночь. Мужская и женская…

[– Почему ты не пригласил меня к себе вчера?

– Потому что я идиот. И потому что я боялся, что у тебя есть с кем проводить ночь.

– Я всегда уходила с юношеских дискотек в гордом одиночестве, представляешь?

– Ты? Не верю, чтобы такая красавица могла быть одна.

– Вот именно! Никто не верит – и не верил, что такая красавица может быть одна.

– Ну, и ещё я подумал, что у меня тут – какая-то монашеская келья, вовсе не для приёма прекрасной дамы. Чем я смогу её удивить? Тем, что у меня голые стены, сплю я на полу, а из мебели у меня – экран на стене и одна полка для книг, и та в туалете? Говорю же: «идиот».

– Ага. Новая философия дизайна: стиль «аскет-сибарит».

– Прекрати хихикать, Сашка. Я, конечно, не аскет, но и до сибарита мне далеко… Саша…

– Что?

– Не хочешь ли ты…

– Хочу!]

…после которой наступил неизбежный понедельник.

«Что за мерзкая манера перебивать? Ну, не менее мерзкая, чем говорить «Саша…», смотреть в глаза и молчать. Что ты хочешь спросить? «Есть ли у тебя кто-то?», «Дать ли тебе денег?», «Выходи за меня замуж!». Что?.. Можно же сказать уже хоть что-нибудь. Потому что я не знаю, что ты хочешь мне сказать. Но я точно знаю, что ты боишься меня обидеть… Хотя никто и никогда не был так нежен, так умел, так осторожен, так долог и так… неразговорчив на действительно интересующие его темы. Я, Югов, умею всего лишь отбивать подачи…»

– Я отвезу тебя на работу.

– Отвези меня, пожалуйста, на Белорусский вокзал. Не пойду «в присутствие». У меня сегодня более важные дела.

– Хорошо, Сашенька.

«Или спроси. Или не будь так мрачен. Не то я подумаю, что ты действительно идиот! Но, с другой стороны, медведь пристроен. И Митя вовсе не смеялся. Да и пёс его очарователен. Жаль только, пришлось запереть его на кухне. На некоторое время. Времена… Зато с ними обоими очень весело гулять. И никто никого ни о чём не спрашивает. Собаки – потому что им и так всё понятно. По запаху… Ирка бы оценила. А мужчинам и женщинам ничего не ясно. Но этот хоть лишает меня необходимости врать. Своим тактичным молчанием. Слишком тактичным. Или тактическим?»

Дмитрий Югов не был ни идиотом, ни бабником в обычном смысле этого слова. Дмитрий Югов был крепким мужчиной тридцати пяти лет, привыкшим полагаться на себя и только на себя. Так же он привык полагать на себя ситуации и проблемы попавших в поле его жизни – пришли ли они туда навсегда сеять разумное, доброе, вечное или случайным мусорным ветром занесло, как фантик из окошка проносящейся мимо машины. И ещё – Дмитрий Югов относился к редчайшей породе мужчин, способных отличать друг от друга: влюблённость, увлечённость, страсть, сексуальное влечение, патологическую зависимость, навязчивую идею. В самый первый момент. В его жизни всего этого было уже достаточно. А в Сашке Ларионовой всё это стало тем, что и нужно мужчине, для того чтобы было снова начало быть. Любовью.

Он просто не хотел совершить ни одной ошибки.

Разум управляет чувствами. Чувства – обманывают разум. Так они и борются друг с другом за власть, забыв о том, что правление без служения – бессмыслица. Круг замыкается: дети проигрывают жизнь в подкидного «дурака» со ставкой в один щелчок по лбу.

Митя родился на два года раньше Сашки в том же городе, в такой же обычной, как и у неё, семье. Необычные семьи тогда были редкостью в среде «прослойки». Его мать и отец родились в Белокаменной, ходили в одну школу и до сих пор – тьфу-тьфу-тьфу – живы и здоровы. А так-то – всё тот же такт, милосердие, жертва… Погоня за мечтой сменяется погоней за удачей. Погоня за удачей – дисквалифицируется в карьерный рост. Карьера – упирается корнями в неглубокий горшочек добычи материальных благ. А материальные блага – рано или поздно примиряют с любой действительностью. Да к тому времени уже и возраст… А пока… Они переезжали с одних квадратных метров на другие, меняли плохую мебель на лучшую, вовремя оплачивали коммунальные счета, покупали сыну пистолеты, книги и пластилин. Ездили в Крым и устраивали дружеские кухонные вечеринки. В общем, ничем не отличались от миллионов других таких же семей. Вот только парнишка вышел слишком уж… «с характером».

Митя хорошо учился в школе. Пугающе хорошо – не путать с «отлично». Мог бы стать гордостью среднего общеобразовательного заведения, если бы… не фон совершенно вопиющего свободомыслия и отвратительной склонности всё называть своими именами: глупость – глупостью, подлость – подлостью, хамство – хамством. Фрондёр. Хотя, когда того требовали обстоятельства, Митя Югов мог стать непревзойдённым ритором и софистом. Его мало кто мог «переболтать». Как-то раз он в одиночку держал оборону перед большим педсоветом по обвинению в… Неважно в чём. Важно, что вышел не просто оправданным – настоящим победителем. Кого-то наказали. Кого-то – заставили извиниться перед девятиклассником. А в десятом – на выпускном экзамене по литературе – Митя получил тему сочинения: «Героика в произведениях советских поэтов». Пока Югов вспоминал школьную программу, ему в голову пришла забавная мысль. Он быстренько написал на «опечатанных» районо тетрадных листах коротенькую поэму «про войну» и всё последующее разлинованное пространство заполнил убористым почерком: критическим разбором своего собственного опуса. Митю вызвали в кабинет к директору. На сей раз – на рандеву без свидетелей.

– Югов, что ты натворил?! – директор шлёпнул на стол сочинение.

– Написал экзаменационное сочинение на тему: «Героика в произведениях советских поэтов»! – не моргнув глазом, отчеканил Митя.

– Да ты знаешь, что тебе за это будет? – схватился за сердце хозяин средней школы, представив, что и ему «за это», пожалуй, достанется. В те далёкие времена с тем, «что написано пером», одним топором было не обойтись.

– По-видимому, оценка. Точнее две. За грамотность. И за содержание. Уже проверили? К грамотности претензии есть? К содержанию?

– Нет… К грамотности нет. А вот содержание… – памятуя исход прошлогоднего педсовета и продемонстрированные Митей Юговым чудеса казуистики и ораторского искусства, директор был очень осторожен в формулировках. И уж тем более – в обвинениях.

Митя держал паузу.

– Что это? – наконец нежно спросил он Митю Югова, ткнув пальцем в рифмованные столбцы.

– Поэма. Или, если быть точным, – произведение советского поэта.

– Так, значит, ты, Югов, поэт?

– Да. Я знаю все стихотворные размеры, перечислить? – У Мити в глазах запрыгали черти, но он их быстро приструнил и продолжил очень серьёзно: – И неплохо рифмую. И написал стихотворное произведение на соответствующую тему. О герое Великой Отечественной войны – воине Советской Армии. Значит, я – поэт.

– Советский? – аккуратно уточнил директор.

– Непременно. Поэт, являющийся гражданином Союза Советских Социалистических Республик, не может быть никем иным, как только и только советским поэтом.

– Дмитрий! Но ты же не член союза писателей! – директор схватился за последнюю надежду.

Митя Югов тщательно – с чувством, с толком, с расстановкой, – перечислил директору школы советских поэтов, не являвшихся членами союза писателей. Директор схватился за голову и отправил выпускника Югова за дверь. Хотя явно хотел отправить куда подальше.

За сочинение Митя получил две оценки: «отлично» – за грамотность и «хорошо» – за содержание. Ему аплодировала вся школа.

И этот же мальчик-отличник промышлял игрой в преферанс на деньги. Что тут скажешь…

После школы Югов не стал поступать в институт, чем привёл своих интеллигентных родителей чуть ли не в шоковое состояние. Хотя они к его выходкам были уже давно приучены. Лет с шести, когда он первый раз ушёл из дому. Вернее – из детского сада. Путешествовать. В девять лет он хотел улететь «к бениной матери из этой страны» на вертолёте с педальным приводом. И, что характерно, – вертолёт построил. Что с того, что тот не полетел?.. В десять – реконструировал Бородинскую битву: из пластилина, спичек, картона, красок и бог знает чего ещё. На огромном листе фанеры, занимавшем чуть не всю его комнату. Пластилиновые солдатики всех родов войск, как наших, так и французских, были воспроизведены с ювелирной точностью. Родители очень гордились, восхищались талантом и потому перепрыгивали через всю эту «панораму», терпя неудобства и даже не заговаривая ни о какой художественной школе: Митеньку уже однажды отдали в музыкальную – хватало воспоминаний. А потом он всю эту красоту подпалил. Потому что война есть война, так что и реконструкция войны – дело натуралистическое. Ну, и потому что надоело. Потушил, конечно, насладившись видом пылающих «редутов». Родители были в шоке. В четырнадцать стал чемпионом Москвы по акробатическому рок-н-роллу. И бросил это дело. Чтобы пойти на карате. В пятнадцать – нарастил мускулатуру при помощи простого железа и своего невероятного упрямства. Талантов и энергии ему было отвалено столько, что хватило бы на десятерых. Но именно поэтому он никак «не мог определиться». Так говорили родители. Сам он не понимал, почему это нельзя заниматься всем сразу? Многие и многие из тех, кто «занимался своим делом» казались ему туповатыми и убогими. «Гордыня». Так говорил Митин отец. Какая же тут гордыня, если такой талантливый юноша не поступает в институт? Ах, особая, извращённая форма гордыни? Может быть, может быть… А, может быть, свой путь? Отец махнул рукой. «Делай, что хочешь».

Митя немного поработал в какой-то конторе… программистом. И отправился в армию. Продемонстрировав не раз и не два и там своё умение выходить из любых жизненных ситуаций с честью и пользой для себя. Ну, например, организовал ремонт солдатской столовой в обмен на обещание демобилизовать его точно в день приказа. Ремонт, как и было обещано младшим сержантом срочной службы Юговым, был завершён в срок. А вот с отпущением на гражданку в день приказа его попытались «кинуть». Типа, каждый сверчок знай свой толчок. Каждый. Но только не Югов. Чуть не совершивший военный переворот в части, чтобы вырвать обещанное. Вырвал, не сомневайтесь. Ещё и лекцию офицерам о чести напоследок прочитал. И ему не только за это ничего не было, но ещё и со слезами провожали. Не то раскаяния, не то облегчения.

Вернулся домой и поступил в институт. Чтобы бросить. И тут же поступить в другой. Чтобы вскоре бросить и его. Знание давалось ему настолько легко, что просиживать штаны «по программе» он не просто не видел смысла, а не мог физически. Любой застой претил его натуре. Поэтому он перешёл в режим прослушивания лекций. По истории религий – в одном ВУЗе. По русскому и литературе – в другом. По философии – в университете. «А диплом?!» – недоумевала мать. «Наша крыша – небо голубое», – напевал сын – и отправлялся на год с геологоразведочной партией простым рабочим на просторы Средней Азии.

Что касается женщин – тут Сашкины предположения были недалеки от истины: Митя Югов не только не противоречил, но и весьма потворствовал своей мужской природе. Азарт плейбоя сочетался в нём с изысканным обаянием, против которого не могли устоять дамы всех возрастов, конфессий и матримониального статуса. И всё бы им масленица, если бы не абсолютный Митин космополитизм в отношении гендерных алгоритмов и врождённое Дао души. Приручить Дао? Нонсенс. Лишь «меч Дао» с устойчивым успехом приручал юных и не очень фемин, стремящихся если не прильнуть, так хоть прикоснуться к источнику не понятной для них силы.

«И кто сказал, что Сатана – мужчина? Подопытные Мефистофель, Асмодей, Воланд – нормальные такие мужики-бесы среднего возраста. А Сатана – точно одинокая баба в вечном поиске…»

Просто девушки сменялись просто девушками, частенько сосуществуя параллельно. Потом, когда от круговорота стало подташнивать, Югов решил создать «семейный очаг». Точнее – охотничью заимку – ну, то есть место, откуда можно поглядывать в мир через слюдяное окошко, вспоминая о богемском хрустале. Завёл себе постоянную девушку – на пару лет годами старше себя, тихую и неприметную. Квартиру обставил, девушку приодел, девственности лишил – к двадцати семи годкам она так и не удосужилась от неё избавиться. Девица была до одури покорная: если Митя назначал встречу и опаздывал, а хотя бы и на пару часов, она терпеливо его дожидалась, не сходя с условленного места. Сидела и книжицу читала. А когда не ждала – пела в церковном хоре. Он и сам немного поучаствовал – просто обожал приобретать новый опыт (или ставить опыты на себе?): у него оказался прекрасный, что называется – бархатный, баритон.

Изменял ей Митя направо и налево, а также вперёд и назад, вовсе за измену это не считая. Он её обеспечивает, заботится, она – горя не знает, чего ещё? А то, что он творит за порогом очага – в групповых оргиях участвует, с андеграундом травку по подвалам курит или устройством жизни всех доставшей своими несчастьями упрямой старухи Юговой занимается, – её не должно волновать. Её и не волновало.

Преданная, как собака, с той разницей, что, в отличие от маленького ещё «старика» Фёдора, не позволяла себе приблизиться к «хозяину» без разрешения. Такая это была странная девушка.

Может быть, просто любила?

Не раз, не то чтобы в минуты раскаяния, а скорее – просто на досуге, Митя Югов размышлял о казусе безответной любви. И пришёл к выводу, что подобное имеет место быть. Ну что ж, никто и не ждал от Бога безупречности кондитера, выводящего розочки на торте. Нет, Дмитрий Югов эту девушку, конечно, не обижал. Он даже повенчался с нею по её единожды высказанному вслух пожеланию. Но в ЗАГС не пошёл. А она, видимо, опрометчиво считала, что подобные союзы заключаются на небесах. Митя же Югов точно знал, что запись в книге актов гражданского состояния на земле значит куда больше, чем забавный ритуал церковного венчания. И уж куда большего «гражданского» мужества.

– Зато мы теперь всегда будем вместе, – тихо шептала счастливая «новобрачная».

– Ты и правда полагаешь, что проход с горящей свечой в руках и разукрашенными кастрюлями над головами гарантирует мужчине и женщине совместное пожизненное заключение в вечности? – уточнял Митенька, опрокидывая в себя стопку ледяной водки.

– Митенька, не богохульствуй! – тише шёпота восклицала «супруга».

– Бога я не хулю, применяй слова исключительно по их назначению. Напротив – возношу ему хвалу за создание ледяной водки и вкусной селёдки. Я говорю лишь о том, что если это на самом деле так – то какая же там адова мука, на небесах. Души вынуждены страдать до скончания веков из-за ошибок их глупых тел. «Я подаю Богу уже двадцать пятое прошение развести душу раба божьего такого-то с рабой божьей такой-то, а мне в ответ из небесной канцелярии какой-нибудь младший ангел-клерк отписывается: «У вас было девяносто восемь лет, чтобы решить свои семейные проблемы на земле! Мы тут на небесах такой ерундой не занимаемся! Вы вот пишете, что не успели, что вам, мол, времени не хватило. И вот вам наш совет, от души, так сказать: «Для того, чтобы стать временем, надо сначала стать демоном!» Для этого отправляйтесь прямиком в ад – то есть по месту загробной прописки рабы божьей такой-то, в ваше совместно нажитое потустороннее хозяйство!»

Она лишь тихо улыбалась в ответ. Без него – так же тихо плакала. И молилась. За него.

«Если я когда-то и вправду решу связать себя с женщиной навсегда – на земле и на небесах – я не только потащу её в ЗАГС, связав по рукам и ногам – если будет сопротивляться, но и перевенчаюсь в храмах всех религий по очереди. Это будет даже забавно: каждый год – свадьба… Как же все они хотят халявных гарантий. С непременным условием одинаково конвертируемого хождения «страховки», что на земле, что на небесах», – усмехался про себя Митя.

Эта тихая преданная женщина демонстрировала воистину христианское смирение, чем иногда Митю восхищала, изредка – примеряла с миром, но большую часть времени – раздражала.

Из тихой гавани он вскоре отправился в плавание по штормовой страсти. Это было закономерно. Тишину иногда хочется встряхнуть децибелами, непрерывную покорность сменить на ежесекундную базарную скандальность, миссионерскую позу – протестировать в условиях психических перегрузок.

В «тихой гавани» он оставил квартиру, светлую память и твёрдую уверенность в том, что после смерти раб божий Дмитрий Югов пришвартуется здесь навсегда. И ещё её сердце, проникшееся формой религии, но так и не напитавшееся духом веры, согреваемое чисто «женской» мыслью: «Не будет тебе на земле ничего и ни с кем по-настоящему!» Она даже не сообщила ему, что по церковным законам можно, вообще-то, и развестись. А без этого – будь ты перевенчан на всех вершинах мира хоть самим Папой Римским, хоть живым очередным воплощением Будды – «штамп» о «браке» недействителен. Догма – она догма и есть, будь ты ангелом, демоном, человеком или же самим Господом Богом.

Женщины – твари. Святоши – мерзкие твари. А женщины-святоши…

Страсть на некоторое время превратила жизнь Мити Югова в бардак. Вернее – потребность бардака была в нём на тот момент настолько сильна, что материализовала страсть. И не одну… Развязные, как на подбор. Плюс-минус красивые, плюс-минус умные… Плюс-минус. От плюса до минуса и обратно – в один день. В один час. В один миг. Но…

«Только в книгах демоны живут вечно…»

…Оставив очередной даме, как и положено, квартиру и ежемесячное содержание – потому что по дороге безумия как-то нечаянно вышел вполне себе симпатичный и ни в чём не виноватый здоровый ребёнок, – Митя познал все «тяготы и лишения» шантажа плодами чресел «первого года службы».

«Классический бабский психоз», – усмехался демон из-за спины времени, подсовывая Югову ещё один счёт на содержание. Ну да, иначе отчего бы он лишился ещё одной квартиры и ещё одной машины? С этой – какой из них? – была и вовсе тоска: котлеты и телевизор. Зачем?.. Ах, да… «Отбил девушку». Купил билет и назло кондуктору пошёл пешком. И она хотела жить с ним долго и счастливо, прострачивая занавески и тетешкая карапуза. Ага. Ещё одного. И ещё одного уже тетешкала ещё одна девушка, – в то же время в другом месте. Так вышло.

«Хули там уже… Грешен. Но грех, видимо, не самодостаточная коллизия. Иначе разве были бы прекрасны наши дети?» – думал Митя Югов.

Даже умные мужчины верят в «детские» сказки.

…Некоторое время он жил совсем один.

Дело было вовсе не в этих несчастных женщинах. И не в их – доводящем до безумия – желании остаться с ним. Дело было в том, что Митей Юговым невозможно было «напиться». Он был неисчерпаем. Из тех, рядом с кем хотелось быть, невзирая на его нежелание, издевательства и непредсказуемость. Он был омутом. «Глазом» циклона, куда засасывает всех – от мудрого человека до безмозглого насекомого. Пространственно-временной воронкой.

Так что Сашка ошиблась. Хотя и была недалека от истины. Жены – в его трактовке этого слова – у Мити Югова не было ни одной. Детей у него было трое. И ни одного из них он не «любил до безумия», имея на сей предмет примерно Сашкино мнение. Любить кого-то только потому, что ты был соучастником его создания? Оставьте. Помогать – да. Нести ответственность? До определённого предела – смотри «В мире животных». Любовь же – чувство, плевать хотевшее на гирлянды долгов, яркую «макушку» вины и «подснеженные» шары обязанностей не на вашей ёлке. Митя Югов никогда не укладывался в рамки общепринятой морали и навязанной нравственности. Будучи при этом куда благороднее и добрее «правильных» мужей, выплачивающих треть от официальной зарплаты бывшим официальным жёнам. Выворачивающих наизнанку на долгих судах грязное бельё. Всё в пятнах того, что прежде они называли «любовью». Он был просто честен. Не только с ними. С самим собой.

Вот такой он был, Дмитрий Георгиевич Югов, потомок древнего купеческого рода, благородный хулиган, честный врун и азартный не игрок. Он умел быстро зарабатывать шальные деньги – на чём угодно: от организации выставок, PR-кампаний и юридических лиц с ограниченной ответственностью до устройства судеб с ответственностью неограниченной даже в рамках скоротечной человеческой жизни. И так же быстро тратил их на себя, родных и близких, а также – на влюблённости и страсти. Снова зарабатывать – и снова сливать «в никуда».

Он объездил всю Европу и значительный кусок Азии. Побывал в жарких пустынях и на высокогорных перевалах. Послушником в мужских монастырях и узником таёжных зимовок. Он не боялся ни костров, ни горящих щепок, ни выжженных пепелищ. Ни чужих слов, ни собственных поступков. И…

Впервые в жизни испугался. Сказать что-то не то. Сделать что-то не так. С этой девчонкой. Для неё. И для себя.

– Для нас, понимаешь? – говорил он Фёдору, благоговейно взирающему на ритуал хозяйского бритья через приоткрытую в ванную комнату дверь. – Наверняка у неё – три мужа и пара детей. Чудес не бывает. А она – не девочка… Ладно-ладно, не рычи. Конечно – девочка-девочка. Я имел в виду лишь календарный возраст. Что? Пахнет, как девочка? Ах ты старый хрен! Это моя женщина! У тебя есть резиновая уточка!.. Всё равно! Вряд ли она противоречила до тридцати трёх лет своей женской природе. И уж точно вовсе не обязана соответствовать представлению о единственной верной природе вещей от Дмитрия Югова. Живи она сама, она бы точно меня в койку затащила! Меня все туда приглашают. Так что… Может, она именно сейчас делает с кем-нибудь то же, что я так хотел с ней сделать. И это ужасно! Не то, что я хотел с ней сделать. А то, что кто-то, кроме меня, может делать то же самое с Александрой Ларионовой. А если она сейчас не со мной, то… Тебе хорошо!!! Ты-то – старый эрдель!!! – вдруг заорал Митя на ни в чём не повинного пса.

И его внезапно вырвало…

– Чёрт! Брился бы опасной бритвой – зарезался бы на хер! – он швырнул поломанный станок в мусорную корзину. – Эй! Феодор, чего убежал?! Солдат ребёнка не обидит! Подь сюды, усатый отрок, отец Димитрий за ухом почешет.

Пёс притрусил к хозяину и подставил бородатую морду.

– Как думаешь, уже проснулась? Уже удобно звонить?.. Грушу я уже порвал. Жалко. Хорошая была. Ты да эта груша – мне больше ничего не надо. Кроме неё. Но для неё я этот мир в бараний рог согну, понимаешь? Для нас… Такая, типа, прожженная сука. Со старым плюшевым медведем за пазухой. Всё, что удалось из неё окольными путями выговорить – так это только плюшевого медведя. – Югов улыбнулся. – Блядь! Мне тридцать пять лет и я всю ночь колотил грушу и пытался сосредоточиться на старом плюшевом медведе. Чтобы не сосредотачиваться на других… её мужчинах, – Югов застонал. – Ставь чайник, Митенька. Сладкий чай – это хорошо! Сахара много не бывает. Приторный чай с лимоном – опиум, облегчающий страдания.

– Феодор, это уже маразм? – спросил верно сидящего и трепетно смотрящего за каждым движением хозяина пса. Эрдель недовольно зарычал. – В ЗАГС? – Митя вопросительно приподнял бровь. – Фёдор наклонил голову, и завилял обрубком хвоста. – Дети – хрен с ними, ложек с мисками худо-бедно на всех хватит. А если она замужем? – Пёс наклонил голову в другую сторону и состроил ухмыляющуюся мину. – Да, действительно, кого и когда это останавливало? Не буду ей звонить отсюда. Позвоню, когда буду близко. Если она не ответит или ответит не то или не так – пойду убью старуху Югову. Топором. Унаследую квартиру и буду, сидя на подоконнике, дрочить на Сашкины следы на грязном асфальте. А когда руки отсохнут – обе, – сдамся властям и поеду далеко-далеко – пеньки косить под бдительным присмотром… Не делай такую морду, бородатый, побрею! Ну, всё, всё… Папа шутит.

Эрдель Фёдор был старым, умным и донельзя сообразительным псом. Но он не очень понял, о чём конкретно сейчас папа шутит. О том ли, что он убьёт старуху Югову топором, или о том, что побреет? Или, наконец, о том, что будет дрочить на следы какой-то Сашки, которую он, Фёдор, ещё, признаться, не нюхал совсем уж лично – но запаха, исходящего от хозяина, вернувшегося под утро до одури счастливым и до безумия несчастным, для собаки вполне достаточно. Кажется, про следы папа не шутит. Ну, как старому кобелю, про следы ему понятнее всего. Но люди – такие противоречивые, такие странные… Иногда за такой сукой бегут, теряя тапки, честь и достоинство, что… А догонят – и смотреть страшно, и как дальше жить непонятно. А за чудесной, прекрасно пахнущей – не бегут. Почему? Ладно, два мира – два Шапиро. Всё равно не понять.

Надо ли уточнять, что Сашку при личном обнюхивании Фёдор одобрил безоговорочно? Было, конечно, немного обидно, что его заперли в кухне с этим плюшевым… Можно подумать, чего он там не видел такого? Приличная опытная собака – тихо бы спал себе в коридоре! Забыли даже матрас кинуть. Будешь лаять, хозяин ещё и по морде треснет. Не больно, конечно, но обидно. Эх, плюшевый, люди такие люди… Вот вы, например, плюшевые, принимаете людей такими, какие они есть. А мы, собаки, сразу чуем людей такими, какие они есть. И ни нам, ни вам, плюшевым, не надо заниматься с человеком тем, чем эти двое прекрасных людей там, в комнате, сейчас занимаются. Становятся одним. И никак не познают себя самоё…

«Не познают или не признаются?»

Эрдель аккуратно стащил мишку на пол и, положив на него голову, смежил веки. Жарковато в кухне. Хотя и сентябрь. Не боись, плюшевый, не укушу и слюней не напущу. Я когда бодрствую и сытый – я не слюнявый. А тут, на кухне, я хрен усну. Потому что я не привык спать на полу, пусть даже и с плюшевым медведем под го…

– Сашка, иди сюда, только очень тихо. Он уже в возрасте, но всё равно чуткий, собака. Смотри, какая идиллия!

– Как ребёнок! Митька, мне интересно, собаки думают?

– За всех собак я не поручусь, но Феодор – старый думатель.

– Мыслитель, – поправила Сашка.

– Мыслитель – это мыслитель. А Федька – думатель.

Сашка улыбнулась. Ах, если бы можно было раствориться в этом воспоминании и ни о чём, ни о чём не думать посреди этих величественных белых берёз. Ни о жизни, ни о Вселенной, ни о вообще. Только помнить спящего на медведе умного эрделя. И руки Мити Югова. Она уже около часа сидела на толстом пне в роще, что наискосок от Бородинского музея. Пора собираться обратно, в мир, где, увы, нельзя ни о чём не думать, а надо что-то делать. С Сашкиных колен соскользнул листок, вырванный из блокнота. Она даже не заметила.

Если кто-нибудь подобрал, он мог бы прочесть сонет, написанный беглым Сашкиным почерком:

«Руки

Мите Югову

Но никого, кто бы в урочный час проходя этой рощей, мог бы подобрать и прочесть, не нашлось. Только плохо говорящий, какой уж там – читающий, – по-русски таджик на следующий день наколол отсыревшую за ночь бумажку с расплывшимися чернилами и равнодушно отправил её в мешок для мусора. Территория музея-мемориала под открытым небом регулярно и весьма тщательно убиралась.

Да и всё равно… Сашка была не готова сказать Мите, что она – та одна… Она была уже готова принять, а не отбить подачу. Но он не торопился подавать… Если кто-нибудь

«Я бы дошла. Но ты – не зовёшь… «Это поэзия, Малыш!» Хорошее кино. Со счастливым концом… Кино, Санечка. Всего лишь кино. Тоже своего рода поэзия. Ты же так ничего и не надумала, не правда ли? Фёдор, и тот практичнее тебя – в любой кухне подушку найдёт. Вот и ты пока просто сними квартиру. Озаботься, наконец, прозой жизни. Лучше позже, чем никогда. Наверное…»

Телефон она включила уже в электричке. Из него сразу посыпались сообщения. От просто Вовы: «Надо серьёзно поговорить». От дяди Серёжи: «Детка, вчера после прилёта было столько дел… Страшно по тебе соскучился… Санечка, нам надо серьёзно поговорить». И от Мити. «Сашка…»

Почему-то именно последнее привёло её в страшную ярость. Она выскочила в тамбур. Закурила…