Психоз Соломатина Татьяна
– Мои соболезнования, – старший раскрыл паспорт, глянул на Сашкино тело, вернул, козырнул. – Он был куда более точен, сдержан и более опытен в процедурных вопросах подобного рода, чем тот, молодой.
– Как это случилось?
– Судя по всему, она хотела перебежать трассу в неположенном месте и не заметила автотранспортное средство, идущее… Короче, водитель скрылся. Розыск в подобных случаях почти никогда не даёт результатов, хотя мы, конечно, делаем всё, что положено. Свидетелей нет. Поздно, да и так-то место не людное. Тело обнаружила патрульная машина около часа назад. У неё переломаны ноги и позвоночник, но врач «Скорой» утверждает, что она умерла мгновенно из-за остановки сердца. Это всё, чем я могу вас… успокоить. Вскрытие, конечно, покажет более детально, но умерла она очень быстро. Вот, – выдохнул плотный дядька и вытер со лба пот. И протёр фуражку изнутри носовым платочком.
«Надо же. Чистый носовой платок» – пронеслась у Мити в голове совершенно неуместная мысль.
– Жаль. Красивая… Молодая… А вы как здесь оказались? И покажите, пожалуйста, ваши документы! – человек в форме вспомнил, что он «при исполнении».
Великие такие правила удалось обойти как всегда – при помощи денег. Александру Ларионову не вскрывали, не брали пробы крови на содержание алкоголя в крови, не…, не…, не… На кремации присутствовали Ирина Смирнова, Борис Кронштейн (да, это его настоящая фамилия), их дочь Юлия, Ефросинья Филипповна и Дмитрий Юговы. Старый эрдель Фёдор и дворняжка Джульетта дожидались своих хозяев в Митиной квартире. Джуля изредка поскуливала и хныкала, а Феодор был тих и спокоен. Ему достаточно быстро удалось успокоить нервную сучку, и она безмятежно заснула в его корзине. Он лизнул её в ухо и отправился на кухню, смотреть в окно. Возможно, собаки умеют видеть куда больше людей даже на сером кусочке дождливого осеннего неба.
Ефросинья Филипповна судорожно всхлипывала. Борька и Юлька плакали навзрыд. Ирка и Митя не проронили ни слезинки и о чём-то негромко говорили и говорили, после того, как отмолчали церемониально-положенное.
– Она не самоубийца, Митя. Кто угодно, но не самоубийца. Она бы никогда намеренно не шагнула… в поток. Я уверена, что она просто вышла прогуляться. Она частенько «выхаживала» нервы. Это тупая, нелепая случайность. Господи, как же я ненавижу это слово!
– Я виноват.
– Да. И что? Виноват. Таких «виноватых», как она и ты, – полная планета. Я не буду тебя лечить. По крайней мере, сегодня. Недосовпадение. Глупое слово. Лучшего не подберу, извини. И чувствовала же, что нельзя её отпускать. И не отпустить не могла, потому что чувствовала, что нельзя не отпускать из-за… моей какой-то… выгоды? Нет, не выгоды. Из-за того, что говорила бабка. Про то, что будет в моей жизни… Это всё так глупо, когда в словах…
– Мой пёс оказался умнее меня, если бы я его послушался…
– Ты хочешь погрузиться во мрак сослагательного? Если бы да кабы. Сашку частицей «бы» не воскресить, а себя до психиатрической лечебницы довести – как с добрым утром. Всё, давай не будем об этом. Хотя ведьма всегда «на работе».
– Как мне жить теперь?
– Каком кверху, Югов. Как жил, так и живи. Всё у тебя будет как надо. Поверь мне. И всегда – милости прошу! – к нам в гости. Всегда. На девять и сорок дней мы сами сюда придём. Это было её место. Потому что «место» – это не прописка, не собственный особняк и не прочие квадратные метры. Место – это человек. Твой человек. Ты – её человек. А она – твой. Просто оба вы идиоты. Ничего я тебе больше не буду говорить. Пойду с бабкой твоей лучше поговорю. Ей нужнее. А ты – зверь здоровый, сам справишься.
Вечером, когда Ирка, уложив Борьку и Юльку в глубокий «нокаут» целительного сна без сновидений, собиралась пить свой одинокий кофе, ей на мобильный позвонил муж матери Юлькиной подруги. Сама мать была «отключена» от трансляции спасительным уколом успокоительного. Супруг же её просто обзванивал всех «по списку». Всех тех родителей, которые ещё не знали, что несколько свежеиспечённых первокурсников философского факультета МГУ, отправившиеся за город, на дачу дедушки одного из них, сгорели заживо… Решили сбежать-отпраздновать. Несанкционированно. Только его падчерица была девочка хорошая и всегда обо всём предупреждала родителей… Да и не падчерица она ему была никакая, а самая настоящая дочь…. Простите… Сейчас успокоюсь…Слишком много выпили, на радостях от наступившей «взрослости». Слишком неумело растопили печь… А дед, оказывается, дымоход сто лет не чистил, и вообще… Разве они, городские дети, умеют печи растапливать?.. Заживо. Но не больно. Потому что отравление угарным газом всех их заранее отправило в блаженное небытие. Так что, если она ещё не знает… Никто не знал, кроме них. Потому что дочка оставила адрес дачи на всякий случай. Он не смог ей дозвониться в течение пары часов – и поехал. Просто посмотреть издалека. Не собирался нарушать никаких тайн. Чтобы не выдавать дочь перед товарищами… А там… Вам звоню, потому что Юлия Кронштейн-Смирнова записана в блокноте его падчерицы. Так и записано: «Юлия Кронштейн-Смирнова: колбаса, огурцы-помидоры, банка майонеза, зелень». Его падчерица-дочь вроде как отвечала за нехитрый студенческий стол. Ну, вы знаете, кто что покупает… Она была очень ответственной методичной девочкой. Как дальше жить?..
– Тем, кого мы считаем мёртвыми из-за смерти тела, плохо, когда нам больно, – Ирка окунулась в рыдания телефонной трубки. Чтобы безутешный отец мог схватиться за её слова, её голос и не утонуть в захлёстывающем его горе… Она говорила и говорила что-то ещё – не в словах дело… Говорила, не замечая произносимых слов. Вводила собеседника в транс блаженного бесчувствия.
«Если бы сегодня не кремировали Сашку, Юлька бы обязательно поехала, дух «казаков-разбойников» у неё в крови… «Ты не будешь его видеть, это существо. Потому что тебе нельзя изменять ход его жизни. Ведьмам разрешено только то, что разрешено. Оно нужно тебе, а не ты ему…» – только и успела подумать-вспомнить Ирка, как её внезапно накрыло неуправляемым потоком видений… Контроль за трансляцией был утрачен. Если бы кто-то мог наблюдать за ней, он бы ничего не увидел. Кроме того, что женщина внезапно рухнула в обморок посреди своей собственной кухни. Потеряла сознание, отдав незнакомому ей отцу Юлькиной подруги значительную часть энергии своего конечного тела.
Я просто иду прогуляться, просто иду прогуляться… Я просто иду прогуляться… Вечер, свежий воздух… Прогулки перед сном способствуют… Чему-то способствуют… Лечению неврозов и профилактике трансформации их в психоз… Я буду идти и идти, пока не прекращу думать… Я буду просто дышать и идти… И всё будет хорошо… Может быть, я даже дойду до него… Позвоню в дверь и скажу: «Митя, привет!..» У меня очень сильные ноги… Сколько бы времени ни заняла дорога, я дойду… Я иду и иду… Мне надо войти в поток… Перейти поток… Это не страшно, если не думать… Идти и не говорить… Слова рано или поздно пожрут сами себя… Всё забыть… Надо просто посмотреть в небо и рассмеяться… На небе – звёзды… Некоторых уже нет, но я вижу их свет… Свет мёртвых звёзд холодный… Но мне тепло, потому что я иду, и я дойду… И ничего не скажу, когда дойду, потому что слова закончатся и начнётся действительно важное… Главное – не бояться перейти поток…Не надо бояться отдавать себя. Даже многим другим. Не бывает случайностей. Многие другие тоже люди. Пусть чьи-то… Пусть не твои… Пусть они – просто поток… Но не войдя в поток, ты никогда не узнаешь… Нет жажды жизни. Нет жадности жизни. Есть просто жизнь…Просто жизнь… Просто жизнь… Бессмысленная и прекрасная… Жизнь – это просто дотянуться до ладони бога…
Она сидит на пахнущих смолой сосновых досках и всё помнит. Ей хочется что-то сказать, но слова, как пламя, замкнутое внутри, поедают сами себя. Она смотрит в небо и плачет. Оттуда, сверху, льются свет и тепло. Где-то внизу незнакомого ей тела истерически хохочет боль…
Тринадцатая глава
– Сашка, быстро иди сюда! Я такого ещё не видел!
Две тысячи восьмой год. Деревня Семёновское. Дом. Счастливая семейная пара.
В конце нулевых земля в окрестностях Бородинских полей вдруг стала необычайно популярна. Но кто успел – тот и съел, как говорится. Вкусы-то у всех разные. Кому понты коттеджных посёлков в радость, а кому и благодать в тягость. А земли Бородинские – ох, благодатные! Что и пером не осилить. А зачем пером? Вот и перебрались. Благо работа, дававшая хлеб насущный, у обоих не была связана с ежедневной офисной «отсидкой». Вполне хватало пару раз в месяц бывать «по делам» и «с визитами». Всё остальное время ограничивая общение с миром людей, поголовно поражённых если не синдромом хронической усталости, то симптомами персистирующей бессмыслицы. Лошади, собаки и деревья куда лучше людей. Но добычу обменного эквивалента на обслуживание себя, а также лошадей, собак и деревьев ещё никто не отменял.
Секрет покоя тонок. А здесь – и земля поможет. Так что вполне они были довольны своей жизнью. И собака у них была вполне довольная жизнью. А как ощенилась, так и вообще. Ну и что, что все щенки как щенки, а у одной крохотной сучки…
«На солнышко выносить почаще и вылизывать потщательнее. А может, даже и хрящик с косточки как будто забыть у неё под носом. Это ведь не трудно. Поломанная она какая-то… На лапы вон весь день смотрела…»
Рослый крепкий мужчина сидит на деревянном настиле перед газоном и разглядывает выводок, впервые вытащенный на мягкое сентябрьское солнце. Пока новоявленная maman нарезает круги вокруг дома, по дороге вспахивая мощными лапами газон.
«Хозяину можно доверять. Он никого не обидит. Потому что он бог. Он такой на свете один!»
– Саша! Ну, иди же!
– Иду, Мить!
Псина, соскочив с очередного круга, на всякий случай подбегает. Нет-нет, хозяйку она тоже любит. Но всё-таки доверия ей куда меньше, чем богу. Она всего лишь человек…
«Женщина к тому же… Что? Сама сука? Ну, так я сука! А ты – женщина!»
– Да не бойся ты! Ничего я не сделаю твоим детям. Посмотрю только. Твой бог сам меня позвал, слышала? Значит, можно.
Вместо ответа здоровенная «лошадь» уносится на новый «круг почёта». Надо пользоваться вовсю!
«А то снова-здорово – вольер и «кусачки» на сиськах!»
Но между кругами подбегает. Того в нос лизнёт. Этого – за холку возьмёт и на десять сантиметров перенесёт. Ну, так… чтобы просто спокойнее. А ту, что хозяин держит…
«Ну, пока ОН держит – вообще нечего беспокоится!»
– Я их вынес на «палубу», думаю, пока машину помою… Поглядываю, чтоб не расползались. Пока то да сё, отвлёкся… вдруг слышу вой. Да такой, что мурашки… как в кино. Как будто не зверь, а… нечто. Существо. Смотрю, сидит вот эта – не по-собачьему, как-то странно – морду задрала в небо и воет…. Никогда такого не ощущал. Диссонанс. Маленькая, как хорёк, а силища, как у волка матёрого. Да и не в этом дело… Ты же знаешь – у нас тут чуть ли не каждый вечер по деревне собаки воют. Собачий вой – он понятен. Виден, если так можно сказать. От обиды там какой глупостной, от голода или так, с луной поговорить, а тут… Хочешь верь, хочешь нет, а мне показалось, что человек стонет. В отчаянии, понимаешь?.. Жаль, ты не слышала.
– Мальчик или девочка?
– Сучка вроде… Как будто в ней что-то прорвалось, понимаешь? Меня прям осенило – а вдруг она не собака вовсе… Нет. В смысле, собака, конечно. Но вдруг душа… память-то ещё свежа! Каково ей сейчас?.. Особачится, конечно, все мы, знаешь ли… Такие правила. Филогенетика – наука новая, но жизнь-то старее пыли на луне…
– Ну ладно, ладно. Разошёлся. Просто немного не такой щенок. Смешная такая… Ты ещё скажи, что она реинкарнация дочери Тутанхамона… Хотя… На маленького Анубиса похожа. Крохотного такого. Морда узкая, уши острые. Остальные совсем другие… Давай её оставим.
– Она, похоже, больная – смотри, как двигается. Такую и не возьмёт никто… Конечно, оставим!
– Вот и хорошо. А что двигается – так она ещё всего лишь кутёнок. Как назовём?
У подрастающей суки Васи оказались проблемы с задними лапами. Что-то там на уровне нижних отделов позвоночника. Но трофика тканей нарушена не была, а любили её в этом доме не за это. Тут её любили ни за что. Со всем её вредным характером. С внезапными вспышками хитрости. С обострениями жадности и с протяжным мученическим воем, которым она время от времени оглашала окрестности. Любили и заботились.
– Как будто хочет заплакать, а получается только завыть. Или что-то пытается сказать и не может.
Подросшая Вася очень полюбила лежать у хозяйки на коленях, особенно тихими погожими деньками. Весной и осенью. Ещё она любила нюхать сирень. Сорта «Московская красавица» – именно такая росла на участке. Другой сирени собака Вася не знала. А вот кофе… Растворимый она не любила. Только крепкий свежесваренный. Васька не пила кофе, конечно же. Она же собака. Но почему-то очень любила его нюхать и от «ленивого», растворимого – воротила нос и жалобно поскуливала. И ещё ей страшно нравилась марка недорогого мужского одеколона, которым пользовался хозяин.
– Запредельная какая-то псина! – восклицала Сашка.
– Она, конечно, псина по правилам восприятия, но…
– Митя, она собака!
– Собака, любящая нюхать цветочки, разбирающаяся в кофе и предпочитающая мой одеколон? Конечно, она собака! Кто же ещё? Типичные для собаки пристрастия – это тебе любой кинолог скажет!
– Не издевайся… И не делай такие глаза, как будто тебе доступно что-то такое, чего мне никогда не понять!.. И не смей смеяться, сейчас стукну!.. Кто же она?
– Она – это кто-то, ковыляющий по границе миров…
Собака Васька вздыхала, как человек.
Иногда – дурачилась. А иногда – печально-печально смотрела в никуда. Бывало, она так открывала пасть, как будто… Как будто маленькая девочка, ещё не совсем умеющая пускать правильные мыльные пузыри. Любила бородинский хлеб и одинаково внимательно прислушивалась к пенью соловьёв, трескотне сорок и вороньему базару. Ещё Васька радовалась каждому рассвету. И грустила на закате. Изредка ей овладевало странное оцепенение, и Сашка тревожно крутилась вокруг своей больной собаки, готовая в любой момент отвезти её к ветеринару. Но Митя не позволял. Он просто садился рядом и тихо говорил. Говорил ей простые нежные слова о том, что она умница и красавица. И о том, что «у Васи не боли, а у крокодильчика заболи». Всякие милые глупости, которых так порой не хватает всему живому. Очень даже может быть, что и крокодильчикам. Существо Вася прожила недолгую, но тёплую и счастливую жизнь. Потому что её любили и о ней заботились. И умерла в один из дней у Сашки на руках. Митя закопал её тут же, на участке. Невдалеке от куста её любимой сирени. Собака, родившая не собаку Васю, живёт у Александры и Дмитрия Матвеевых по сей день. Она просто собака. Умная, довольная, в меру хитрая, безмерно любящая хозяина просто собака. На своём месте. В своём времени. Иногда она грустит невдалеке от куста сирени. Бегает вокруг дома – и внезапно останавливается невдалеке и грустит. Только во время цветения. Но если её позвать – она тут же радостно несётся к своим людям, забывая о грусти. Она не понимает, почему невдалеке от этого куста сирени на неё иногда нападает безграничная животная тоска. Как не понимает своей тоски любая собака, потерявшая свою не собаку.
[– Мама! Мамочка!.. Папа! Мама потеряла сознание! Она холодная! Я вышла на кухню попить воды, а она… Это потому что Саша умерла, да?
– Тише, тише, Юленька… Ира! Ирина Владимировна!!!
– …Успокойтесь. Если бы я и умерла, то только от ваших воплей. Нельзя уже стареющей даме тихо полежать на полу в гордом одиночестве.
– Как ты нас напугала!
– Пугливые какие. Хотите, открою страшную тайну: мы все бессмертны.
– Она уже шутит…
– Ничуть, Борь, ничуть…
– Ладно. Вставай… И как там нам, бессмертным?
– Да всё как обычно. Там, в бессмертии, жизнь. Больше ничего интересного нет.
– Мамочка, ты там что-то видела?..
– Ничего особенного. Главное, что я вижу сейчас тебя. Живой. В этом времени и в этом пространстве. И больше ничего видеть и знать не хочу.
– Смирнова…
– Что, Кронштейн?
– Что там с нашей Ларионовой?
– Всё в порядке.
– Врёшь, да?
– Ты хочешь, чтобы я тебе сказала правду?
– Да.
– С нашей Ларионовой всё в порядке.
– Мам…
– Что, родная?
– Вот у нас были первые семинары по истории религии. Нам говорили, что у индусов и буддистов… У них немного по-разному, и отголоски есть во всех религиях, и в христианстве, и в исламе, но на востоке как-то… понятнее, что ли? Понятно, что ничего не понятно. Ну, переселение душ, короче. Умирает только тело, а душа перевоплощается и в будущем…
– Кто тебе сказал, что в будущем?
– Преподаватель.
– Дурак он, твой преподаватель. Скажи ему, что будущее, как и прошлое, – это «квинтэссенция человеческой тупости относительно восприятия такого иллюзорного понятия, как время». Запомнила? Если что, скажи, мама просила передать. Для души нет времени. Есть только бесконечное пространство. «Будущее» и «прошлое» это всего лишь вопрос ракурсов. Физики куда лучше философов ориентируются в этих вопросах. Нет, Юлька, ни прошлого, ни будущего для души. Это для тела – только настоящее.
– Значит, душа может перевоплотиться в прошлое?!
– Я ей про бузину, а она мне про бузину… Оставь уже мать в покое. Поцелуй, обними и оставь… Эй, евреи, кто-нибудь сварит стареющей русской ведьме кофе?..]
Сашкин муж узнал о смерти бывшей супруги при перерасчёте коммунальных услуг за квартиру уже умершей тётки. Даже взгрустнул немного. И, купив бутылку водки, пошёл не то к Суходольским, не то к Петровым-Ивановым. Не то и вовсе в ресторан. Кажется, у него была какая-то девушка. И кажется, она даже жила с ним в его доме, но ещё не на правах законной супруги. Хотя намекала. Вернувшись, он ещё принял, и даже всплакнул, и вдруг заметил на стене фотографию бывшей жены в свадебном платье, улыбающуюся, с ним под ручку. И просто-таки разрыдался. Снял со стены, долго-долго смотрел и забыл на столе. Когда он, пьяный, уснул, девушка потихоньку вынула фотографию из рамки и сожгла её в пепельнице. Вставила свою (с этим же мужчиной под ручку) и повесила на прежнее место. Наутро он ничего не заметил. Вещь на месте. Висит и висит. Никаких белых пятен…
Грабовская вышла замуж за Владимира Викторовича Пятиугольникова.
Когда Зинка узнала о том, что произошло с Ларионовой, она внезапно развила такую бурную яростно-благородную деятельность, что чуть не завернула пространство просто Вовы и дяди Серёжи в воронку. К последнему она заявилась в офис и устроила публичный скандал. Откуда узнала? Боровиков написал очередное письмо на Сашкин корпоративный, ещё не убитый мейл. Как обычно, что-то про «детку», по которой он «соскучился». Решилась ли она, хотя он никоим образом не хочет на неё давить. Потому и не звонит, и не заезжает за ней на работу, и в том же духе, бла-бла-бла. Захочет – ответит. Ну, Зинка и ответила. Да такой непарламентщиной, что любой извозчик века девятнадцатого восхищённо бы присвистнул и, уважительно сняв шапку и склонившись, смотрел бы ей вслед. Но письма Зинке показалось мало, и она понеслась к Сергею Валентиновичу в IT (ети её) контору. Ларионову этим, конечно, не воскресишь, но если тем, кого мы считаем мёртвыми, бывает весело смотреть на нас, пока ещё остающихся в живых, то это был тот самый случай. Войдя в раж, Грабовская отправилась и на дом к Пятиугольникову. Она уже как-то раз здесь была, по Санечкиному приглашению, и ей жутко не понравился этот «самодовольный калека». Так что она с порога ему сообщила, что он подлец, подонок, проходимец, а Санечка… Грабовская рыдала, швыряла посуду и расколотила стоящего в углу глиняного носорога огромных размеров. После они рыдали уже вместе. Потом продолжили оплакивать Сашку в постели. В общем, нашли друг друга. Благо Зинка Грабовская была слишком рациональна и, в отличие от Сашки Ларионовой, никогда не опускалась в марианские впадины рефлексий, поиски смыслов и прочего плохо поддающегося пересчёту. Её не раздражали всплески его копеечной экономии, напротив, за время жизни в Москве она, простая девушка из неполной провинциальной семьи, настолько привыкла экономить и считать, что её как раз ещё некоторое время раздражали слишком дорогие духи именно ценой. Впрочем, она быстро привыкла. С любой чушью, вычитанной просто Вовой и назначенной на роль текущей истины, она соглашалась. Под перепады его настроения она сперва подстраивалась, а после – научилась ими управлять. Она с удовольствием пекла пироги и печенье в день присутствия его детей в доме, справедливо полагая, что один день – фигня. Пожрут в гостях – и отвалят до хаты. А хозяйка здесь – она. Так почему бы не быть гостеприимной? Работу она бросила. Практическое применение НЛП-технологий в семейной жизни и домашнем хозяйстве были Зинке куда как более по душе. Вскоре она забеременела и родила здорового карапуза. В общем, стала настоящей «гарнизонной женой». Именно такой, какая и нужна была давно уже просто ресторатору Вове. Она даже подружилась с его первой супругой. Вот уж на что покойная Ларионова точно никогда бы не сподобилась…
Неисповедимы лабиринты судеб!
Сергей Валентинович Боровиков нашёл себе стройную молодую блондинку с высшим образованием. Бюджетную. Купил ей однокомнатную квартиру на одной из «экологическичистых» окраин. Она родила ему девочку. И стала качать права. Жена – в курсе того, что у него есть дочь «на стороне», и, в принципе, согласна на удочерение, если он изыщет более-менее пристойные юридические пути безболезненного решения вопроса. Периодически дядя Серёжа приезжает в пустующий особняк и напивается в мрачном одиночестве, беседуя всю ночь напролёт с… альбомом, наполненным фотографиями Ларионовой. Даже к мёртвой Санечке он продолжает испытывать иррациональные чувства…
Иных мужчин редко когда оставляет в покое нереализованное.
Сосед Лёха с молодой женой Ленкой не так давно родили ещё одного ребёнка. Мальчика. Назвали Сашей. Кажется, по телевизору крутился какой-то очередной сериал не то про ментов, не то про бандитов, и одного из главных героев, страшно нравящегося Ленке, звали как раз Александром.
Соседка Лариса похоронила бабку, отправила сына в армию, теперь вот из дочери человека делает. Та неизвестно в кого вышла сильно умная и учится на одни пятёрки. Хочет пойти на какие-то мудрёные курсы, чтобы потом поступать в университет. Лариска с мужем очень гордятся дочерью, но виду особо не подают, чтобы не зазнавалась. Потому не упускают случая её за что-нибудь поругать. Например, за невымытую посуду. Хотя, если честно, Лариса сама очень любит мыть посуду. Просто обожает. Она так успокаивается. И ещё она очень любит готовить. И как тут похудеть? Да и хрен с ним. Пусть дурочки худеют, она и так хороша. Мужу нравится.
Ефросинья Филипповна Югова умерла пару лет спустя после несчастного случая с Сашкой. Умерла очень тихо. Митя похоронил её рядом с Василием Пименовичем Филимоновым.
Дмитрий Югов всё ещё не женился. Так и живёт с почти уже дряхлым эрделем Фёдором. Пёс практически ослеп, оглох и почти лишился обоняния, но всё ещё любит, когда его потчуют, начёсывают и проветривают. Последний проект Югова – центр социальной и психологической помощи неблагополучным подросткам. Он, собственно, занимается финансированием и социальными аспектами. Психологией занимается Ирка Смирнова. Дмитрий Югов достаточно часто заходит в гости к этим прекрасным людям. Сначала заходил, потому что это были единственные люди, связанные с Сашкой Ларионовой. Затем – потому что это просто хорошие люди. В него было даже влюбилась Юлька Смирнова-Кронштейн, и он на некоторое время перестал к ним приходить. За что получил от Ирки втык. «Девочка должна влюбиться, разочароваться и научиться своим чувствам! Мне будет спокойнее, если все эти навыки она отработает на тебе. Потому что ты не обидишь, не унизишь, не воспользуешься, не-, не– и не. Что ты сам думаешь по этому поводу, меня мало волнует. Считай, что ты – тренировочная груша, дорогой!»
Что было со всеми остальными – официантами, посетителями супермаркетов, руководителями компаний, жителями многоклеточных поселений русских подъездов и нерусскими уборщиками – неизвестно. А, нет… На одного из них данные имеются:
«В приёмный покой психиатрической больницы самостоятельно обратился Смолянинов А.В., бармен ресторана «Пиратская гавань». Общее состояние удовлетворительное, ЧСС – 70 , ЧДД – 14 , пульс ритмичный, хорошего наполнения и напряжения. Хрипов в лёгких не обнаружено. Запах алкоголя отсутствует. Предъявляет жалобы на галлюцинации. Сегодня, возвращаясь домой с работы около двух часов ночи, шёл мимо кладбища. Обычно он ненадолго останавливается у ворот покурить. Говорит, что так ему «проще сбросить рабочий стресс». Прикуривает всегда спичками (показал коробок, обычные спички с рекламой ресторана «Пиратская гавань»). Был ветер, спички гасли, и когда, наконец, удалось прикурить сигарету, он затянулся, поднял голову, и никакого кладбища не увидел. Утверждает, что вместо кладбища он увидел «как будто в кино, только с запахами и звуками… Даже не как в кино, а по-настоящему, просто я стою вроде как за деревом… и смотрю или ощущаю несущийся табун лошадей. Сложно сказать, это надо увидеть. Как будто просто, ну не знаю… Фермерское хозяйство… Нет. Усадьба. Дворянская усадьба. Я её из-за дерева не вижу, но я знаю, что она есть где-то там. А лошади… Это хозяин усадьбы их разводит. Как это называлось раньше?.. Да-да, конезаводчик. Я даже породу знаю. Там знаю, когда вижу. Сейчас не помню. Русская верховая, кажется. Есть такие, да?.. Я там всё знаю. Как будто вижу всё сразу… Или вижу – как будто знаю… Сложно описать… Можно, я закурю?.. Спасибо. Я вижу то как из-за дерева, то сверху… Как бы не человеческим зрением… может, как птица… плоско? И в то же время бесконечно объёмно… Только в голове у меня всё, как у человека. Мысли. Слова. Чувства.
Табун пересекает пастбище. На одной стороне стоит девочка. Девочка-подросток. Она уже не совсем девочка, но ещё и не девушка. Ещё в коротком платьице. Я даже знаю там… Ну, когда всё это вижу, что она ещё не девушка, потому что девушкам уже нельзя в таких коротких платьях. Я даже могу вам назвать длину… Да и вообще – в каком возрасте какой длины должна быть юбка, представляете? Откуда я это знаю. Я – бармен. Я знаю, как смешивать коктейли, откуда я знаю про положенную длину платьев для дворянок-девочек, девушек и женщин?.. Да-да, не отвлекаюсь. Девчонка сбежала из дому. Ну, из той самой усадьбы. За что-то обиделась там на кого-то. На этого… кузена, вот. Она в него влюблена, а он в неё – нет. Ему восемнадцать, и она его ненавидит. Стоит и думает: «Вот, сейчас шагну, и пусть лошади меня затопчут, и всем им будет плохо!» Глупо, да?.. Я хочу что-то сделать и не могу. Я там как собака, которая всё понимает, но ничего не может сказать. Даже крикнуть не могу. Подбежать?.. Чувствую, не успею… И при этом понимаю, что всё это вроде как сон… галлюцинация, да? Ненормальное что-то, ну, вы понимаете?.. И тут же вижу, что на другой стороне этого поля. За табуном. Там стоит мужчина. Красивый такой, франтоватый. Взрослый. Он тут землю купил у разорившихся дворян… Поверьте, я не выдумываю. Я всё это знаю-вижу там… Верите? А мне смешно, вот ей-богу! Я – бармен, у меня семья, с матерью проблемы… Нет-нет. Я к тому, что зачем мне всё это теперь – про длину платьев и про то, что мужик тот – купец. Типа – «новый русский». Тогдашний. Зачем мне знать, что аристократы его презирают? В гости не зовут. А ему – плевать. Какой-то он такой… Очень мужской мужик… Можно воды?.. Спасибо… Стою, всё вижу, всё знаю и… я, доктор, рассказываю долго. А там, когда я курю, всё сразу происходит. И страшно до ужаса, что эта девчонка сейчас шагнёт, и лошади её растопчут. Я лошадей-то раньше только… ну, там, в Парке Горького, или ещё в этом же роде. Запряжённых, посёдланных, спокойных как чурка, а тут… ну, там… понимаю, что лошадь – это махина. Мощь. Что даже одна лошадь – это сила. А тут табун. Так понимаю, будто всю жизнь на конюшне провёл… Откуда это, доктор?.. Не знаете?.. Да-да, простите. Можно я ещё закурю?.. Благодарю… И вот эта девчонка в коротком платьице уже зажмурилась и вроде как собирается с разбегу врезаться в этот несущийся табун. Но тут её тот купец с другой стороны замечает. Ну, как сказать, «замечает»… Вроде видит, но как будто не видя. Нет, ну бывает же такое, когда чувствуешь чей-то взгляд… И дальше – без паузы – он пересекает этот поток… Как тень. Как будто не здоровый мужик из плоти и крови, а как будто дух… но он из плоти и крови! Так не расскажешь… Я даже не понял, что он сделал. И лошади, лошади, доктор! Они останавливаются, успокаиваются!.. Их чуть раньше что-то напугало, и они понеслись, и тут этот франт, чистый ниндзя… А эта, зажмурившись, уже набралась духу, чтобы, значит, с разбегу… А он её хватает за кулачок и говорит: «Что же вы, мадемуазель Ларионова, хотите папеньку расстроить? А я вот не посмотрю, что вы девица знатная, да как отхожу вас по мягкому месту!» И эта пигалица ему – сущая пигалица, а глаза сверкают, прямо зажарит сейчас: «С кем имею честь?!» – как будто только что не собиралась всяких глупостей… «Простите великодушно, не представился. Дмитрий Георгиевич Югов, прошу любить и жаловать. Даже требую. Идёмте, я вас папеньке с рук на руки сдам. А завтра, в это же время, приходите сюда, к дубу, я вам в альбом напишу». Она давай вырываться, а он её кулачок разжал, крепко так за ладонь взял и в сторону усадьбы поволок. Она подёргалась-подёргалась. И пошла себе спокойно. Вприпрыжку даже. Довольная такая… А лошади по полю разбрелись. Или по лугу?.. Не знаю… Зато знаю, что этот Дмитрий Георгиевич мадемуазели Ларионовой на следующий день в альбом написал… Хотя я стихи вообще-то не очень… А это помню… Вроде как и не стихи, насколько я смыслю, а как бы… Нет, вслух я не могу. Дайте бумагу, напишу…
- – Согласны Вы с тем, что ракурс был выбран не очень удачно?
- – Согласна. Ещё бы!
- – Согласны ли Вы, что был миг равнозначен любому такому же?
- – Да… Хотя, впрочем… Не важно. Согласна!
- – Тогда многоточьем растянем мы миг сей
- и выберем важное самое.
- Точным
- не будет ничто:
- ни созвездие данное,
- ни возраст, ни ракурс,
- ни климат умеренный.
- Ничто, кроме взятого за настоящее,
- нами проверенное,
- Им же сведённое,
- учтённое временем,
- в миг обретённое…
…Вот такое кино, доктор. И главное, что я там всё про них знаю. Здесь с вами – помню. А там – знал… Вокруг ладони того, кто всё про них знает… О, господи! Это тоже оттуда. Я теперь сумасшедший, да?.. Я не хочу!..»
Поступивший седирован.
Предварительный диагноз: острый психоз невыясненной этиологии.
Рекомендовано: обследование психосоматического статуса. Кровь на содержание алкоголя и токсических веществ».
Через пару дней Смолянинов А.В. был выписан с рекомендациями вести здоровый образ жизни. Никакого диагноза ему поставить не удалось. Он сильно боялся, не повторится ли подобное снова. Потому что не то чтобы страшно, но очень уж необычно. Не надо оно ему. Ординатор при выписке дала ему визитку Смирновой Ирины Владимировны, психолога. На тот момент заканчивавшей работу на тему связанности пространства и времени, описанных в рамках теории относительности… Но по психологии. В общем, занимается в том числе изучением одного из внутренних механизмов мозга: превращать информацию, поступающую ежеминутно, последовательно во времени, в пространственный узор мозгового хранилища памяти… Не понятно? Ну, достаточно известно, что человек может буквально в мгновение ока увидеть свою прошлую жизнь… Кто знает, кем вы были в той жизни, может, конюхом… В общем, Смолянинов А.В., никакого острого психоза у вас нет. Хотите – идите к Смирновой. Не хотите – не идите. Мы всех нормальных, испытавших эпизоды спокойной единичной… э-э-э… ненормальности, к ней отправляем.
– Знаете, что забавно? – бармен Смолянинов пил кофе у Ирки на кухне…
После беседы с этой Смирновой действительно полегчало. Она что-то умно говорила про нечаянные и намеренные «пробои» в филогенетических энергопотоках. О перепутанных «проводах» в «щитке». О том, что он просто подошёл к лежащему на земле оголённому проводу без резиновых сапог, а это не каждому приятно… Что дело не в нём, а в месте… Что его могли просто выбрать, чтобы донести… Провода, по которым несётся направленный поток электронов, могут и не знать, что всё это лишь для того, чтобы, например, какая-нибудь дамочка залила в кружке кипятком кофейный порошок. И так далее и так далее. Много чего говорила и, похоже, в основном для себя. Уж кому-кому, а бармену известен подобный жанр: говорить кому-то, но на самом деле для себя. Но это и не важно, что она говорила. Потому что она что-то сделала руками с его головой, и он понял, что больше никогда ему, Смолянинову А.В., ничего подобного непонятного не привидится. Не прислышится. И не принюхается. И слава богу. А то ещё не хватало в дурку загреметь…
– Знаете, что забавно?.. – удивляясь, чему это Смирнова так счастливо улыбается.
– Знаю, – перебила она его, – к вам в ресторан ходила одна девушка. Саша…
– Точно! Блондинка такая, у неё ещё…
– Да, да… Её фамилия Ларионова.
– Да как же это…
– Ходила-ходила и, наконец, дошла.
– Она ещё всё время что-то строчила в блокнот. Только я не пойму…
– Она писала стихи. Это тоже своего рода психоз. Хотите, я вам подарю её последнее стихотворение?
– Последнее?..
– Да. Она умерла. И снова родилась. И опять умерла. И снова родилась. Чтобы умереть. И уже никогда больше не рождаться…
– Если бы меня не направил к вам врач, работающий в дурдоме, я бы подумал, что вы ненормальная, – бармен коротко хохотнул.
– Ну что вы, Антон, я как раз нормальная… Просто то, что я говорю, кажется сложным. Люди боятся этой некажущейся простоты. Вот вам явилась самая что ни на есть обычная картинка: луг, лошади, девушка и мужчина. И что вы сделали? Обратились в приёмное психиатрической лечебницы. И правильно сделали, между прочим, – Ирка хитро прищурилась. – Любой, способный живо чувствовать, уже ненормальный. Потому что эти живые чувства считаются галлюцинациями. А галлюцинации – первый наиглавнейший признак острого психоза в психиатрии. Не пугайтесь. Более вы никогда такого не почувствуете. Даже если окажетесь в «зоне сигнала». Я вам, грубо говоря, «антенну» сняла. Так что никаких зелёных человечков и маленьких чёртиков. Их ведь и не было, не правда ли?
– Нет. Человечков и чёртиков не было. Если задуматься – действительно, простая картинка. Мне и страшно-то не было, если честно. Просто, очень… необычно.
– Вы стихотворение Ларионовой возьмите. На память. Оно простое. У меня много копий. А оригинал хранится не у меня. Он лежит в одной шкатулке с тем самым – про ракурс, что вы написали врачу приёмного. Просто у владельца шкатулки ещё руки не дошли до прочтения ветхих бумажек, доставшихся в наследство от родственницы…
Читать бесплатно другие книги:
