Психоз Соломатина Татьяна

«Им что, всё равно куда ехать, что ли?!»

– На Можайск? – возопила в отчаянии Сашка в ухо бодрой старушке.

– До Гагарина, – старушка снизошла до вменяемого вербального общения. – Если тебе до Можайска – на любую садись, кроме той, что до Кубинки.

– То есть в ту, что до Гагарина, можно?

– Можно.

«Спасибо тебе, о Великая Старушка! Когда я состарюсь, разъезжая в дохлых электричках, как матрос Летучего Голландца, я даю слово быть благосклонной к юным девам в джинсовых комбинезонах и щедро делиться с ними сакральным знанием о Гагаринах, Можайсках, Кубинках, Карибских островах и координатах края земли! Вступая в ряды Великих Летучих Старушек, торжественно клянусь…»

Поезд дёрнулся. Сашка вскочила в тамбур, как ошпаренная, так и не успев додумать слова торжественной клятвы.

В детстве в электричках можно было с удовольствием смотреть в окно, сидя на коленях у деда или папы. Получать от мамы конфету и рисовать пальцем на запотевшем или пыльном – смотря по сезону – стекле рожицы. Нынешние электрички от детских явно отличались. За два часа сквозь вагон прошла нескончаемая череда аккордеонистов; инвалидов; глухонемых торговцев иконами и браслетами; крикливых тёток, торгующих носками, вешалками, шариками и роликами; бубнящих дядек с газетами-кроссвордами-объявлениями; поющих а капелла тонкими заунывными голосами детей с ликами чумазых херувимов и глазами алчных разбойников. Через два часа Сашка очумела от людского потока, измордовала себя бесконечной рифмовкой по свежим мотивам – и чуть не пропустила пункт назначения.

– Бля, какая тёлка! Покатаемся?

Очередные засранцы с пивом.

Сашка ускорила шаг. Внизу, у подножия вокзальных сходней, паслись благословенные таксисты.

– Бородино! – крикнула Сашка в первого же попавшегося. Здоровенного. Пузатого. Пивные любители тёлок слегка отстали вместе со своей патологической гиперсаливацией.[5]

«День. Людно. Ничего страшного. Ты просто не привыкла к такому. Или давно отвыкла. Что одно и то же…»

– Именно в Бородино?

– Ну, на Бородинское поле.

– Оно большое, – таксист особой любезностью не отличался. Хотя за объявленную сумму он явно мог полдня катать Сашку по всем окрестным полям.

– К Спассо-Бородинскому монастырю.

«Будь благословен Интернет!»

– Так бы сразу и сказала!

– Мужик, до свидания! Найду посообразительнее. И повежливее, – Сашка яростно хлопнула дверью старого ржавого «Москвича».

Весь день Сашка бродила пешком. Ни о чём не думая, впервые за долгое-долгое время. Монастырь – один из немногих, если не единственный, созданный как гимн во славу земной любви.

«Она просто хотела молиться там, где погиб её муж. Родовитая дворянка – урождённая Нарышкина! – помещица и прежде великосветская дама Маргарита Михайловна Тучкова всего лишь хотела молиться там, где погиб её муж. «Ни в чём другом отрады не нахожу, как в предприятии соорудить храм на том священном для меня месте, где пал супруг мой…»,[6] но «…рана моя не заживала никогда…».[7] Почему со мной не случается ТАКОЙ любви? Почему?!. Сколько надрывного пафоса, а ещё психолог… «Ну, почему, Василий?!»… Потому что не готова ты стать Игуменьей Марией, «если что». Вот и потому, Санечка…»

Памятники воинам. Берёзовые рощи. Эти места были воистину прекрасны. Ровно до тех пор, пока не настал вечер, и Сашке волей-неволей пришлось снова начать думать. О том, как добраться обратно до электрички. Дороги были почти безлюдны. Редкие проносившиеся мимо машины, доверия не внушали. Сашка добрела до автобусной остановки. Она была пуста. В облезшем расписании автобусов Сашка не разобралась. Она присела на скамеечку, достала пачку сигарет – их оставалось всего лишь две! – и впала в лёгкий ступор.

Тогда ей повезло. Какой-то водила «третьей категории сложности»: усы, очки, кепка – остановился сам. Она ещё успела на последнюю электричку. Ближе к ночи в ней было ещё неуютнее ехать, чем с утра. Запах благословенной земли был отравлен привкусом неприкаянных людей.

«Это, Санечка, гордыня! Люди как люди. Такие же, как ты. Из плоти и крови. Не выдёргивайся! Имей терпение и смирение. Или делай что-нибудь!»

– Сашенька, мы уже приехали!

«А-а-а!!! Кто здесь?!»

Сергей Валентинович обошёл авто, подал даме руку, и… И Сашка оказалась в сосновом лесу.

– Здесь очень недурственная база отдыха. Мало известная…

«…простым смертным из пригородных поездов и жителям села Облянищево…»

…но бурно посещаемая. Я зарезервировал коттедж. Вы наверняка хотите принять душ, всё-таки три часа дороги – это весьма утомительно. А после мы пойдём перекусить. У них отличная кухня.

И кухня, и коттедж действительно были выше всяких похвал.

После ужина, во время которого дядя Серёжа был игрив, как внезапно вспомнивший молодость кастрированный кот, они немного прогулялись по ночному лесу, вернулись в номер, и благостный Сергей Валентинович раскупорил благолепный коньяк. Умело, с явно не сегодня приобретенной сноровкой, наметал на тарелки приобретенную в супермаркете снедь и… включил телевизор.

– Сергей Валентинович, я не хочу есть – мы только что поужинали, – они всё ещё были на «вы». Перейти на «ты» «под шампанское»? Увольте. Сашка всё-таки специалист по глубинной психологии личности, если верить её визиткам.

– Сашенька, это закуска!

– Для закуски вполне хватило бы маслин.

– Вы опять на меня за что-то дуетесь, Сашенька. Но вы – прелесть в любом состоянии. Когда сердитесь, когда язвите, когда дуетесь, когда острите…

«Интересно, если я сейчас громко пукну, это тоже будет «прелестно»? Нет, ну как он тупо уходит от тех вопросов, на которые не хочет отвечать. Прекрасная метода: «Как дела?» – «Да потому что!» Скажи я просто Вове: «Для закуски вполне хватит маслин» – и он бы мне полчаса читал лекцию о сожженной слизистой желудка…»

– Сергей, а зачем нам телевизор?

– Да пусть себе шумит!

«Ну да. Кто бы другого от тебя ждал. «Пусть шумит», блин! Будь ты чуть глупее и вправду не понимай, что этот говорящий ящик с картинками меня раздражает, ты бы тут же предложил его выключить. Но нет! Всё будет по-твоему, не правда ли? Не мытьём, так катаньем. «Как мило». Неужели ты думаешь, что и я, в свою очередь, хоть чего-нибудь не понимаю? Ладно. Кто девушку ужинает – тому и телевизор в руки. Валяй, Емеля, твоя неделя!»

– Сашенька…

– Да, Сергей Валентинович?

– Мы можем наконец-то выпить на брудершафт и перейти на «ты»?

– Конечно.

Он налил полные пузатые бокалы.

«До сего момента, любезный друг, ты был умерен в спиртном. Ну что ж, всё понятно – работа, руль, ресторан. И вот, наконец, блаженный заслуженный островок отрыва от реальности. Welcome!»

Чокнуться. Сплести руки. Опрокинуть. Родительский чмок.

– Санечка, ты очень хороша!

– Ты тоже весьма недурён, Серёж.

«Как неровно покрытый патиной, слегка перекошенный бронзовый подсвечник в псевдоантикварной лавке. Если в текущем расходном отделении портмоне есть ещё и сумма, эквивалентная «цене безразличия», – такой с удовольствием купишь. Для интерьера. Но не тот, на который, не успев задуматься, ухнешь отложенное за подкладку на последний кусок хлеба. Потому что жить без него не сможешь…»

Когда красивый здоровый мужик всю ночь говорит, не затыкаясь, выпивая стакан за стаканом – это утомительно. В какой-то момент Сашка перебралась к нему на колени и уснула. А он всё продолжал разговаривать. Не то сам с собой, не то с телевизором…

Сашка провела прекрасный день. Понежилась в ванной, сходила в ресторан позавтракать. Выпила вкусный обжигающий кофе с коньяком под сигаретку на веранде заведения – и в блаженном одиночестве окунулась в утреннюю свежесть соснового бора.

К обеду дядя Серёжа изволили проснуться.

День был проведен мило, «по-семейному». Откушать. Прогуляться. Сфотографироваться. Выпить. Поговорить. Вечером даже была попытка совокупления. Но у Сергея Валентиновича Боровикова с этим делом было как-то не очень. Кто бы мог подумать, что у такого здоровенного, интересного, вполне ещё молодого дядьки окажется такой скромный размер и совсем уж захудалая функция.

– Это весь? – ляпнула не в меру захмелевшая Сашка и брезгливо помяла пальчиками то, что в заборной лексике обычно изображается огромными буквами. Эх, реклама – двигатель регресса. – Не, ну резерв ещё есть, постарайся!

Дядя Серёжа сорвался с постели и…

«Вот! Сейчас-то уж он не сможет промолчать. Выпивший. Оскорблённый в лучших чувствах (к собственным органам) мужчина должен непременно закатить: а) скандал; б) истерику; в) что-нибудь. Давай, бес! Мне скучно без развязной сексуальной оргии. Так развесели меня хоть чем-нибудь!»

…и умчался в ванную.

Сашка надела пижаму и переместилась на диванчик в гостиную. Налила себе виски на треть, закурила и выставила перед дверью ванной комнаты один из арсенала своих «фирменных» взглядов: смесь презрения с недоумением и превосходства с кокетливым лукавством.

Минут через десять он вышел. Нежно потрепал Сашку по голове. Елейно поцеловал в губки. И на руках отнёс в постель.

«Бил беса ногами, в ускоренном режиме глотая таблетки!»

Добрые фармацевты давно уже всё придумали для крупных бесов среднего возраста.

– Надеюсь, у тебя нет ишемических изменений миокарда? – уточнила Сашка, довольно потягиваясь спустя некоторое – всё равно недолгое – время. – Потому что, если что, я совершенно не знаю, что делать и куда бежать.

– Санечка, ты невообразимая дрянь, – проворковал дядя Серёжа.

– Знаешь, жаль, что добрые аптекари-промышленники придумали средство только для «восстания». Таким, как ты, надо бы ещё и для контроля за извержением. Потому что ты не знал, что я пью таблетки. Но кончил туда, куда кончил. И, к слову, немного раньше, чем было нужно мне. Женщины этого не любят. Полагаю, тебе отлично известен этот факт – всё-таки тебе не «шешнадцать» и я не первая, поди. И у тебя, как я помню из твоего полуночного трёпа, восемнадцатилетний сын. И теперь ты хочешь маленькую красивую девочку от стройной образованной блондинки. Ты так много всего говорил, но так ничего толком и не догадался спросить… О, не волнуйся! У тебя такое выражение лица сейчас, ты бы видел! Ты же старый иезуит. Ты очень много говорил, но, уверяю тебя, не сказал ничего лишнего. И совсем ничего важного. Конечно, у тебя сын. У мужчины твоего возраста просто обязаны быть дети.

Уикенд всё-таки состоялся. Сашка нагулялась, нарезвилась и наязвилась вдоволь. В воскресенье они вернулись. Всю дорогу от соснового бора двухсоткилометровой дальности до самого мегаполиса они молчали. Есть особенное отвратное послевкусие у такого рода «отдыха». Горечь пустоты. И радость от этой горечи. И любовь к этой горечи. И… Пожалею себя, пожалею…

Сергей Валентинович подвёз её к дому. Сашка попросила остановиться за углом и не провожать до квартиры. Он настаивал на звонке ему на мобильный, сразу после того, как она закроет за собой дверь изнутри.

«Как все мы всё молчаливо понимаем. И как всех нас это паскудство устраивает…»

Зато в понедельник вечером появился просто Вова в хорошем настроении. И Сашка наверстала своё. Странно, но она даже по нему соскучилась. И что ещё более странно – он предупредил её, что заедет.

«Неужели ничего не знает? С его-то паранойей… Вроде, нет… Чёрт его знает. Он же только в мирной жизни психопат. Если вдруг почувствовал себя на войне – всё, жди беды. Он будет кроток, смирен и хитёр. Он начнёт кропотливо подготавливать операцию, содрав с себя на время всё человеческое: любые чувства, любые эмоции. Включая ревность. Если он уже на войне – он машина, а не человек… Зато у него стоит!.. Дура ты, Санечка!»

Владимир Викторович на той неделе более не появился. Сергей Валентинович заезжал за Сашкой каждый вечер – вторник, среда, четверг – точно к окончанию рабочего дня. Ресторан, прогулка, художественный свист, доставка к дому. Никаких докучливых разговоров. Приятное времяпрепровождение.

«Ну что ж… Как минимум, я экономлю не только на ужинах!»

В пятницу Боровиков позвонил и голосом, исполненным отчаяния, провещал:

– Санечка, я задерживаюсь на работе.

– Я как-нибудь переживу, – усмехнулась Сашка в трубку.

– Возможно, этого не переживу я, моя ехидная прелесть. Поэтому бери такси и приезжай ко мне в контору. Я уже заказал ужин с доставкой. Ты ничего не имеешь против японской кухни?.. Санечка? Почему ты молчишь?

– Извини, я просто улыбаюсь.

– Чему?

– Твоему приглашению. Это так трогательно. И ещё немного – японской кухне. С ней у меня связаны некоторые улыбчивые воспоминания.

– Приезжай скорее. Мы с бухгалтером ещё немного поработаем, а потом сходим с тобой в театр. Уже без бухгалтера, разумеется. Ты любишь оперу?

– Люблю. После японской кухни опера – моё любимое блюдо. Особенно теперь, когда у меня нет зубов мудрости, – Сашка уже вовсю хихикала.

– Крошка, несмотря на классическое математическое высочайшее образование, мне никогда не постичь логики изменчивости твоих словосочетаний и построений, но ты прелесть, и этого мне более чем достаточно.

– Это потому, дорогой Ватсон, – проскрипела Сашка, – что я сообщаю вам сразу результат, опуская ход моих рассуждений!

– Приезжай, детка.

– Как только ты соизволишь положить трубку.

– Будешь подъезжать – позвони. Я встречу.

Встретил. Расплатился с таксистом.

Контора у дяди Серёжи была солидная. Кабинет – помпезный. (У просто Вовы в головной ресторации всё было куда как скромнее – скорее командирский штаб, чем апартаменты владельца). Дубовый резной стол. Огромное претенциозное кресло. Гибрид кожаной роскоши и пластмассовой рациональности. Вечный памятник корпоративной безвкусице. Книжные шкафы – родные братья того, платяного, из Вовиной квартирки. На стене – копия Микеланджело. Фрагмент.

– Ух ты! Любишь этот сюжет? – Сашка подошла к картине поближе. – Могли бы и кракелюр изобразить для солидности, благо нынешние технологии позволяют.

– Эти руки? Да, неплохи. Оформитель повесил. Мне кажется, она соответствует роду моей деятельности. Connecting people, все дела. А что такое кракелюр?

– Ты серьёзно?

– Что именно?

– Про руки.

– Ну, это же руки?..

– Это фрагмент фрески Микеланджело «Сотворение Адама». Слыхал о таком? Это очень давно было. Буквально на пятый день после начала. Фреска же написана гораздо позже – около 1511 года и является четвёртой из девяти центральных композиций потолка Сикстинской капеллы, посвящённых девяти сюжетам книги Бытия. «Вначале сотворил Бог небо и землю». Ассоциации есть?.. Именно так начинается книга Бытия. Так вот, «Сотворение Адама» – одна из самых сильных композиций росписи Сикстинской капеллы. Тебе интересно, что там ещё, кроме «ампутированных» оформителями рук?

– Конечно, интересно. Особенно теперь, когда ты, детка, выставила меня полным идиотом. И на сей раз – совершенно заслуженно, – он наконец-то смотрел на Сашку с уважением, а не с дебильным умилением или затаённым гневом.

– А в референты возьмёшь? На визитке можно написать: «Александра Ларионова – стройная образованная блондинка. Сексуально-интеллектуальные услуги. Дорого».

– Возьму. Рассказывай.

– Ах, да… Ну, так вот. Кроме рук там ещё в бесконечном пространстве парит Бог-Отец, окружённый бескрылыми ангелами, держащими реющую красную тунику. Рука Бога-Отца протянута навстречу руке Адама. И почти касается её, как ты отчётливо можешь видеть на своей картине неизвестного художника, названной тобою «Руки». Лежащее на скале тело Адама постепенно приходит в движение, пробуждается… Гений художника настолько велик, что даже в статике, коей является любая картина, это движение можно ощутить. Адам пробуждается к жизни. До сих пор он был всего лишь куклой. Чуркой. Буратино. И тут твой неизвестный художник прав: этот обоюдный жест – кульминация всей композиции. Рука Бога-Отца сотворяет уже не тело, но душу. Точнее – дух. А рука Адама – воспринимает этот божественный импульс. Всё его тело впитывает божественную энергию, поверь на слово. Тем, что их руки не соприкасаются, художник хотел подчеркнуть невозможность соединения божественного и человеческого. Ну, так, во всяком случае, считают искусствоведы. Что на этот счёт полагал сам Микеланджело, нам не дано знать. Лично мне приятнее думать, что Микеланджело, как и я, ощущал, что для энергий вроде божественной непосредственный тактильный контакт вовсе ни к чему. И под Богом-Отцом имел в виду вовсе не мощного старика, изящно парящего в воздухе, а именно гигантскую, неизмеримую творческую энергию. Адам же – всего лишь человек. Сильный и красивый. Каким и написан. На фреске на самом деле Микеланджело изобразил вовсе не сотворение «костюма» человека, ремесло за кадром, а именно тот момент, когда Адам получает душу. Страстное искание духа. Неутомимую жажду познания. Пятый элемент. Архетипическое бессознательное содержимое. Вселенский код, многоголосье «Я». Называй как угодно. Но это именно то, что и есть сотворение человека. А ты – «руки»…

– Санечка, я восхищён!

– Перестань кадить фимиам. Я просто хорошо образованная блондинка. Культурная. И потому считаю, если уж что-то вешаешь на стену, изволь поинтересоваться. Интернет к твоим услугам, если альбомы репродукций для тебя дороги или тяжелы.

«Чего разозлилась на мужика? Он зрелый технарь-бизнесмен, а не перезрелая девочка за тридцать, не знающая, чего ей хочется. То ли мужика, то ли мороженого…»

Кожаный диван. Стеклянный журнальный столик на чудовищно изогнутых бронзовых ножках. Ещё кресла.

«Дети дивана. Гордость родителя: близнецы!»

– Садись, лапочка.

– Серёжа, я всё жду, когда же ты назовёшь меня пупсиком, а?.. Ну, прости-прости. Мне нравится. Куда садиться? На этого монстра? Я боюсь кожаных диванов. У меня от ужаса, что сейчас я пошевелюсь, и раздастся неприличный звук, начинает потеть седалище. От этого я ещё больше начинаю нервничать. И – соответственно – ещё больше потеть. Так что на кожаных диванах подо мною очень быстро образуется лужа. И я боюсь, что если когда-нибудь я просижу на кожаном диване слишком долго, то умру от обезвоживания.

Он, как всегда, улыбнулся, достал из дивана плед и постелил.

– Так не страшно?

На столе зазвонил телефон.

– Да, Наталья Петровна, сейчас подойду, без меня ничего никуда не вбивайте и тем более не вписывайте.

– Ты не оставишь меня одну в этом кабинете? Ты же поешь со мной? Вдруг ты уйдёшь и не вернёшься? А я так и буду сидеть в этом ужасном помещении и бояться, думая, что более во вселенной ничего и никого не осталось. От Бога и человека – только культи рук. Я могу сойти с ума. Запросто.

– Идём со мной, я покажу тебе своё хозяйство. Чтобы, если станет страшно, ты могла прибежать ко мне, и я тебя успокою.

Комнатки менеджеров, финансовых директоров, сервисных инженеров, информации и логистики были куда более скромными, чем логово собственника, но тоже весьма и весьма дорого обставленными.

– А чем ты занимаешься? Что за IT-технологии такие? Нет, ну я понимаю, что это information technology, и что они нынче в каждом доме. А поконкретнее?

– Поконкретнее? Конкретно ЮНЕСКО приняло следующее определение: информационные технологии – это комплекс взаимосвязанных научных, технологических, а также инженерных дисциплин, изучающих методы эффективной организации труда людей, занятых обработкой и хранением информации; вычислительную технику и методы организации и взаимодействия с людьми и производственным оборудованием, их практические приложения, а также связанные со всем этим социальные, экономические и культурные проблемы, – он был явно горд собой.

«Ага. Микеланджело за «козла» ответил!»

– Серёжа!

– Что, детка?

– Чем конкретно – конкретно! – ты, занимаешься?!

– Я? Всем понемногу. Но более всего прочего – мультимедийными системами. Во всех их аспектах. Как аппаратных, так и программных. Как линейных, так и нелинейных. Как…

– Сформулирую вопрос иначе! – перебила его Сашка. – Какой последний тендер ты выиграл? Ответь коротким предложением, содержащим не очень длинные слова и отражающим все грани сути.

– На поставку и установку оборудования для голосования в Думу, – невинно захлопал длинными ресницами Сергей Валентинович. Он явно наслаждался произведенным эффектом.

«Наверняка именно сейчас у него полноценная эрекция!»

– А вот, Сашенька, и бухгалтерия. Знакомься – это Наталья Петровна, мой главный бухгалтер. – Женщина средних лет, среднего веса, среднего роста и весьма посредственно одетая нейтрально-вежливо кивнула Сашке. Та точно так же кивнула в ответ. – Нам с Натальей Петровной надо ещё немного поработать. Я сейчас вернусь, Наташа.

Он проводил Сашку обратно в свой кабинет, любезно расставил перед ней коробочки, баночки и прочие судки и удалился, как всегда – на мягких лапах, как обычно – сладко – напутствовав «не стесняться, если что»…

«Непробиваемая клиника. Богатый мужик. Явно женат. Бухгалтер с лицом робота. Ну, это у бухгалтеров такое профессиональное заболевание: маска робота. Вместо головы – программа 1С, вместо сердца – арифмометр, вместо чувств – мохеровая кепка. Смешно, но в нашей конторе такая же бухгалтер. И тоже запирается с главарём, а как же! Подумала, небось, эта Наталья Петровна что-то вроде: «Совсем шеф на старости лет с катушек слетел, блядей на работу таскает!» Зачем я ему? Зачем ему вообще стройная образованная блондинка? Какие там, к чёрту, отношения, с его-то «девайсом»? Поговорить? Подарков не дарит, где живёт – в известность не ставит… Так какого чёрта? А ты – тоже хороша! Это именно тебе надо спросить у себя: «Какого чёрта?!» Ладно, хорош размышлять. Лучше ешь. Пока дают. Экономь на ужине, детка!.. Буэ!»

Сашка отодвинула от себя разнообразные контейнеры с японским месивом. Нет уж, спасибо. Этим она сыта по горло. Хорошо, хоть саке догадался заказать. Заботливый, блин! Ещё тёплое… Вот и прекрасно. Выпить и закурить.

Сашка встала и прошлась по кабинету в поисках пепельницы. Даже в берлоге нетерпимого к курению владельца собственной компании должна быть пепельница – на случай, если инвестор или партнёр захотят подымить. За деньги терпят всё – сквозной закон этого информационно-технологического финансового бытия.

Пепельница обнаружилась в нижнем ящике стола. Сашка присела в кресло и, пошевелив мышью, оживила экран дяди Серёжиного лэптопа.

«О, нет! Ты не будешь стесняться, если что! Не переживай!.. Где надо искать интересное, если ты не конкурент и не аудитор? Вот именно. В папках типа «Фотографии», «Всякая фигня» и тому подобных…»

И такие на дисках Сергея Валентиновича Боровикова были. Например: «День рождения тёщи». Или «Регата». А также «Охота», «Цермат» и… «Санечка». На дне рождения тёщи всё было чинно-благородно. Сашка не смогла определить, кто из этих обычных постсовковых тёток ему жена, а кто – тёща. Объятия были обнаружены только одни – с сыном. Крепкие отцовские объятия. В папке «Регата» преобладали лики суровых мужиков плюс пара тёток окончательно бальзаковского возраста. Всё прилично – никаких поцелуев и прочих телесных контактов с представительницами противоположного пола. Цермат – весь белый и на лыжах. С сыном. В папке «Санечка» была только Санечка в закатном сосновом бору на исходе лета.

Но всё равно стало противно.

Такова особенность женской натуры. Всё понимаешь, всё предугадываешь, но когда уже точно знаешь – всегда противно.

Первоначально Юнг развивал гипотезу, согласно которой мышление превалировало над чувством у мужчин, а чувство имело более высокий приоритет по сравнению с мышлением среди женщин. Впоследствии швейцарец, сумевший забаламутить мозг чуть не всему цивилизованно-образованному населению планеты, от этой гипотезы отказался…

«А зря! Чувство у женщины – это такой приоритет, что приоритетней не бывает. Особенно, если это чувство гадливости…»

– О, Санечка, я смотрю, ты сама разыскала пепельницу. Прости, я забыл… Ты не скучаешь, детка?

– Скучаю.

– Изящно… Фотографии нашла? Ой, смотри, я тебе расскажу: вот это Женька, мы как раз тогда принимали его в яхт-клуб. У нас весьма забавный ритуал, тебе понравится…

Сергей Валентинович стал кликать, меняя изображения. Рассказывая про Женьку, про Вальку и про Мишку. И про яхт-клуб и Альпы. Спустя пару минут он легко приподнял Сашку, шлёпнулся в кресло, усадил её к себе на колени и продолжил слайд-шоу, как ни в чём не бывало. Ни раскрыв, разумеется, папки «День рождения тёщи».

«Ну, не идиот же он? Не-е-ет! Он – нет. Ты – да! Ты, Санечка, – идиот. Даже просто Вова, закативший страшный скандал, когда ты раскопала в одной из гардеробных фото его первой и единственной бывшей жены, был куда более похож на человека и мужчину, чем Сергей Валентинович. Тогда тебе хотя бы хотелось чем-нибудь в него запустить. А сейчас хочется просто помыться. Уж это-то ты можешь себе позволить!»

Сашка не задала Сергею Валентиновичу ни единого вопроса. Сказалась больной, и не пошла с ним в оперу. В неизбежно наступившую субботу он снова повёз её за город. На сей раз гораздо ближе – и уже в свой собственный особняк.

[– Ирка, ну ладно, меня ты не видишь, мне ты не гадаешь… Но на них-то – можно?

– Не можно!

– Ирочка, ну почему-у-у?… Я хочу знать!

– Что знать? Что это не твои мужики? Ты это и так знаешь.

– Возможно, со временем я могла бы приспособиться к одному из них…

– Ты? Приспособиться? Никогда!

– Не программируй меня.

– В этом нет никакой нужды – ты и без меня отлично запрограммирована ещё от сотворения мира твоего. Так, что даже сама себя никогда не сможешь перепрограммировать.

– Ирка, ну что мне делать?

– Получать удовольствие.

– От чего?

– От чего угодно. Сама мне рассказывала, какой у этого твоего лося-импотента прекрасный камин и отличная сауна.

– Это да. В доме у Пятиугольникова камина нет вообще, а сауна – электрическая. Гадость! Он ужасно боится огня. Навязчивая идея горения. Сгорания. Будь я чуть проще паровоза…

– Ну, то есть чуть посложнее Фрейда!

– Ага! Я бы сказала, что это проекция не то боевого прошлого, не то болевого анамнеза, не то страх адовых мук. В дяде Серёже, слава богу, ничего такого нет, поэтому камин и хорошо пахнущая сауна были воистину наслаждением. То есть наоборот: сперва сауна, потом – камин. Никаких фотографий жён на стенах – бывших ли, текущих ли… Сын где-то на столе в кабинете. Прекрасный, не так давно отстроенный особняк. Книг, жаль, немного. И те всё больше – узкоспециальные, сплошная тарабарщина. Поэтому я выучила новый кофе. Слушай: «Единственный в мире выдержанный кофе. Собранный урожай выдерживается в известняковых пещерах острова Ява более трёх лет. За это время зелёные зёрна превращаются в зеленовато-коричневые и приобретают полноту, богатство и насыщенность вкуса. Заметны тона пряных плодов, букет раскрывается постепенно, поэтому пить его рекомендуется медленно». Чуешь, какая крутизна? Никаких тебе просто Вовиных «пеночек»!

– Ну, вот и хомутай своего крутого дядю Серёжу. Всё нормальнее, чем с просто Вовой.

– Ирка, что я, с моей повышенной сексуальностью, буду делать с дядей Серёжей? Не говоря уже о том, что господина Боровикова в моей жизни то густо, то пусто. «Ах, я должен съездить с сыном в Испанию! Пока он хочет, чтобы я с ним ездил, – я буду с ним ездить!» Девятнадцатый год «мальчику». И дяде Серёже абсолютно плевать, что со мной, пока он в Испании. Ирка, я ненавижу детей! И мужиков. Таких вот, как Боровиков. То я – цитирую: «детка», то ему на меня с высокой колокольни своим вялым органом помахать, потому что я – снова цитирую: «взрослая женщина».

– Миллионы женщин живут с импотентами – и ничего. Вибратор тебе, наконец, подарю! Ты маленькая непримиримая собственница. И твой Боровиков, и твой Пятиугольников отлично это понимают. Потому что они – кто угодно, но вовсе не дураки. Подлецы? В некотором смысле да. Манипуляторы? Преотличные! Каждый на свой лад. И они оба хотят «заточить» тебя под себя. Во всех смыслах этого слова. И чувствуют, что не справятся. Но тянет… И они снова возвращаются. Может, и не летает ни в какую Испанию дядя Серёжа с сыном. А сидит в углу и хлещет горькую, думая, как бы тебя переиначить.

– Тебе бы только посмеяться, Смирнова, и лапши на уши бедной Сашеньке навешать!

– Нет, давай вместе возрыдаем. Всё! Не морочь мне голову. Ты и так стала очень редко заходить в гости. Есть куда более интересные темы для болтовни, чем твои блуждания в двух мужиках, и уж тем более – парапсихологический трёп на эту тему! «С бабами о работе!» Заведи себе третьего. Да хоть ещё пятерых. И сразу станет легче!

– Ладно! Ну, хоть от бытового пьянства меня вылечи. А то останусь одна-одинёшенька, не смогу покупать себе дорогущий вискарь и брендовую водку, перейду на тройной одеколон! Цирроз печени, распад личности, неизбежный кондовый delirium tremens[8] и всё, привет!

– Бытовое пьянство не болезнь, а вредная привычка. Но ты не бойся, когда останешься одна-одинёшенька, мы с тобой найдём в поле или в лесу скелет лошади… Вот ты ржёшь, а нам надо будет собрать траву, которая выросла из переносицы черепа… Чьего-чьего… Лошади! Настоять её… Траву, в смысле. И пить. И навсегда получишь непреодолимое отвращение к выпивке.

– Да… Сложная задачка. Скелет лошади в поле. Трава, выросшая из переносицы… Впрочем, мне гораздо проще найти скелет лошади, чем своего живого мужчину.

– Сашка, не грусти, пожалуйста! Я приготовила твои любимые котлеты по-киевски. И пока ты ещё не отправилась на поиски скелета, мы можем выпить ледяной водки. Прости, я и правда ничем, кроме этого, не могу тебе помочь…]

– Где ты шлялась все выходные?

– Вова, я уезжала в командировку.

– А позвонить было сложно?

– Ты сердишься, когда я тебе звоню.

– Когда ты не звонишь мне, я сержусь ещё больше.

– Слушай, мне всё это надоело. Я подыщу себе квартиру и съеду. Может, тебя эта нервотрёпка и бодрит, но мне она радости не доставляет. Я застоялась. Мне дурно.

– Не торопись. Пройдёт. У тебя уже такое было.

«У Пятиугольникова всплеск нежности – это не к добру…»

– Хорошо, Вова. Я съеду не торопясь… Но куда раньше смерти одного из нас. Надеюсь…

– Не болтай чепухи, ты же умница!

– Знаю. Стройная образованная блондинка…

Седьмая глава

Странно и причудливо с некоторых пор строятся города.

Сначала панельные девятиэтажки семидесятых одиноко торчат посреди поля напротив деревенской околицы. Затем суета «благоустройства» и синдром «транспортных артерий» уничтожают последние крестьянские «артефакты». За исключением, разве что, яблоневых садов и естественных водоёмов. Первые со временем быстро дичают, вторые – примеряют на берега бетонные саркофаги. Там, где «плит не хватило», остаются вполне так себе места для захода в воду. Местные считают смесь мелкого щебня и некондиционной глины «песком». Загорают и купаются «по-настоящему». С подстилками, купальниками и карапузами в панамках, с ведёрками и лопатками. Пока мамы с папами пьют пиво, решают кроссворды и читают детективный фастфуд, детки лепят ведёрками из крупнодисперсной пыли куличики и от души колошматят друг друга чем попало.

А «ресторан на сваях в луже» – на самом деле весьма приятное заведение. «Пляжники» туда не ходят никогда. Зачем? По дороге домой – супермаркет, а жена дома приготовит.

«Правильно, конечно. Экономно. Но у тебя-то нет жены!»

Сашка пребывала в отличном расположении духа после кладбищенских трудов. Она заказала себе жареный морской язык, паровую осетрину, креветки в кляре и…

«Ты же лопнешь, Санечка!»

…и всё-таки греческий салат.

Ресторан был построен явно каким-то выходцем с морских берегов. Скорее всего – Черноморских.

«Крым? Одесса? Рыбный ресторан на окраине Москвы… Только Балаклавских котов не хватает для завершения пейзажа…»

Ресторан действительно был преимущественно с рыбной кухней. Сашка любила здешнего судака с рисом под чесночным соусом. А шашлык из сёмги с овощами на гриле иногда примирял её с текущей безвкусицей бытия. И даже мидии тут были похожи на мидии, а не на размороженную ветхую тряпочку.

Она уселась за свой любимый столик «у иллюминатора», в зале, стилизованном под кают-компанию. На «палубе» сегодня неуютно: всё ещё утомительное августовское солнце. Да и ветер некстати поднялся. А значит, в тарелке будет пыль с того самого «пляжа», а в ушах – треск «из того же материала».

[– Элка, бля! Чё ты паришься! Ты этой суке скажи… Лёнечка, отдай Васечке его совочек… Не реви, скотина! У тебя есть ведёрко! Заткнись, я тебе говорю!.. Так ты ей скажи, что ещё раз к твоему Вадику заедет!..]

«Почему владелец не прогорает?.. А может, просто братва «чисто для себя» на этот оазис скинулась? Это сейчас модно. Тебе-то какая разница! Вкусно, грустно, пусто и недёшево. Что ещё надо?»

Хотя сегодня в «кают-компании» был ещё посетитель. Мужчина с глазами бездомной побитой собаки: тоска-злоба-трусость. Так не подходящими к его одежде, часам, телефону и всему тому, что они таскают с собой и на себе в режиме on-line для подтверждения статуса.

«Этот ещё ничего, «в антураже». Не то, что пара «простых рабочих парней», как-то раз зашедших с «пивными тёлками» – заказали на грошик, а нашумели на крепкий советский стольник. Девчушки сперва всё фыркали, как бездомные кошки, впервые причащённые коридору приличной квартиры, а уж потом «расколбасились» так, что на хозяйский диван нагадили… Надо спиной к этому кадру усесться, чтобы безо всяких… Эх, нигде нет покоя бедной барышне-крестьянке… Хотя чего ты дёргаешься?»

Сашка расслабилась. С удовольствием отобедала. Под сто грамм отличного спиртного. Заказала себе кофе по-ирландски. Любовно погладила молчаливый телефон и…

– Девушка, вы позволите составить вам компанию? Я не хотел вам мешать, пока вы ели, но вы уже пьёте кофе, и… я вас сильно не напрягу. Мне просто не хочется пить кофе в одиночестве. Зато хочется побеседовать с кем-то, простите, тёплым и живым.

– А мне в последнее время, напротив, не хочется беседовать ни с кем. Ни с тёплым. Ни с живым. Поэтому я по ночам… Впрочем – это неважно. Так вы хотите иллюзию беседы? – Сашка всё ещё была в благостном расположении духа.

– Пусть иллюзию. Я согласен на иллюзию.

– Но мне-то это зачем? Мне не нужны иллюзии. Предложите что-то более значимое.

– Я оплачу ваш счёт. В качестве компенсации.

– Х-м… Вы оплатите мой счёт и взамен ничего не захотите, кроме иллюзии тёплой живой беседы, пока я допиваю свой кофе?

Страницы: «« « 4567891011 » »»