Краем глаза Кунц Дин

В июне купил пистолет.

Не для того, чтобы кого-то убить.

Наоборот, он намеревался прожить остаток 1965 года без единого убийства. Стрельбе в сентябре предстояло стать печальным, достойным сожаления, неприятным событием, но необходимым и досконально просчитанным с.тем, чтобы свести урон к минимуму.

Но до этого, в начале июля, он прекратил занятия французским. Не язык — кошмар. Трудное произношение. Нелепая структура предложений. И потом, ни одна из симпатичных женщин, с которыми он встречался, не говорила по-французски, и их абсолютно не интересовало, знает ли он этот язык.

В августе в нём проснулся интерес к медитации. Начал он с медитации сосредоточения, той её разновидности, которая включала в себя визуализацию: человек закрывал глаза и мысленно представлял себе некий объект, очищая рассудок от всего остального.

Его инструктор, Боб Чикейн, который приходил дважды в неделю, рекомендовал ему в качестве объекта медитации представлять себе идеальный фрукт. Яблоко, гроздь винограда, апельсин, что-то ещё.

Младшему эта рекомендация на пользу не пошла. Почему-то, когда он, закрыв глаза, пытался сосредоточиться на образе фрукта, яблока, персика, банана, в голову начинали лезть мысли о сексе. Он возбуждался, и ни о каком очищении рассудка не могло быть и речи.

В конце концов он нашёл подходящий объект: «затравкой» стал образ кегли для боулинга. Гладкий, элегантный предмет, который наводил на мысли о вечном, а не дразнил либидо.

Во вторник вечером, 7 сентября, проведя полчаса в позе лотоса, не думая ни о чём другом, кроме кегли, белой, с двумя круговыми чёрными полосками на горлышке и номером один на головке, Младший лёг спать в одиннадцать часов, поставив будильник на три часа ночи, когда он собирался выстрелить в себя.

Спал крепко, проснулся отдохнувшим, откинул одеяло.

На ночном столике его дожидались стакан с водой, стоявший на картонном кружке, на какие в барах обычно ставят кружки с пивом, и аптечный пузырёк с несколькими капсулами сильного болеутоляющего средства.

Работая в диспансере лечебной физкультуры, Младший украл несколько рецептов, в том числе и на этот анальгетик. Какие-то продал, по этому получил лекарство.

Он проглотил одну капсулу, запил её водой. Поставил пузырёк на ночной столик.

Какое-то время, сидя на кровати, читал любимые, помеченные карандашом абзацы из книги Зедда «Весь мир — это ты». В книге убедительно доказывалось, что эгоизм — наиболее понятная, высоконравственная, рациональная и смелая из всех человеческих мотиваций.

Болеутоляющее не содержало морфинов, поэтому не вызывало сонливости и притупления чувств. Однако он точно знал, что сорока минут вполне хватило для того, чтобы лекарство всосалось в кровь и начало действовать, а потому отложил книгу.

Заряженный пистолет тоже лежал на ночном столике.

Босиком, в синей шёлковой пижаме, он прошёлся по комнатам, зажигая лампы.

На кухне достал из ящика чистое посудное полотенце, подошёл к столику с гранитным верхом, на котором стоял телефон, сел. Обычно он сидел за этим столиком с ручкой в руке, составляя список покупок. На этот раз ручку заменил пистолет двадцать второго калибра.

Мысленно повторив то, что он хотел сказать, взвинтив себя, он набрал номер экстренного вызова УПСФ.

Услышав голос полицейского оператора, завопил: «Меня застрелили! Господи! Застрелили! Помогите мне, «Скорую», о-о-о-о-дерьмо! Быстрее!»

Оператор попыталась успокоить его, но он продолжал истерично вопить. А между ахами и вскриками от воображаемой боли дрожащим голосом продиктовал имя, фамилию, адрес и номер телефона.

Она просила его оставаться на связи, продолжать говорить с ней, но Младший положил трубку.

Наклонился вниз, держа пистолет обеими руками.

Прошло десять, двадцать, почти тридцать секунд, когда зазвонил телефон.

На третьем звонке Младший отстрелил себе большой палец на левой ноге.

Bay!

Выстрел прозвучал громче, а боль была не столь острой, как он ожидал. Бум-бум-бум, эхо выстрела заметалось между стенами и высоким потолком.

Он выронил пистолет. На седьмом звонке схватил телефонную трубку.

В полной уверенности, что звонит полицейский оператор, Младший орал как резаный, в надежде, что крики его звучат естественно, ибо возможности отрепетировать их у него не было. А потом, несмотря на анальгетик, боль так усилилась, что крики действительно стали естественными.

Отчаянно всхлипывая, он бросил телефонную трубку и схватился за посудное полотенце. Обвязал им култышку, чтобы сжатием остановить кровотечение.

Отстреленный большой палец лежал чуть в стороне, на белых плитках пола. Поблёскивающий ноготь торчал вверх, казалось, что пол — это снег, и палец — единственная оставшаяся снаружи часть погребённого под ним тела.

Он чувствовал, что может упасть в обморок.

Прожив более двадцати трёх лет, он не обращал на большой палец левой ноги никакого внимания, воспринимал его как должное, относился к нему с крайним пренебрежением. Теперь же, лишившись пальца, Младший думал о том, что палец этот — такая же важная часть его тела, как нос или глаз.

Темнота надвигалась со всех сторон, суживая поле зрения.

Голова кружилась, он наклонился вперёд, вывалился из стула на пол.

Полотенце по-прежнему стягивало ступню, но краснело на глазах.

Он не позволил себе отключиться, не мог позволить.

«Последствия не имеют ровно никакого значения, — напомнил он себе. — Движение — все. Забудь о монахинях, размазанных по рельсам, оставайся с несущимся поездом. Двигайся и смотри вперёд, всегда только вперёд».

Ранее эта философия всегда срабатывала, но забыть о последствиях оказалось куда как труднее, если последствия эти — твой собственный бедный, несчастный, отстреленный палец. Игнорировать свой собственный бедный, несчастный, отстреленный палец несравненно сложнее, чем размазанных по рельсам монахинь.

На грани обморока, Младший приказал себе сосредоточиться на будущем, жить в будущем, освободиться от бесполезного прошлого и трудного настоящего, но не смог перенестись в будущее без боли.

Он подумал, что слышит шаги «Индустриальной женщины». Сначала в гостиной. Потом в холле. Приближающиеся шаги.

Не в силах задержать дыхание или положить конец всхлипываниям, Младший не мог понять, реальные эти шаги или воображаемые. Знал, что должны быть воображаемыми, но чувствовал, что они — реальные.

В испуге разворачивался на полу, пока не оказался лицом к двери. Сквозь слезы пытался разглядеть, как из холла появится франкенштейновская тень, а потом и само существо, поблёскивая зубами-вилками, с торчащими вперёд сосками-штопорами.

Зазвонил дверной звонок.

Полиция. Глупая полиция. Чего звонить, если они знают, что его подстрелили. Звонить, когда он лежит, совершенно беспомощный, когда «Индустриальная женщина» крадётся к нему, когда от пальца его отделяют несколько футов, звонить, когда крови, которую он теряет, хватило бы на переливание целой палате раненых гемофиликов. Эти кретины, должно быть, рассчитывают на то, что он угостит их чаем с пирожными.

— Ломайте эту чёртову дверь! — прокричал он.

Младший оставил входную дверь запертой, потому что в противном случае всё выглядело бы так, словно он хотел облегчить им проникновение в квартиру, и у копов могли зародиться подозрения относительно всего остального.

— Ломайте эту чёртову дверь!

После того, как эти идиоты дочитали газету или выкурили несколько сигарет, до них наконец дошло, что дверь придётся высаживать. Получилось все достаточно драматично, почти как в кино, с громким треском ломающегося дерева.

Наконец они появились в дверях, с револьверами в руках, настороженные. От копов Орегона, толпившихся у пожарной вышки, они отличались только формой. А лица, суровые, подозрительные, остались такими же.

И если бы из-за их спин выглянул Ванадий, Младший выблевал бы не только содержимое желудка, но и все внутренние органы, все кости, пока под кожей не образовалась бы абсолютная пустота.

— Я подумал, что в доме грабитель, — простонал Младший, понимая, что нельзя выкладывать все сразу, иначе выглядеть это будет так, словно он отрепетировал эту сцену.

За копами, разошедшимися по квартире, появились фельдшеры, и Младший разжал пальцы, вцепившиеся в посудное полотенце.

Через минуту или две вернулся один из копов, присел рядом с фельдшерами, которые перевязывали Младшему ногу.

— Грабителя нет.

— Я думал, что был.

— Нет даже следов взлома. Младший выдавил сквозь гримасу боли:

— Несчастный случай.

Коп поднял пистолет двадцать второго калибра, просунув карандаш под предохранительную скобу у спускового крючка, чтобы не стереть отпечатки пальцев.

— Мой, — Младший кивнул в сторону пистолета. Брови удивлённо взлетели вверх.

— Вы ранили себя?

Младший попытался изобразить печаль:

— Думал, что кто-то ходит. Обыскивал квартиру.

— Вы выстрелили себе в ногу?

— Да, — ответил Младший, едва удержавшись от добавления: «Тупица безмозглый».

— Как это произошло?

— Нервы, — ответил Младший и взвыл от боли, когда один из фельдшеров продемонстрировал свою садистскую сущность, скрывающуюся под личиной ангела милосердия.

Ещё двое полицейских появились из кухни, завершив осмотр квартиры. На их лицах читалась насмешка.

Младшему ужасно хотелось их перестрелять, но он сказал:

— Возьмите его. Оставьте у себя. Уберите его отсюда к чёртовой матери.

— Вы про ваш пистолет? — спросил присевший рядом с ним коп.

— Я больше не хочу его видеть. Ненавижу оружие. Господи, как же больно.

«Скорая помощь» доставила его в больницу, там его сразу же положили на операционный стол, и он на какое-то время провалился в блаженное небытие.

Фельдшеры привезли в больницу и отстреленный палец, поместив его в пластиковый контейнер, найденный в буфете. Младший знал, что больше он не будет хранить в нём остатки супа.

Но бригада хирургов, при всём своём мастерстве, не смогла пришить палец на место: сильнейшие повреждения ткани не позволяли соединить вновь тоненькие косточки, нервы и кровеносные сосуды.

Так что шов сформировали над клиновидной костью, практически полностью лишив Младшего большого пальца. Его такое решение хирургов только порадовало, потому что успешное восстановление пальца означало бы катастрофу.

В пятницу утром, 10 сентября, через какие-то пятьдесят с небольшим часов после самострела, он вновь отлично себя чувствовал и пребывал в прекрасном расположении духа.

С радостью подписал полицейский бланк, аннулирующий разрешение на хранение пистолета, купленного им в конце июня. В городе действовала программа по переплавке конфискованного или добровольно сданного оружия в детали сельскохозяйственных машин, ксилофонов и хомутов для дренажных труб.

И к 23 сентября призывная комиссия (уйдя с работы в диспансере лечебной физкультуры, Младший лишился брони и подлежал призыву в армию), в связи с несчастным случаем и хирургическим вмешательством, согласилась перенести дату нового медосмотра на декабрь.

Младший полагал потерю пальца печальной, но необходимой, поскольку она обеспечила ему надёжную защиту от милитаристов, правящих этим миром. С врачами и медсёстрами он шутил, поминая свою травму, и вообще держался молодцом, чем всем очень даже нравился.

В конце концов, при всей своей трагичности, потеря пальца не стала самым ужасным происшествием, выпавшим на его долю в тот год.

Процесс выздоровления высвободил ему много времени для медитации. Он так наловчился сосредотачиваться на воображаемой кегле для боулинга, что отключался от всего остального. Настойчиво звонящий телефон не мог нарушить его транса. Даже Бобу Чикейну, который вроде бы знал о медитации все, не удавалось заставить Младшего услышать его голос, когда тот оставался один на один с кеглей.

Хватало ему времени и для поисков Бартоломью.

Ещё в январе, получив разочаровывающий отчёт Нолли Вульфстэна, Младший решил, что частный детектив не пожелал выполнить поручение с должным усердием. Заподозрил, что Нолли столь же ленив, сколь и уродлив.

Под вымышленным именем, прикидываясь, что хочет усыновить ребёнка, Младший навёл справки в нескольких организациях, занимающихся этими вопросами так же, как в государственных учреждениях. И выяснил, что Вульфстэн говорил чистую правду: все документы, касающиеся усыновления, помечались грифом «секретно», ради защиты настоящих родителей, и добраться до них не представлялось возможным.

Ожидая, пока интуиция подскажет ему новый план действий, Младший продолжил поиски Бартоломью с помощью телефонного справочника. Только не Спрюс-Хиллз и соответствующего округа, а Сан-Франциско.

Город занимал площадь, равную сорока шести квадратным милям, так что перед Младшим стояла нелёгкая задача. В городской черте проживали сотни тысяч людей.

Хуже того, люди, усыновившие ребёнка Серафимы, могли жить и в любом из девяти округов района Залива. Предстояло просмотреть миллионы телефонов.

Напомнив себе, что фортуна благоволит к настойчивым и во всём надо искать светлую сторону, Младший начал с самого города и его жителей с фамилией Бартоломью. Таковых оказалось не так уж и много.

Выдавая себя за советника «Католической семейной службы», он звонил каждому Бартоломью и интересовался недавним усыновлением. Те, кто выражал недоумение или заявлял, что никого не усыновлял, обычно вычёркивались из списка.

В нескольких случаях, когда ответы вызвали у него подозрения, Младший проводил более детальную проверку. Осматривал дома, задавал наводящие вопросы соседям, пока не убеждался, что добычу следует искать в другом месте.

К середине месяца он разобрался со всеми жителями Сан-Франциско, носящими фамилию Бартоломью. А к сентябрю, когда отстрелил палец, прошерстил четверть миллиона телефонных номеров в поисках тех, кого звали Бартоломью.

Разумеется, у ребёнка Серафимы не могло быть телефона. Речь шла о младенце, пусть и представлявшем собой опасность для Младшего, какую именно, он пока не имел ни малейшего понятия, но младенце.

Имя Бартоломью встречалось не так уж и часто, вот логика и подсказывала, что ребёнка скорее всего могли назвать Бартоломью в честь приёмного отца. Таким образом поиск по телефонному справочнику мог принести нужный результат.

Хотя Младший все также ощущал угрозу, по-прежнему доверял в этом вопросе интуиции, он не тратил на охоту все свободное от сна время. В конце концов, жизнь дана человеку для того, чтобы ею наслаждаться. Самосовершенствование, галереи, женщины, всё требовало времени.

И Младший всё более склонялся к мысли, что их с Бартоломью пути пересекутся совершенно неожиданно для него, не в результате его планомерных поисков, а случайно. А следовательно, от него требовалась постоянная готовность, чтобы сразу, раз и навсегда, покончить с угрозой, используя подручные средства.

В общем, после отстрела пальца продолжились и охота на Бартоломью, и хорошая жизнь.

Через месяц, ушедший на перевязки и восстановление здоровья, Младший вновь начал дважды в неделю посещать занятия по искусствоведению. И возобновил ежедневные экскурсии по лучшим галереям и музеям города.

Из упругой резины, непосредственно по ноге, ему изготовили вкладыш, который заполнил пространство, ранее занимаемое в ботинке большим пальцем. С этим простеньким приспособлением любая обувь вновь становилась удобной, так что к ноябрю Младший практически не хромал.

Впрочем, 15 декабря, в среду, придя на медицинскую комиссию призывного участка, он оставил вкладыш в ботинке, а потому захромал не хуже старого Уолтера Бреннана, актёра, ковыляющего по ранчо в «Настоящих Маккоях».

Врач без раздумий признал Младшего увечным и непригодным к службе. Спокойно, но решительно Младший обратился к нему с просьбой дать ему шанс доказать, что он может хоть как-то послужить в вооружённых силах, но врача не тронул его патриотизм, поскольку главное для него заключалось в том, чтобы очередь призывников двигалась без остановки.

Желая отпраздновать вердикт медицинской комиссии, Младший отправился в художественную галерею и купил второй экспонат своей коллекции. На этот раз не скульптуру — картину.

Не столь молодой, как Бэрол Пориферан, художник ходил в любимчиках у критиков, многие из которых не стеснялись называть его гением. Звали его загадочно, Склент, а с фотографии, выставленной в галерее, смотрел скорее не художник, а преступник.

Шедевр, купленный Младшим, отличали скромные размеры, квадрат со стороной в шестнадцать дюймов, но стоил он две тысячи семьсот долларов. Называлась картина «Рак подкрадывается незаметно, версия 1». На сплошной черноте лишь в правом верхнем углу пузырилось что-то маленькое и бесформенное, цвета зелёной блевотины и жёлтого дерьма. Младший полагал, что не зря потратил свои деньги.

Договорившись с владельцем галереи о времени доставки картины, Младший завернул на ленч в соседний ресторан. Заведение специализировалось на милых сердцу простого американца блюдах: рубленых котлетах, жареных курах, макаронах с сыром.

Сев на высокий стул у стойки, он заказал чизбургер, шинкованную капусту, жареный картофель и вишнёвую колу.

Переехав в Калифорнию, Младший, в рамках процесса самосовершенствования, решил стать гурманом и знатоком вин. В этих дисциплинах Сан-Франциско по праву считался одним из лучших университетов, поскольку многочисленные и в большинстве своём высококлассные рестораны города предлагали весь спектр национальных кухонь.

Но иногда он позволял себе вернуться к корням, пище, знакомой с детства. Отсюда и чизбургер, и сопутствующие гарниры.

Ему принесли всё, что он заказал, да ещё с довеском. Сняв колпачок с пластиковой бутылки с горчицей, чтобы выжать её на бургер, он увидел четвертак, вдавленный в полурасплавленный сыр.

Рванувшись со стула, с колпачком в одной руке и пластиковой бутылкой в другой, Младший оглядел узкий зал ресторана. В поисках копа-маньяка. Мёртвого копа-маньяка. И уже приготовился к тому, что сейчас увидит его: голова в крови, размозжённое лицо, капающая на пол вода, словно он только что вылез из гроба-«Студебекера».

Половина стульев у стойки пустовала, рядом с Младшим просто никто не сидел, посетители ресторана отдавали предпочтение кабинкам. Некоторые расположились спиной к Младшему, трое фигурой напоминали Ванадия.

Он прошёл вдоль всех кабинок, проталкиваясь мимо официанток, проверив всех троих. Ни один не напоминал мёртвого детектива, более того, этих людей Младший никогда не встречал. Он искал… призрак? Но мстительные призраки не ходят на ленч в рестораны.

И потом, в призраков Младший не верил. А верил он в плоть и кровь, в строительный камень и известковый раствор, в деньги и власть, в себя и будущее.

Никакого призрака тут не было. Никакого ходящего мертвяка. Было что-то другое, но что именно, он пока не знал, и для выяснения ему оставалось только одно: искать Ванадия.

Каждая кабинка располагалась у большого окна, каждое окно выходило на улицу. Ванадий не стоял и на тротуаре. Его плоское, как сковородка, лицо не поблёскивало под бледным декабрьским солнцем.

Теперь уже все посетители ресторана обратили внимание на странное поведение Младшего, все взгляды скрещивались на нём, когда он бросил на пол и колпачок, и пластиковую бутылку с горчицей. Пройдя через вращающийся турникет у края стойки, он шагнул в узкий проход за ней.

Он протиснулся мимо двух официанток-раздатчиц, мимо повара, который жарил яичницы, рубленые котлеты и бекон на открытом огне. Должно быть, на лице Младшего читалось что-то очень страшное, потому что сотрудники ресторана безмолвно пропускали его, вжимаясь в стойку.

Рванувшись со стула, он одновременно потерял контроль над собой. Волны ярости и страха одна за другой накрывали его с головой.

Он понимал, что ему необходимо взять себя в руки. Но не мог заставить себя дышать медленно и глубоко, не мог вспомнить другие эффективные методы самоконтроля, предложенные Зеддом, не мог вспомнить ни единого полезного в текущий момент вида медитации.

Когда он проходил мимо своей тарелки, стоявшей на стойке, и вновь увидел сверкающий четвертак, с его губ сорвалось проклятье.

Обследовав проход за стойкой, Младший кинулся на кухню. В шипение и грохот, в облака паров жарящегося лука, в аппетитные ароматы куриного жира и картофельной соломки, обретающей желтизну в глубинах кипящего масла.

На кухне работали только мужчины. Одни в изумлении таращились на него, другие просто не замечали. Он шёл по проходам между раскалёнными плитами и разделочными столами, глаза слезились от пара и жары. Искал и искал Ванадия.

На кухне никого не нашёл, а в коридоре, ведущем к кладовой и двери чёрного хода, дорогу ему преградил владелец ресторана. Младшего бросало то в жар, то в холод, когда он крыл владельца ресторана последними словами. Тот в долгу не остался. Безобразная получилась сцена.

Но владелец ресторана заметно смягчился, стоило Младшему упомянуть о четвертаке в чизбургере. Ещё больше смягчился, когда они проследовали к стойке и он собственными глазами увидел сверкающий диск, вдавленный в полурастопленный сыр. Праведный гнев сменился нижайшими извинениями.

Извинения Младшего не интересовали. Так же, как бесплатный ленч, даже целая неделя бесплатных ленчей. Не отреагировал он и на предложение взять домой яблочный пирог. В качестве подарка.

Ему требовалось объяснение, а вот с этим в ресторане помочь ему не могли. Никто, кроме него, не понимал, что означает появление в чизбургере четвертака.

Ресторан он покинул голодным и злым.

Уходя, видел лица, прилипшие к окнам, глупые, как морды жующих коров. Что ж, им будет что рассказать, когда после ленча они вернутся в свои магазины и конторы. Своей дурацкой выходкой он развлёк незнакомых ему людей, на короткое время пополнил армию городских эксцентриков.

Младший ужасался собственному поведению.

По пути домой он дышал медленно и глубоко, медленно и глубоко. Не шагал — плыл, пытаясь избавиться от сковывавшего тело напряжения, сосредоточиться на приятном: освобождении от армейской службы, покупке картины Склента.

Но окутавшее Сан-Франциско предрождественское веселье ускользало от него. Блеск витрин и сияние вывесок потускнели, на Младшего наползло что-то мрачное и зловещее, ранее таившееся в купленной им картине «Рак подкрадывается незаметно, версия 1».

* * *

За то время, что ушло у Младшего на дорогу домой, он не смог придумать ничего лучшего, кроме как позвонить Саймону Мэгассону, своему адвокату в Спрюс-Хиллз.

Позвонил из кухни, с телефонного аппарата, который стоял на угловом столике с гранитным верхом. Кровь давно замыли, повреждения от рикошета пули заделали.

Как это уже не раз случалось, войдя на кухню, он почувствовал зуд в отстреленном пальце. Не имело никакого смысла снимать ботинок и носок и чесать культю: облегчения это не приносило. Зудел палец, которого не было, а следовательно, почесать его Младший не мог.

Когда адвокат наконец взял трубку, в голосе его явственно слышалось недовольство, словно Младший виделся ему эквивалентом зудящего пальца, который он бы с удовольствием отстрелил.

Но этот большеголовый, пучеглазый, узкогубый карлик заработал на смерти Наоми 850 тысяч долларов, так что Младший полагал, что имеет право не только задавать вопросы, но и рассчитывать на ответ. Хотя он бы не удивился, получив от Мэгассона после этого новый счёт.

Младший понимал, что должен соблюдать предельную осторожность, пусть с ночи его отъезда из Спрюс-Хиллз прошло одиннадцать месяцев. Чтобы не навлечь на себя подозрения, следовало демонстрировать полное неведение, но при этом хотелось узнать, сработал ли его план, убедил ли он полицию в том, что смерть Виктории и исчезновение Ванадия связаны между собой. Вдруг произошло что-то непредвиденное, чем и удастся объяснить появление четвертака в чизбургере.

— Мистер Мэгассон, вы как-то предложили обратиться к вам, если детектив Ванадий вновь начнёт мне докучать, и вы примете меры. Так вот, я думаю, вам надо с кем-то об этом поговорить.

— Он что, вышел на вас? — В голосе Мэгассона слышалось изумление.

— Ну, кто-то определённо портит мне жизнь…

— Ванадий?

— Подозреваю, что он имеет к этому…

— Вы его видели? — гнул своё Мэгассон.

— Нет, но я…

— Говорили с ним?

— Нет-нет. Но в последнее время…

— Вы знаете, что здесь натворил Ванадий?

— Я? Откуда? — солгал Младший.

— До того, как вы звонили в первый раз, с просьбой найти частного детектива, в сгоревшем доме нашли мёртвую женщину, а Ванадий исчез, но поначалу эти два происшествия не связали между собой.

— Женщину?

— Во всяком случае, если полиция уже тогда знала правду, они не предавали эти сведения гласности. Поэтому у меня не было причин говорить вам об этом. Собственно, я даже не знал об исчезновении Ванадия.

— Что вы такое говорите?

— Улики указывают на то, что Ванадий убил женщину, медсестру местной больницы. Поджёг дом, чтобы замести следы, но, должно быть, понял, что полиция всё равно выйдет на него, и сбежал.

— Сбежал куда?

— Никто не знает. Он не давал о себе знать. Вы — первый, кто обнаружил его присутствие.

— Но я его не видел, — напомнил Младший адвокату. — Я просто предположил, когда почувствовал к себе чьё-то внимание…

— Вам следует обратиться в полицию Сан-Франциско. Пусть установят наблюдение за вашей квартирой и возьмут его, как только он высунется.

Поскольку копы поверили ему, что он отстрелил себе палец, ища в квартире несуществующего грабителя, Младший понимал, что в картотеке полиции он проходит по категории идиотов. И попытайся он объяснить, как Ванадий мучил его с четвертаком и как теперь четвертак появился в чизбургере, копы могли записать его ещё и в истерики.

Кроме того, ему не хотелось извещать полицию Сан-Франциско о том, что в Орегоне его подозревали, пусть и один чокнутый детектив, в убийстве собственной жены. Вдруг кто-то из местных проявит чрезмерное любопытство и затребует все материалы по расследованию смерти Наоми? Вдруг Ванадий сделал запись о том, что Младший, забывшись в кошмарном сне, несколько раз со страхом в голосе произнёс имя Бартоломью? Тогда, если Младший таки найдёт маленького Бартоломью и расправится с ним, этот местный коп, прочитавший донесение Ванадия, сложит два и два и начнёт задавать вопросы. Конечно, вероятность такого развития событий минимальна. Однако ему не хотелось вновь привлекать к себе внимание УПСФ и уж тем более просить копов установить наблюдение за своей квартирой.

— Вы хотите, чтобы я позвонил и подтвердил, что Ванадий вам докучает?

— Позвонил кому?

— В дежурную часть сан-францисского УП. Чтобы подтвердить ваши слова.

— Пожалуй, необходимости в этом нет. — Младший старался изгнать из голоса эмоции. — Вы убедили меня в том, что Ванадий докучать мне не может. Если он в бегах, если у него забот полон рот, он не поедет сюда только для того, чтобы пощекотать мне нервы.

— От людей, одержимых какой-то идеей, можно ожидать всякого, — предупредил Мэгассон.

— Нет, чем больше я об этом думаю, тем сильнее склоняюсь к мысли о том, что это какие-нибудь подростки. Решили подшутить надо мной, ничего больше. По всему выходит, что в своё время Ванадий очень уж меня напугал, вот теперь мне и мерещится черт знает что.

— Если передумаете, дайте мне знать.

— Благодарю вас. Но теперь я уверен, что это какие-то подростки.

— Вы, похоже, не слишком удивлены, — отметил Мэгассон.

— Да? А чему удивляться?

— Тому, что Ванадий убил эту медсестру и смылся. Здесь все в шоке.

— Откровенно говоря, я всегда думал, что он психически неуравновешен. Я же вам об этом говорил, в вашем кабинете.

— Да, говорили, — согласился Мэгассон. — Но я-то принимал его за крестоносца, святого дурака. Похоже, вы разобрались в нём лучше меня, мистер Каин.

Признание адвоката изумило Младшего. В голосе Мэгассона словно слышалось: «Возможно, вы даже не убивали свою жену». Но Мэгассон от природы был несносным типом, так что и подобные реверансы следовало почитать за честь.. — И как вам живётся в Городе у Залива? — спросил адвокат.

Заботливость, звучащая в голосе Мэгассона, не могла провести Младшего. Он прекрасно понимал, что адвокат не из тех друзей, с которыми можно делиться сокровенным. У этой жадной до денег жабы был только один настоящий друг, которого Мэгассон каждое утро видел в зеркале, когда брился. И узнав, что Младший, похоронив Наоми, наслаждается жизнью, адвокат приберёг бы эту информацию, чтобы при первом удобном случае использовать её с выгодой для себя.

— Скучаю, — ответил Младший. — Мне очень одиноко.

— Говорят, первый год самый трудный. Потом время затягивает душевные раны.

— Год почти прошёл, но настроение у меня не улучшается, — лгал Младший.

Положив трубку, долго смотрел на телефонный аппарат. Тревога не уходила.

Из разговора он почерпнул только одно: Ванадия и его «Студебекер» не нашли в глубинах Куэрри-Лейк.

С того самого момента, как в чизбургере сверкнул четвертак, Младший укреплялся в мысли, что коп-маньяк выжил. Несмотря на смертельные раны, поднялся со стофутовой глубины, не утонул.

Но разговор с Мэгассоном наглядно показал Младшему, что его страхи лишены всякой логики. Если детектив и вынырнул из холодных вод озера, ему требовалась срочная медицинская помощь. Он бы добрался до шоссе в поисках помощи, не подозревая о том, что Младший «навесил» на него убийство Виктории.

Если Ванадий по-прежнему находится в розыске, значит, он лежит в восьмицилиндровом гробу.

Но оставался четвертак.

В чизбургере.

Кто-то положил его туда.

Если не Ванадий, то кто?

Глава 56

Барти быстро научился ходить и вскоре, когда Агнес в очередной раз развозила пироги, с важным видом, осознавая возложенную на него ответственность, пронёс один от автомобиля до крыльца.

Из колыбельки он перебрался на собственную кровать, с ограждением, на много месяцев опередив обычных детей. Через неделю потребовал убрать ограждение.

Восемь ночей кряду Агнес стелила на пол одеяла по обе стороны кровати, на случай, если он свалится ночью. На девятое утро обнаружила, что Барти убрал одеяла в шкаф. Не просто рассовал по полкам, а аккуратно сложил, как поступила бы и сама Агнес.

Об этом мальчик ей ничего не сказал, но она перестала беспокоиться о том, что он может упасть с кровати.

В период от своих первого до третьего дня рождения Барти оставил не у дел авторов всех книг о воспитании и развитии детей, к которым обращаются молодые матери, чтобы знать, чего ждать от их первенцев. Он рос и развивался по индивидуальному графику.

Отличие мальчика от других детей проявлялось не только в том, что он делал, но и в том, чего не делал. К примеру, обошёлся без периода «ужасного двухлетки», когда малыши изрядно портят нервы большинству родителей. Сын Леди-Пирожницы не закатывал ни истерик, ни скандалов.

Отличало его и отменное здоровье. Он не болел ни ларингитом, ни гриппом, ни синуситом, ни большинством других болезней, которые часто случаются у детей.

Очень часто люди говорили Агнес, что она должна найти агента для Барти, потому что он удивительно фотогеничен. Её заверяли, что он будет нарасхват и в рекламном бизнесе, и в кино. Хотя её сын действительно был симпатягой, Агнес знала, что он не так красив, как казалось многим. Людям нравились не столько его внешность, сколько другие присущие ему качества: необычная для ребёнка грациозность, лёгкость движений, добродушие и быстрая улыбка, от которой, казалось, вспыхивало все лицо, в том числе и завораживающие сине-зелёные глаза. Наибольший эффект, возможно, производило отменное здоровье Барти, проявляющееся и в блеске густых чёрных волос, и в золотисто-розовом сиянии кожи. Иной раз казалось, что он буквально светился изнутри.

В июле 1967-го, в два с половиной года, он впервые простудился. Врачи поставили диагноз — ОРЗ. Горло у него покраснело, но он не плакал и не жаловался. Без возражений принимал лекарства, иной раз ложился отдохнуть, но продолжал играть и с присущим ему удовольствием рассматривал книжки-картинки.

Утром, на второй день болезни Барти, Агнес, спустившись вниз, нашла мальчика за кухонным столом. В пижаме, вооружившись карандашами, он придавал должный вид одной из страниц книжки-раскраски.

Когда она похвалила сына за то, что он, как доблестный маленький солдат, не жалуется на простуду, он пожал плечами. Не отрывая глаз от книжки-раскраски, ответил:

— Она всего лишь здесь.

— Ты про что?

Страницы: «« « ... 1415161718192021 » ... »»