Краем глаза Кунц Дин

Глава 52

Великолепные, достойные богов, зубы Нолли Вульфстэна, частного детектива, уж очень выделялись на лице, которому природа уделила слишком мало внимания и заботы.

Белые, как зима в стране викингов, эти великолепные «кор-моизмельчители» напоминали ряды зёрен кукурузы, выложенных на стол Одина. Превосходные окклюзивные поверхности. Совершенные режущие края. Малые коренные зубы, словно сошедшие со страниц учебника, составляли идеальную композицию с молярами и клыками.

Прежде чем стать инструктором лечебной физкультуры, Младший собирался было выучиться на дантиста. Отвращение к неприятному запаху изо рта, свойственному людям с болезнями дёсен, отвратило его от стоматологии, но он мог по достоинству оценить такие превосходные зубы.

И десны у Нолли были под стать последним, крепкие, розовые, без признаков рецессии, плотно облегающие шейки зубов.

Такое великолепие не даётся от рождения. И денег, которые Нолли потратил на приобретение такой вот улыбки, какому-нибудь удачливому дантисту вполне хватило на то, чтобы долгие годы дарить украшения своей любовнице.

К сожалению, ослепительная улыбка только подчёркивала недостатки лица, с которого она сияла. Бугристого, в оспинах, с бородавками, с синим от пробивающейся щетины отливом щёк. Тут не могли помочь и лучшие, специализирующиеся на пластических операциях хирурги, вот Нолли и бросил все имеющиеся у него финансовые ресурсы на дантистов.

Пятью днями раньше, решив, что беспринципный адвокат знает, где найти не менее беспринципного частного детектива, пусть и в другом штате, Младший обратился за помощью к Саймону Мэгассону, позвонив ему в Спрюс-Хиллз. Отпали у Младшего и последние сомнения в том, что существовало братство уродов, члены которого всемерно помогали друг другу в бизнесе. Мэгассон, большеголовый и пучеглазый, рекомендовал Младшему Нолли Вульфстэна.

Нависнув над столом, заговорщицки наклонившись к клиенту, поблёскивая свиными глазками, Нолли с интонациями людоеда, делящегося своим любимым рецептом приготовления жаркого из детей, произнёс:

— Я готов подтвердить ваши подозрения.

Младший пришёл к этому сыщику четыре дня тому назад с просьбой, от которой стало бы не по себе любому уважающему себя частному детективу. Он хотел знать, рожала ли некая Серафима Уайт в течение последнего месяца в одной из больниц Сан-Франциско и можно ли найти ребёнка. Поскольку он не собирался рассказывать о своих отношениях с Серафимой и отказался от сочинения «легенды» (компетентный частный детектив сразу скумекал бы, что это липа), его интерес к ребёнку, само собой, вызывал подозрения.

— Мисс Уайт поступила в больницу Святой Марии вечером пятого января, с очень высоким давлением, осложняющим беременность.

Одного взгляда на здание, в котором Нолли принимал клиентов (старый четырёхэтажный кирпичный дом в районе Норт-Бич, нижний этаж которого занимал стриптиз-клуб), Младший понял, что нашёл нужного ему человека. К детективу вели шесть пролётов узкой лестницы, никаких лифтов, и длинный коридор с порванным линолеумом и стенами в пятнах, о происхождении которых не хотелось и думать. В затхлом воздухе стояли запахи хлорки, табака, пива и умерших надежд.

— Ранним утром седьмого января, — продолжил Нолли, — мисс Уайт умерла в родах, как вы и предполагали.

В офисе частного детектива имелись крошечная приёмная и маленький кабинет, секретарь отсутствовал, зато наверняка хватало тараканов и грызунов.

Сидя у стола детектива, во многих местах прожжённого сигаретами, Младший слышал, или ему казалось, что слышит, как кто-то что-то грыз в одном из двух тронутых ржавчиной металлических шкафов. То и дело он вытирал шею или касался лодыжек в полной уверенности, что по нему ползают насекомые.

Ребёнка отдали в «Католическую семейную службу» для последующего усыновления.

— Она — баптистка.

— Да, но больница католическая, и эту услугу они предлагают всем незамужним матерям, независимо от вероисповедания.

— И где сейчас ребёнок?

Когда Нолли вздыхал и хмурился, казалось, что его шишковатое лицо сейчас сползёт с черепа, словно овсяная каша — с ложки.

— Мистер Каин, к моему огромному сожалению, мне придётся вернуть половину полученного от вас задатка.

— Да? Почему?

— По закону, все документы, касающиеся усыновления, секретны и так тщательно охраняются, что проще заполучить полный список агентов ЦРУ, работающих по всему миру, чем узнать, в какой семье находится ребёнок.

— Но вы же добрались до больничных бумаг…

— Нет. Сведения, которые я вам сообщил, получены в управлении коронёра, где выписывалось свидетельство о смерти. Но, даже если бы я добрался до документации больницы Святой Марии, в ней не содержалось бы и намёка на то, куда «Католическая семейная служба» определила младенца.

Заранее предположив, что с получением нужной ему информации могут возникнуть проблемы, Младший достал из кармана пачку хрустящих сотенных, ещё не распечатанную, в банковской обёртке с надписью «$10 ООО».

Положил деньги на стол.

— Тогда загляните в бумаги «Семейной службы».

Детектив бросил на пачку денег голодный взгляд. Точно так же обжора мог бы посмотреть на аппетитный пирог, а сатир — на обнажённую блондинку.

— Невозможно. У них мощная система охраны. С тем же успехом вы можете попросить меня сходить в Букингемский дворец и принести трусики королевы.

Младший наклонился вперёд, пододвинул пачку к детективу:

— Это только начало.

Нолли покачал головой, отчего бородавки и родинки заколыхались на его обвисших щеках.

— Спросите любого усыновлённого ребёнка, который, став взрослым, пытался выяснить, кто его настоящие родители. Проще зубами втащить в гору грузовой поезд.

«С твоими зубами это можно», — подумал Младший, но не стал озвучивать свою мысль.

— Неужели это тупик?

— Да. — Из ящика стола Нолли достал конверт, положил на пачку сотенных. — Я возвращаю пятьсот долларов из полученной от вас тысячи, — и подтолкнул конверт и пачку к Младшему.

— А почему вы сразу не сказали, что я прошу невозможного? Детектив пожал плечами:

— Девушка могла родить в третьеразрядной больнице, где нет жёсткого контроля за медицинскими картами пациентов и сотрудникам недостаёт профессионализма. Или усыновлением младенца могло заниматься какое-то агентство, зарабатывающее на этом деньги. Но, выяснив, что она рожала в больнице Святой Марии, я понял, что дело швах.

— Если документы существуют, до них можно добраться.

— Я не взломщик, мистер Каин. Сколько бы мне ни предлагали денег, я не сделаю ничего такого, за что можно получить срок. А кроме того, если вы и доберётесь до документов, наверняка выяснится, что все сведения о детях, предназначенных для усыновления, зашифрованы, а следовательно, без знания шифра бесполезны.

— Уму непостижимо, — пробормотал Младший.

— Что-что?

— Такого я и представить себе не мог.

— Я вас понимаю. Мистер Каин, поверьте мне, я никогда не отказываюсь от таких денег, если есть хоть малейший шанс их заработать.

Улыбка детектива ничуть не померкла, но Младший уловил в ней ту самую меланхолию, которая подсказала ему, что детектив не кривил душой, говоря о невозможности найти ребёнка Серафимы через больницу или «Католическую семейную службу».

Миновав устланный рваным линолеумом коридор и спустившись на шесть пролётов, Младший обнаружил, что зарядил дождь. Начали сгущаться сумерки, холодный мокрый город, в каменных складках которого затаился ненавистный Бартоломью, уже казался не светочем культуры, а полными опасности джунглями.

По сравнению с ним стриптиз-клуб — яркая неоновая вывеска, поблёскивающие фонарики — выглядел тёплым и уютным. Приглашающим.

Рекламный щит обещал выступление обнажённых по пояс танцовщиц. Младший жил в Сан-Франциско уже неделю, но так и не успел ознакомиться с этой авангардной формой искусства. Его так и тянуло переступить порог.

Останавливало одно: Квазимодо без горба, возможно, заглядывай в этот клуб после работы, чтобы пропустить парочку кружек пива. Да и где ещё он мог полюбоваться миловидными женщинами. Детектив мог подумать, что он и Младший пришли туда по одной причине: наглазеться на голые груди, чтобы было что представить себе в одинокой постели. Ему бы и в голову не пришло, что Младшего привлекал исключительно танец, новый культурный феномен, родившийся именно в Сан-Франциско.

Раздражённый, Младший поспешил на автостоянку, расположенную в квартале от здания, в котором обосновался детектив, где он оставил новенькую «Шевроле Импалу». Мокрый от дождя красный автомобиль выглядел даже лучше, чем в салоне.

Но ни элегантность «Импалы», ни мягкость сиденья, ни мощь мотора не смогли поднять настроение Младшего, пока он кружил по холмам города. Где-то здесь, в одном из мрачных домов, выстроившихся вдоль мокрых улиц, прятался мальчишка. Наполовину негр, наполовину белый, носитель возмездия, Немезида Каина Младшего.

Глава 53

Нолли чувствовал себя глупо, вышагивая по мокрым улицам Норт-Бич под белым в красный горошек зонтиком. Зонтик, однако, уберегал его от дождя, а практические соображения Нолли всегда ставил выше имиджа и стиля.

Забывчивый клиент оставил зонтик в его кабинете шесть месяцев тому назад. В противном случае Нолли пришлось бы идти без зонтика.

Детективом он был очень даже хорошим, но вот в повседневной жизни ему определённо не хватало организованности. Он забывал откладывать для штопки заношенные до дыр носки и с год носил шляпу, пробитую пулей, прежде чем удосужился купить новую.

Не так уж много мужчин носили в те дни шляпы. Нолли с юношеских лет отдавал предпочтение кепочке-«пирожку». В Сан-Франциско частенько бывало холодно, а у него довольно-таки рано начали вылезать волосы.

Стрелял в него коп, уличённый в связях с преступниками. Стрелком он оказался никудышным, потому что целил в низ живота Нолли.

Произошло это десять лет тому назад, ни до, ни после в Нолли больше никто не стрелял. Настоящая работа частного детектива не имела ничего общего с тем, что показывают по телевидению и о чём пишут в книгах. В работе этой маловато риска, зато полным-полно рутины, если, конечно, с умом выбирать дела, за которые берёшься, то есть держаться подальше от таких клиентов, как Енох Каин.

Нолли направлялся в расположенный в четырёх кварталах от его офиса Толлман-Билдинг. Здание построили в тридцатых годах в стиле арт деко[44]. Полы в холлах и коридорах из белого туфа, в вестибюле фрески, прославляющие век машин, выполненные по заказу УОР[45].

На четвёртом этаже он увидел, что дверь в приёмную доктора Клеркле приоткрыта. Поскольку рабочий день закончился, приёмная пустовала.

Из приёмной двери вели в три комнаты, два зубоврачебных кабинета и маленький офис, в котором хранилась документация.

Будь Кэтлин Клеркле мужчиной, она занимала бы куда более просторные апартаменты в здании поновее в престижном районе Сан-Франциско. Нежностью рук и заботой о пациенте Кэтлин превосходила любого мужчину-дантиста, с которым приходилось иметь дело Нолли, но пациенты в большинстве своём относились с недоверием к женщинам.

Едва Нолли повесил плащ и «пирожок» на вешалку, на пороге одного из зубоврачебных кабинетов появилась Кэтлин.

— Готов страдать?

— Я же рождён человеком, не так ли?

— Я смогу обойтись минимумом новокаина. Так что к обеду заморозка отойдёт, и ты сможешь насладиться вкусом пищи.

— И что ты ощущаешь, являясь участником этого исторического события?

— Ощущения у меня куда более сильные, чем у Линдберга[46], когда тот приземлялся во Франции.

Она сняла временную коронку со второго левого нижнего малого коренного зуба и заменила фарфоровой, которую этим утром получила из лаборатории.

Пока она работала, Нолли наблюдал за её руками. Тонкими, изящными, словно у молоденькой девушки.

Нравилось ему и её лицо. Косметикой она не пользовалась, каштановые волосы завязывала узлом на затылке. Кто-то мог бы сказать, что она похожа на мышку, но, по разумению Нолли, от мышки у неё были разве что чуть вздёрнутый носик да миниатюрность.

Закончив, она дала ему зеркало, чтобы он мог полюбоваться своей новой коронкой. За каких-то пять лет, без излишней спешки, Кэтлин исправила ошибки, допущенные природой. Нолли получил идеальный прикус и фантастическую улыбку. Установка этой коронки завершила процесс.

Кэтлин распустила волосы, и Нолли повёл её обедать в их любимый ресторан, обстановкой напоминающий классический салун и с божественным видом из окон. Захаживали они туда часто, так что и метрдотель, и официант встречали их как добрых знакомых.

Нолли, естественно, все звали «Нолли», а вот к Кэтлин обращались не иначе как «миссис Вульфстэн».

Они заказали мартини, а когда Кэтлин, проглядев меню, спросила мужа, чему бы он отдал предпочтение, он предложил:

— Устрицы?

— Да, то самое, что тебе нужно, — в её улыбке не было ничего мышиного.

За ледяным мартини она спросила о клиенте, и Нолли ответил:

— Он купился. Больше я его не увижу.

Закон не требовал грифа секретности для документов об усыновлении ребёнка Серафимы Уайт, потому что заботу о нём взяла на себя семья матери.

— А если он выяснит, что к чему? — обеспокоилась Кэтлин.

— Подумает, что я — никудышный детектив. Если придёт за своими пятью сотнями баксов, я их ему верну.

На столе, в стакане цвета янтаря горела свечка. Нолли полагал, что в этом мерцающем свете лицо Кэтлин сияет куда ярче, чем язычок пламени.

Причиной их взаимного интереса стало увлечение бальными танцами. Познакомились они, когда перед очередным турниром каждому потребовался новый партнёр для фокстрота и свинга. Заниматься танцами Нолли начал за пять лет до встречи с Кэтлин.

— Этот подонок хоть сказал, почему он хочет найти ребёнка? — спросила она.

— Нет. Но я уверен, что ребёнку будет гораздо лучше, если его местопребывание останется в тайне.

— Почему он так уверен, что ребёнок — мальчик?

— Понятия не имею. Но я не стал разубеждать его. Чем меньше он знает, тем лучше. Я не понимаю, какой у него мотив, но, если уж разыскивать этого типа по его следам, искать нужно отпечатки копыт.

— Будь осторожен, Шерлок.

— Он меня не пугает.

— Тебя никто не пугает. Но хороший пирожок стоит дорого.

— Он предложил мне десять тысяч баксов, чтобы я заглянул в документацию «Католической семейной службы».

— И ты сказал ему, что по нынешним расценкам такая работа стоит двадцать?

Позже, дома в постели, после того Нолли доказал, что не зря ел устрицы, они лежали держась за руки.

— Это загадка, — нарушил тишину Нолли.

— Где?

— Почему ты со мной?

— Доброта, нежность, человечность, сила.

— Этого достаточно?

— Глупыш.

— Каин выглядит словно кинозвезда.

— У него хорошие зубы?

— Хорошие. Но не идеальные.

— Так поцелуй меня, мистер Идеал.

Глава 54

Каждая мать верит, что её ребёнок ослепительно красив. И будет утверждать то же самое, дожив до ста лет, когда этот самый ребёнок превратится в восьмидесятилетнего старика.

Каждая мать уверена, что её ребёнок умнее других детей. К сожалению, время и жизненный выбор ребёнка обычно заставляют её пересмотреть свои взгляды, тогда как в вопросе красоты первоначальным мнением она никогда не поступится.

На первом году жизни Барти вера Агнес в удивительные способности её сына с каждым месяцем лишь укреплялась. Большинство младенцев к концу второго месяца жизни могут улыбнуться в ответ на улыбку, но осмысленно улыбаются лишь на четвёртом месяце. Барти часто улыбался уже на второй неделе. Многие дети громко смеются на третьем месяце, но Барти впервые рассмеялся на шестой неделе.

В начале третьего месяца, а не, как положено, в конце пятого, он уже говорил: «Ба-ба-ба, га-га-га, ла-ла-ла, ка-ка-ка».

В конце четвёртого, а не на седьмом, сказал: «Мама», — чётко зная, о чём толкует. И произносил это слово, когда хотел привлечь её внимание.

Играл в «ку-ку» на пятом месяце, а не на восьмом, мог стоять, за что-то держась, на шестом, а не на восьмом.

В одиннадцать месяцев его словарь расширился до девятнадцати слов, тогда как большинство детей в этом возрасте обычно произносят три-четыре.

Вторым словом после мама стало папа, которому она учила малыша, показывая фотографии Джоя. Третьим — пирог, которое он произносил, опуская букву «р» — пиог.

Эдома он звал Е-бомб. Марию — Ми-а.

Когда Бартоломью впервые сказал: «Кей-юб», — и протянул ручку к своему дяде, Джейкоб удивил Агнес, расплакавшись от счастья.

Барти начал ходить на десятом месяце, к одиннадцати твёрдо стоял на маленьких ножках.

К двенадцатому месяцу освоил горшок и всякий раз, когда у него появлялась необходимость усесться на стульчик из яркой пластмассы, гордо объявлял: «Барти а-а».

1 января 1966 года, за пять дней до первого дня рождения малыша, Агнес застала его в манеже за необычной игрой. Он не просто изучал пальцы ног. Нет, сначала крепко ухватив самый маленький пальчик левой ноги большим и указательным пальцами правой руки, он, хватаясь за каждый пальчик, добрался до большого. Потом проделал ту же операцию с правой ногой, только на этот раз начал с большого.

Все это время лицо Барти оставалось серьёзным и задумчивым. Ухватив десятый палец, он долго смотрел на него, сдвинув бровки.

Затем поднёс руку к лицу, изучая пальцы. Свободную руку. И вновь прошёлся по всем пальцам обеих ног. Потом ещё раз.

У Агнес возникла безумная мысль о том, что он считает пальцы, хотя в его возрасте он просто не мог воспринять концепцию счета.

— Сладенький, — она наклонилась над манежем, — что это ты делаешь?

Барти улыбнулся и поднял одну ножку.

— Это твои пальчики.

— Пальсики, — незамедлительно повторил Барти новое для себя слово.

Просунув руку между вертикальными стойками манежа, Агнес пощекотала розовые крохотульки левой ноги.

— Пальчики. Барти рассмеялся:

— Пальсики.

— Ты хороший мальчик, умненький Барти. Он указал на свои стопы.

— Пальсики,.пальсики, пальсики, пальсики, пальсики, пальсики, пальсики, пальсики, пальсики, пальсики.

Подняв руку, он сказал:

— Пальсики, пальсики, пальсики, пальсики, пальсики.

— Молодец, только это пальчики руки, а не ноги.

— Пальсики, пальсики, пальсики, пальсики, пальсики.

— Ты совершенно прав.

Пятью днями позже, в день рождения Барти, утром, Агнес и Эдом возились в кухне, готовясь к очередным визитам, которые принесли Агнес титул «Дама-Пирожница». Барти сидел в высоком стульчике, ел вафлю с ванилином, чуть смоченную молоком. Каждую падающую крошку он аккуратно подбирал с подноса и отправлял в рот.

На кухонном столе стояли восемь яблочных пирогов. Круглые, с подрумяненной корочкой, они напоминали золотые монеты.

Барти указал на стол.

— Пиог, пиог, пиог, пиог, пиог, пиог, пиог, пиог.

— Это не для тебя, — заметила Агнес. — Твой пирог в холодильнике.

— Пиог, пиог, пиог, пиог, пиог, пиог, пиог, пиог, — повторил Барти тем же радостным тоном, которым возвещал: «Барти а-а».

— Никто не начинает день с пирога, — ответила Агнес. — Пирог получишь после обеда.

Тыкая пальцем в стол после каждого слова, Барти настаивал:

— Пиог, пиог, пиог, пиог, пиог, пиог, пиог, пиог.

Эдом оторвался от коробки, в которую укладывал консервы. Посмотрел на пироги.

— Тебе не кажется… Агнес повернулась к брату:

— Кажется что?

— Не может быть, — покачал головой Эдом.

— Пиог, пиог, пиог, пиог, пиог, пиог, пиог, пиог.

Эдом взял со стола два пирога, поставил на разделочный столик у плиты.

Барти, проследив за действиями дяди, снова посмотрел на

стол.

— Пиог, пиог, пиог, пиог, пиог, пиог. Эдом убрал со стола ещё два пирога.

Ткнув в стол четыре раза, Барти прокомментировал: «Пиог, пиог, пиог, пиог».

Хотя руки у Агнес дрожали, а колени подгибались, она перенесла на разделочный столик два пирога.

— Пиог, пиог, — откликнулся Барти, указав пальчиком на каждый из оставшихся пирогов.

Агнес вернула на стол два пирога, которые только что убрала.

— Пиог, пиог, пиог, пиог, — улыбнулся ей Барти.

Агнес в изумлении таращилась на своего сына. Горло перехватило от гордости, благоговейного трепета и страха, хотя она не могла понять, почему удивительные способности сына должны её пугать.

Один, два, три, четыре — Эдом убрал со стола все пироги. Барти вздохнул, словно от разочарования.

— Нет пиога.

— Господи! — выдохнула Агнес.

— Ещё год, и Барти заменит меня за рулём, будет сам тебя возить, — улыбнулся Эдом.

Внезапно Агнес осознала, что причина страха лежит в твёрдой убеждённости её отца, о чём он неустанно повторял, что попытка выделиться в чём-либо — грех, за который человек обязательно будет наказан. По его разумению, все виды развлечения также являлись грехом, и тот, кто стремился к ним, терял душу. Но ещё худшими грешниками были те, кто развлекал, потому что их обуревала гордыня, стремление выделиться, превратить себя в ложных богов, удостоиться поклонения и обожания, на которые имел право только бог. Актёры, музыканты, певцы, писатели обрекались на адские муки за своё творчество, потому что мнили себя творцами, равными Создателю. Желание выделиться в чём-либо следовало рассматривать как гниение души, пусть даже человек хотел стать классным плотником, автомехаником или селекционером роз. Талант, с точки зрения отца, являл собой дар не бога, а подарок дьявола, призванный отвлечь нас от молитвы, смирения и поклонения господу нашему.

Без талантливых людей не было бы, разумеется, ни цивилизации, ни прогресса, ни радостей жизни, и Агнес поразилась тому, сколь глубоко запала философия отца в её подсознание, понапрасну тревожа и нервируя её. Ей-то казалось, что она уже полностью освободилась от его влияния.

«Если моему удивительному сыну суждено стать знаменитостью, — подумала Агнес, — я поблагодарю господа за дарованный ему талант и сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь Барти достигнуть поставленной перед ним цели».

Она шагнула к столу, провела над ним рукой, подчёркивая, что пирогов на нём нет.

Барти проследил за движением её руки, вскинул на неё глаза, замялся, а потом спросил:

— Нет пиога?

— Именно так. — Агнес широко улыбнулась сыну. Купаясь в её улыбке, мальчишка воскликнул:

— Нет пиога!

— Нет пирога! — согласилась Агнес. Наклонилась к сыну и расцеловала в обе щеки.

Глава 55

Для американцев китайского происхождения, а в Сан-Франциско велика доля китайцев, 1965-й был годом Змеи. Для Каина Младшего он также стал годом Пистолета, хотя поначалу ничто об этом не говорило.

Первый год его пребывания в Сан-Франциско принёс много событий и нации, и миру. Умер Уинстон Черчилль, по мнению многих, величайший человек столетия. Соединённые Штаты нанесли первые авиационные бомбовые удары по Северному Вьетнаму, а Линдон Джонсон увеличил численный состав американского военного контингента до 150000 человек. Советский космонавт впервые вышел в открытый космос, покинув орбитальный корабль. Расовые беспорядки пять дней сотрясали Уотте, пригород Лос-Анджелеса. Законопроект об избирательных правах 1965 года, подписанный президентом, стал законом. Сэнди Кауфакс, питчер[47] профессиональной бейсбольной команды «Лос-анджелесские ловкачи», идеально провёл матч, не позволив ни одному из бэттеров добежать даже до первой базы. Умер Томас Стерне Элиот, и Младший через клуб «Книга месяца» купил томик стихотворений поэта. Умерли и другие знаменитости: Стэн Лорел, Нэт Кинг Коул, Ле Корбюзье, Альберт Швейцер, Сомерсет Моэм… Индира Ганди стала первой женщиной, занявшей пост премьер-министра Индии, популярность группы «Битлз», как полагал Младший, незаслуженная, потому и раздражавшая его, росла день ото дня.

Если не считать покупки книги Элиота, времени на прочтение которой у Младшего так и не нашлось, он лишь мельком следил за текущими событиями, именно потому, что они были текущими, а он всегда пытался сосредоточиться на будущем. Новости дня оставались для него музыкальным фоном, вроде песни, льющейся из радиоприёмника в соседней квартире.

Жил он высоко над городом, на Русском холме, в доме, построенном в викторианском стиле, со стенами, облицованными известняком. Квартира включала спальню, большую кухню и просторную гостиную, окна которой выходили на извилистую Ломбардную улицу.

Воспоминания о спартанской обстановке жилища Ванадия не отпускали Младшего, и он, обставляя свою квартиру, руководствовался стилем детектива. Обошёлся минимумом мебели, хотя покупал все новое и высшего качества, не идущее ни в какое сравнение с хламом, которым пользовался Ванадий. Элегантный, современный дизайн, ореховое дерево, ворсистая обивка цвета овсянки.

Стены Младший оставил голыми. Квартиру украшало одно-единственное произведение искусства — скульптура. Младший записался в университет на курс искусствоведения, ежедневно бывал в бесчисленных галереях города, постоянно углубляя свои знания. Он решил собрать коллекцию произведений искусства, но приступить к реализации намеченного плана намеревался после приобретения необходимых знаний, которые позволили бы ему разбираться в живописи и скульптуре не хуже директора любого городского музея.

А купил он произведение молодого скульптора из района Залива, Бэрола Пориферана, которого взахлёб хвалили критики всей страны, единодушно утверждая, что его ждёт великое будущее. Скульптура стоила более девяти тысяч долларов, немалая сумма для человека, пытающегося жить на проценты с честно заработанного капитала, но её присутствие в гостиной сразу говорило знатокам искусства об изысканности вкуса хозяина дома.

Шестифутовую скульптуру обнажённой женщины Бэрол Пориферан сработал из обрезков металла, часть которых покрывала ржавчина. На стопы пошли различные шестерни и согнутые лезвия секачей. Поршни, трубы и колючая проволока сформировали ноги. С бюстом скульптор не поскупился: груди — большие миски для супа, соски — штопоры. Руки-скребки скрещивались на груди. Лицо из согнутых вилок и лопастей вентиляторов с пустыми чёрными глазницами являло невыносимое страдание, широко разинутый рот в молчаливом, но отчётливом крике ужаса обвинял мир.

Иногда, когда Младший возвращался домой, проведя день в галерее, а вечер в ресторане, «Индустриальная женщина», так назвал своё творение скульптор, пугала его. Не раз и не два он испуганно вскрикивал, прежде чем понимал, что перед ним дорогой сердцу Пориферан.

Просыпаясь от кошмара (случалось и такое), Младший вздрагивал: ему казалось, что он слышит шаги ступнёй-шестерёнок. Скрип суставов из ржавого металла. Стук друг о друга рук-скребков.

Обычно он замирал, напрягшись всем телом, прислушиваясь, пока тишина не убеждала его, что звуки эти прислышались ему во сне, а к реальному миру они никакого отношения не имели. Если же тишина не успокаивала его, он шёл в гостиную, чтобы всякий раз увидеть, что женщина стоит там, куда он её и поставил, а лицо из вилок-лопастей искажено беззвучным криком.

В этом, разумеется, и заключалось предназначение искусства: будоражить, не давать успокаиваться, где-то даже пугать, и все для того, чтобы человек постоянно совершал переоценку того, что казалось ему ясным и понятным. Величайшие творения искусства потрясали эмоционально, раздавливали интеллектуально, доставляли физическую боль и наполняли презрением к культурным традициям, которые вяжут людей по рукам и ногам, придавливают, затягивают в пучину конформизма. Все это Младший узнал на курсах искусствоведения.

В начале мая, продолжая самосовершенствоваться, он начал брать уроки французского. Языка любви.