Краем глаза Кунц Дин
Из зазора между раздвижными дверьми в арке, ведущей в гостиную, доносились голоса, которые притягивали Пола как магнитом.
Просторная гостиная выполняла двойную роль. С одной стороны, там принимали друзей, с другой — здесь же стояли и две кровати, потому что Пол и Перри спали в гостиной каждую ночь.
Джефф Дули, фельдшер, стоял за раздвижной дверью.
От двери кровать Перри отделяли несколько шагов, но Полу казалось, что кровать находится дальше, чем Париж, в котором он не бывал, чем Рим, куда он и не стремился. Ковёр цеплялся за ноги, засасывал, как трясина. Воздух плотностью напоминал жидкость, каждый дюйм давался с неимоверным трудом.
Джошуа Нанн, друг и врач, застыв у кровати, смотрел на приближающегося Пола. Плечи его словно гнулись под непосильной ношей.
Перри лежала на спине, с закрытыми глазами, верхняя часть её тела покоилась на приподнятой половине больничной кровати.
Стойку с кислородной подушкой подкатили вплотную к кровати. Маска лежала на подушке, рядом с головой Перри.
Ей редко требовался кислород. Сегодня, однако, не помог и он.
Грудной респиратор[43], который тоже пытался применить
Джошуа, лежал на простыне. К помощи этого аппарата, облегчающего дыхание, Перри практически не прибегала, разве что иной раз ночью.
В первый же год болезни её постепенно удалось снять с аппарата «железные лёгкие». До семнадцати лет ей приходилось постоянно пользоваться грудным респиратором, но постепенно она смогла дышать без посторонней помощи.
— Не выдержало сердце, — пояснил Джошуа Нанн.
У неё всегда было великодушное сердце. После того, как болезнь иссушила плоть, превратив Перри в тростинку, её сердце, не поддавшееся страданиям, казалось, стало больше, чем тело, в котором находилось.
Полиомиелит, обычно болезнь маленьких детей, поразил Перри за две недели до её пятнадцатого дня рождения. Тридцать лет тому назад.
Пытаясь помочь Перри, Джошуа отбросил одеяло. И материя светло-жёлтой пижамы не могла скрыть чудовищную худобу её ног, которые превратились в две тоненькие веточки.
В её случае болезнь протекала так тяжело, что ни о каком использовании фиксаторов или передвижении с помощью костылей не могло быть и речи. Неэффективной оказалась и мышечная реабилитация.
Вздёрнутые рукава пижамы открывали новые улики, оставленные болезнью. Мышцы левой руки полностью атрофировались. Кисть, когда-то изящная, скрючилась, словно пальцы сжимали некий невидимый предмет, возможно, надежду, которая никогда не покидала Перри.
Поскольку она могла хоть немного использовать правую руку, выглядела последняя получше левой, но далеко не так, как должно выглядеть здоровой руке. Пол сдвинул вниз рукава пижамы.
Накрыл одеялом иссохшее тело жены до тонюсеньких плеч, правую руку положил поверх одеяла, расправил его.
Болезнь не коснулась её сердца, не тронула и лица. Она оставалась такой же очаровательной, как в молодости.
Пол опустился на край кровати, взял жену за руку. С момента смерти прошло совсем мало времени, так что кожа ещё не успела остыть.
Джошуа Нанн и фельдшер молча вышли в прихожую, плотно прикрыв за собой двери.
Так много лет Пол и Перри провели вместе… но как быстро они пролетели…
Пол не мог вспомнить, когда он полюбил Перри. Не с первого взгляда. Но до того, как девочка заболела полиомиелитом.
Любовь росла и росла, а когда расцвела, корни её укрепились в его сердце.
Зато он точно помнил, когда принял решение жениться на ней: на первом курсе колледжа, приехав домой на Рождество. В колледже он каждый день вспоминал её, а как только увидел, буквально растаял от счастья. Напряжение, копившееся долгие месяцы, сняло как рукой.
Тогда она жила с родителями. Они переоборудовали столовую под её спальню.
Когда Пол пришёл с рождественским подарком, Перри лежала в кровати, в красной пижаме, читала один из романов Джейн Остин. Сложная конструкция из кожаных ремешков, блоков и противовесов обеспечивала большую свободу движений правой руке. Книга стояла на специальной подставке, но страницы она переворачивала сама.
Пол провёл с ней вторую половину дня, остался к обеду. Ел у её постели, кормил Перри, следил, чтобы их тарелки пустели параллельно, так что трапезу они закончили вместе. Он никогда не кормил её раньше, но у него всё получалось, а она не испытывала в его компании ни малейшего стеснения. И потому ему запомнился их разговор за обедом, а не движения ложек и вилок.
В апреле, когда он предложил Перри выйти за него замуж, она отказалась.
— Ты очень милый, Пол, но я не могу допустить, чтобы из-за меня ты загубил свою жизнь. Ты… прекрасный корабль, которому предстоит долгое плавание в удивительные страны, я буду тебе только якорем.
— Корабль без якоря не сможет остановиться, — ответил он. — И навсегда останется во власти волн.
Она напомнила, что из-за болезни не сможет выполнять супружеские обязанности, не сможет дать ему то, на что он имеет полное право.
— Твой ум завораживает меня как прежде. Твоя душа прекрасна, — не отступался Пол. — Послушай, Перри, твоё тело меня никогда не интересовало. И ты бессовестно льстишь себе, если думаешь, что до болезни приковывала к себе взгляды.
Откровенность, прямота льстили ей, потому что слишком многие не видели её твёрдости духа, говорили с ней так, словно болезнь согнула в бараний рог не только её тело, но и душу… но она всё равно отказала ему.
И лишь десять месяцев спустя ему удалось сломить сопротивление Перри. Она приняла его предложение, и они назначили день свадьбы.
В тот вечер, сквозь слезы, она спросила, не пугает ли его ответственность, которую он готов взвалить на себя.
По правде говоря, Пол был в ужасе. И хотя всеми фибрами души он стремился к Перри, какую-то его часть грыз червь сомнения.
Но в тот вечер, когда она согласилась стать его женой и спросила, не боится ли он ответственности, Пол ответил без запинки: «Уже не боюсь».
Но ужас, который он скрывал от Перри, бесследно исчез, как только священник их обвенчал. С первого поцелуя, которым они обменялись как муж и жена, он знал, что Перри — его судьба. И как интересно прожили они эти двадцать три года! Док Сэвидж мог им только позавидовать.
Заботясь о Перри, во всех смыслах этого слова, он полагал себя безмерным счастливчиком и точно знал, что ни с кем другим ему не испытать такого блаженства.
А теперь она более не нуждалась в его заботе. Он не сводил глаз с её лица, держал её холодеющую руку. Его якорь ускользал от него, оставлял на произвол ветра и волн.
Глава 48
Проведя вторую ночь в «Слипи тайм инн», Младший проснулся посвежевшим, отдохнувшим… и полностью контролирующим свой кишечник.
Он не мог понять, что же послужило причиной этого дикого поноса.
Симптомы пищевого отравления обычно сказывались через два часа после еды. Но жуткие спазмы кишечника настигли его как минимум через шесть часов после того, как он в последний раз поел. Кроме того, если бы он съел что-то недоброкачественное, к поносу добавилась бы и рвота. А никаких позывов он не испытывал.
Младший чувствовал, что вину за случившееся следует возлагать на его сверхчувствительность к насилию, смерти, утратам. Ранее эта самая сверхчувствительность проявила себя острым нервным эмезизом, теперь вот — чудовищным поносом.
В четверг утром, приняв душ вместе с плавающим в чуть тёплой воде тараканом, Младший дал зарок никогда больше не убивать. Только при самозащите.
Он уже давал этот зарок. И вроде бы заслуживал упрёка в том, что нарушил его.
Впрочем, не могло быть никаких сомнений в том, что, если бы он не убил Ванадия, этот коп-маньяк уничтожил бы его. Так что в данном случае речь шла о самой настоящей самозащите.
Однако только нечестный и обманывающий себя человек мог классифицировать как самозащиту убийство Виктории. В определённой степени им руководили злость и страсть, и Младшему хватало мужества это признать.
Как учил Зедд, в этом мире, где бесчестность — основа общественного и финансового успеха, человек должен уметь обманывать, чтобы жить среди людей, но никогда нельзя лгать самому себе, иначе не останется никого, кому можно доверять.
На этот раз он дал зарок никогда не убивать вновь, кроме как защищая собственную жизнь, не поддаваться ни на какие провокации. Он остался доволен столь жёстким ограничением. Никому не удавалось достичь сколько-нибудь значимых результатов в самосовершенствовании, не установив для себя высоких критериев.
Отодвинув занавеску и выйдя из ванны, он оставил таракана на белой эмали, мокрого и живого.
Прежде чем уехать из мотеля, Младший просмотрел ещё четыре тысячи фамилий в телефонном справочнике, пытаясь найти Бартоломью. Прошлым днём, который он провёл в номере, Младший просмотрел двенадцать тысяч фамилий. Так что всего количество просмотренных фамилий составило сорок тысяч.
Из мотеля, без багажа, но в компании книг Цезаря Зедда, Младший отправился на юг, в Сан-Франциско. Его манила бурная жизнь мегаполиса.
Годы, проведённые в сонном Спрюс-Хиллз, порадовали его романтикой, счастливой женитьбой, богатством. Но маленький городок не стимулировал развитие интеллекта. А чтобы в полной мере ощутить, что ты живёшь, необходимы не только плотские утехи, не только положительный эмоциональный фон, но и активное развитие умственных способностей.
Он выбрал маршрут, ведущий через округ Марин и мост «Золотые ворота». Сан-Франциско, в котором он никогда не бывал, предстал перед ним во всей красе, раскинувшись на холмах над сверкающей бухтой.
С час он катался по городу, любуясь архитектурой, парками, крутыми улочками. Город пьянил Младшего, как доброе вино.
Вот где открывались самые радужные перспективы как для развития умственных способностей, так и для самосовершенствования. Великолепные музеи, картинные галереи, университеты, концертные залы, книжные магазины, библиотеки, обсерватория на горе Гамильтон…
Меньше года тому назад в одном из увеселительных заведений Сан-Франциско на сцену, впервые в Соединённых Штатах, вышли обнажённые по пояс танцовщицы. Теперь подобные танцы вошли в моду во многих крупных городах, которые последовали примеру Сан-Франциско, и Младшему не терпелось посмотреть на первопроходцев, сказавших новое слово в танце.
К трём часам дня он уже снял номер в одном из знаменитых отелей в Ноб-хилле. Из окна открывался потрясающий вид на бухту.
В магазине модной мужской одежды он купил костюмы, рубашки, галстуки, нижнее белье, носки и туфли взамен украденных. К шести часам пиджаки и брюки подогнали по фигуре и доставили в номер.
В семь часов он уже наслаждался коктейлем в элегантном баре отеля. Пианист в смокинге играл что-то романтическое.
Несколько красавиц, сидящих в компании других мужчин, бросали на Младшего призывные взгляды. Он привык к тому, что женщинам не терпится очутиться в его объятиях. Но в этот вечер его интересовала только одна дама — Сан-Франциско, и он хотел остаться с ней наедине.
В баре желающие могли и пообедать. Младший с удовольствием откушал телятины, запив её «Каберне совиньон».
За весь вечер настроение у него испортилось только раз, когда пианист заиграл мелодию песни «Кто-то поглядывает на меня».
Перед мысленным взором Младшего тут же возник четвертак, перекатывающийся по костяшкам пальцев, он услышал монотонный голос копа-маньяка: «Есть одна миленькая песенка Джорджа и Аиры Гершвин, которая называется «Кто-то поглядывает на меня». Ты её слышал, Енох? Этот кто-то для тебя — я, разумеется, не в романтическом смысле».
Младший едва не выронил вилку, узнав мелодию. Сердце учащённо забилось. Ладони покрылись холодным потом.
Время от времени кто-нибудь из сидящих за столиками подходил к пианино, чтобы бросить деньги в стоящий на нём круглый аквариум, чаевые для музыканта. Некоторые просили исполнить любимую мелодию.
Младший не обращал внимания на тех, кто подходил к пианино, хотя, конечно же, заметил бы коренастую фигуру в дешёвом костюме.
Не сидел чокнутый полицейский ни за одним из столиков. Младший в этом не сомневался, потому что не раз и не два обводил взглядом зал, правда, интересовали его главным образом женщины, а не мужчины.
Но он не видел, кто сидел у него за спиной, у стойки бара. Повернулся, пригляделся.
Одна мужеподобная женщина. Несколько женоподобных мужчин. Никто фигурой не напоминал безумца-копа.
Медленные, глубокие вдохи. Медленные. Глубокие. Глоток вина.
Ванадий мёртв. С размозжённой подсвечником головой лежит на дне затопленной каменоломни. Ушёл навсегда.
Мелодия «Кто-то поглядывает на меня» наверняка нравилась не только детективу. Любой из сидящих в зале мог попросить исполнить её. Она даже могла входить в обычный репертуар пианиста.
Едва прозвучал последний аккорд, Младшему сразу полегчало. Сердцебиение пришло в норму. Пот на ладонях высох.
И когда он заказал крем-брюле на десерт, он уже мог подсмеиваться над собой. Неужели он рассчитывал увидеть призрак, сидящий за стойкой бара и заедающий коктейль бесплатными орешками кешью?
Глава 49
В среду, через два дня после того, как Эдом развозил с Агнес пироги, он решился заглянуть к Джейкобу.
Хотя их квартиры располагались рядышком, над гаражом, каждая имела отдельную лестницу. И если судить по тому, как часто они бывали в гостях друг у друга, они могли бы жить в разных концах Америки.
Рядом с Агнес Эдом и Джейкоб вполне комфортно чувствовали себя в компании друг друга. Но без Агнес становились более чем чужими, потому что у чужих, в отличие от них, не было ничего общего.
Эдом постучал, Джейкоб открыл дверь.
Джейкоб подался назад, Эдом переступил порог.
Они стояли, стараясь не смотреть друг на друга. Входная дверь осталась открытой.
Эдом чувствовал себя не в своей тарелке в этом царстве чуждого ему бога. Бог, которого боялся его брат, звался человечеством, с присущими ему нетерпимостью и злобными намерениями. Эдом, со своей стороны, дрожал перед природой, которая в своём гневе в один момент могла уничтожить все вокруг, сжав Вселенную до размеров горошины.
По Эдому, из этих двух разрушительных сил человечество не являлось главенствующей. Мужчины и женщины — часть природы, а не попирающие её высшие существа, вот и идущее от них зло всего лишь одно из проявлений чёрных намерений природы. Братья перестали обсуждать сей предмет многие годы тому назад, поскольку ни один не принимал во внимание доводы другого.
Так что Эдом сразу рассказал Джейкобу о встрече с Обадьей, фокусником с переломанными пальцами рук.
— Когда мы уходили, я — следом за Агнес, Обадья задержал меня, чтобы сказать: «Я твоего секрета не выдам».
— Какого секрета? — Джейкоб хмуро смотрел на туфли Эдома.
— Я надеялся, что ты, возможно, знаешь. — Эдом изучал воротник зелёной фланелевой рубашки Джейкоба.
— Откуда мне знать?
— Я подумал, что он принял меня за тебя.
— С чего бы это? — Джейкоб хмуро смотрел на нагрудный карман рубашки Эдома.
— Внешне мы очень похожи. — Эдом перевёл взгляд на левое ухо Джейкоба.
— Мы — однояйцевые близнецы, но я — это не ты, не так ли?
— Это очевидно для нас, но не для других. Вероятно, это могло произойти несколько лет тому назад.
— Что могло произойти несколько лет тому назад?
— Ты мог встретиться с Обадьей.
— Он сказал, что мы с ним встречались? — Джейкоб щурился на яркий солнечный свет за спиной Эдома.
— Как я и объяснил, он, возможно, подумал, что я — это ты. — Эдом смотрел на книги, в идеальном порядке выстроившиеся на полках.
— У него съехала крыша?
— Нет, с головой у него все в порядке.
— Если у него старческий маразм, он мог принять тебя за своего брата, о котором много лет ничего не слышал, так?
— Нет у него старческого маразма.
— Если ты нёс свою обычную чушь о землетрясениях, торнадо, извержениях вулканов, как он мог принять тебя за меня?
— Я ничего не нёс. Говорила только Агнес. Джейкоб уставился на мыски собственных туфель…
— И… что я должен сделать по этому поводу?
— Ты его знаешь? — Эдом обернулся к открытой двери, от которой отвернулся Джейкоб. — Обадью Сефарада?
— Проведя последние двадцать лет в этой квартире, не имея автомобиля, как я мог встретиться с негром-фокусником?
— Ну и ладно.
Эдом вышел из квартиры, Джейкоб последовал за ним, вознося молитву своему богу:
— Рождество 1940 года, приют Святого Ансельмо, Сан-Франциско. Джозеф Крепп убил одиннадцать мальчиков в возрасте от шести до одиннадцати лет, убил во сне и из каждого вырезал сувенир на память, у кого глаз, у кого язык.
— Одиннадцать? — переспросил Эдом, молитва не впечатлила его.
— С 1604 по 1610 год Элжбет Батори, сестра польского короля, с помощью своих слуг замучила и убила шестьсот девушек. Она кусала их, пила кровь, уродовала лица щипцами, прижигала интимные места и наслаждалась их криками.
Спускаясь по лестнице, Эдом ответил:
— 18 сентября 1906 года тайфун обрушился на Гонконг. Погибло более десяти тысяч человек. Дул невероятной силы ветер, щепки, гвозди, осколки стекла вгоняло в тела со скоростью пули. Одного человека убило осколком похоронной чаши династии Хан. Осколок пробил череп и застрял в мозгу.
Ступив на землю с последней ступеньки, Эдом услышал, как наверху закрылась дверь.
Джейкоб что-то скрывал. До того, как заговорить о Джозефе Креппе, он отвечал исключительно вопросом на вопрос, а такое обычно случалось, когда разговор ему определённо не нравился.
Возвращавшемуся в свою квартиру Эдому пришлось пройти под ветвями великолепного дуба, главной достопримечательности двора между домом и гаражом.
В Калифорнии виргинские дубы оставались зелёными даже зимой, правда, листва по сравнению с более тёплыми временами года заметно редела. И солнечные лучи, добираясь сквозь крону до травы, создавали на ней замысловатую мозаику из света и тени, которая на этот раз вдруг тронула его душу, захватила воображение. Эдом почувствовал, что находится на грани удивительного открытия.
А потом посмотрел на массивные ветви над головой, и настроение его переменилось. Сознание затуманил страх: в этот самый момент одна из ветвей могла треснуть, упасть и раздавить его в лепёшку. А землетрясение просто могло свалить на него дуб.
Эдом метнулся к лестнице, которая вела в его квартиру.
Глава 50
Проведя среду туристом, в четверг Младший начал подыскивать себе квартиру. Несмотря на богатство, он не собирался надолго задерживаться в отеле: цены кусались.
И выяснил, что снять в Сан-Франциско квартиру далеко не просто. Первый день принёс скромные результаты: ему лишь стало ясно, что даже за маленькую квартирку придётся платить больше, чем он предполагал.
Вечер четверга, третий в отеле, он провёл в том же баре, вновь поужинав телятиной. Развлекал гостей тот же пианист в смокинге.
На этот раз Младший был начеку. И внимательно следил за всеми, кто подходил к пианино, независимо от того, бросали они деньги в аквариум или нет.
Заиграв «Кто-то поглядывает на меня», пианист, похоже, не откликался на чью-то просьбу, потому что к нему давно уже никто не подходил. То есть эта мелодия входила в его постоянный репертуар.
Напряжение разом покинуло Младшего. Он даже подивился тому, что эта песня вызывала у него тревогу.
Так что до конца обеда все его мысли сосредоточились на будущем, прошлое ушло, казалось бы, навсегда. Но…
Младший наслаждался послеобеденной порцией коньяка, когда пианист взял тайм-аут. Зал наполнял едва слышный гул разговоров за столиками. И когда за стойкой зазвонил телефон, Младший услышал звонок.
Необычного тона, похожий на тот, что воскресным вечером зазвенел в крошечном кабинете в доме Ванадия: И Младшего мгновенно перенесло в то место и время.
«Ансафон».
Перед его мысленным взором с удивительной чёткостью возник автоответчик. Любопытное устройство. «Ансафон» стоял на обшарпанном письменном столе.
В реальности — обычный бытовой прибор, облегчающий жизнь, создающий дополнительные удобства, но в памяти Младшего безобидный пластмассовый корпус обрёл зловещие черты, словно в него вмонтировали готовую взорваться атомную бомбу.
Он выслушал тогда сообщение, но подумал, что оно никоим боком с ним не связано. И вот тут интуиция подсказала ему, что сообщение, возможно, для него более важное, чем даже звонок Наоми из могилы, которым она хотела дать знать детективу, что Младший виновен в её смерти.
В тот вечер, с трупом Ванадия в «Студебекере» и трупом Виктории, дожидающимся, пока дом превратится в погребальный костёр, у Младшего было столько хлопот, что он просто не мог осознать значимости сообщения. А теперь оно не давалось ему, прячась в тёмных закоулках подсознания.
Цезарь Зедд учит, что каждый эпизод нашей жизни, пусть самый маленький и незначительный, остаётся в памяти, даже самые бессмысленные разговоры с тупицами, с которыми иной раз приходится иметь дело. Этой проблеме он посвятил одну из своих книг, где указал, что мы не обязаны страдать в обществе зануд и дураков и должны как можно скорее избавляться от них, а также предложил сотни способов, с помощью которых их можно выдавить из нашей жизни.
Хотя Зедд рекомендовал жить будущим, он отдавал себе отчёт в том, что у человека может появиться крайняя необходимость досконально вспомнить прошлое. И для того, чтобы вырвать воспоминания из упрямого подсознания, не желающего с ними расставаться, он предлагал встать под холодный душ, приложив к гениталиям лёд, пока требуемые факты не всплывут на поверхность или переохлаждение не вызовет потерю сознания.
В элегантном баре роскошного отеля пришлось применить на практике другую методику доктора Зедда и выпить ещё одну порцию коньяка, чтобы выцарапать из подсознания имя человека, который звонил Ванадию. Он сказал: «Это Макс».
Теперь сообщение… Что-то о больнице. Кто-то умер. От кровоизлияния в мозг.
Пока Младший пытался восстановить в памяти телефонное сообщение, вернулся пианист. И сразу заиграл мелодию песни «Битлз» «Я хочу держать тебя за руку». Медленная музыка вполне могла заменить снотворное. Вторжение британского попа Младший воспринял как знак того, что пора уходить.
Поднявшись в свой номер, раскрыл записную книжку Ванадия, которую так и не уничтожил. Нашёл Макса. Макса Беллини. Проживающего в Сан-Франциско.
Это ему определённо не нравилось. Он-то думал, что все связанное с Ванадием осталось в прошлом. И вдруг появляется ниточка, ведущая в Сан-Франциско, где Младший.собирался строить своё будущее.
Под адресом значились два телефонных номера. Первый с пометкой «раб.». Второй — «дом.».
Младший глянул на часы. Почти девять.
Тем не менее Младший решил набрать рабочий номер, в надежде, что механический секретарь сообщит рабочие часы фирмы, в которой работает Беллини. А если бы ему удалось узнать и название фирмы, он бы понял, чем тот занимается. Прежде чем звонить Беллини домой, Младшему хотелось выяснить об этом человеке как можно больше.
Трубку сняли после третьего звонка. Грубый мужской голос ответил:
— Убийства.
На мгновение Младший подумал, что ему высказано обвинение.
— Алле? — Мужчина на другом конце провода проявлял нетерпение.
— Кто… кто это? — пожелал знать Младший.
— УПСФ, Отдел по расследованию убийств.
— Извините. Ошибся номером.
Он положил трубку и отдёрнул руку от телефона, словно обжёгся.
УПСФ. Управление полиции Сан-Франциско.
По всему выходило, что Беллини, как и Ванадий, детектив, расследующий убийства. И звонить ему домой — идея не из лучших.
Теперь пропали последние сомнения в том, что жизненно важно слово в слово вспомнить сообщение, оставленное Беллини коллеге из Орегона. Но память никак не хотела ему помогать.
Каждый вечер, расстилая кровать, горничная клала на подушку завёрнутый в фольгу мятный леденец и наполняла ведёрко со льдом. Скривившись, процедура предстояла неприятная, Младший отнёс ведёрко в ванную.
Разделся, включил холодную воду, встал под душ. Постоял, надеясь, что шок будет достаточно силён, чтобы растормошить подсознание. Надежда не оправдалась.
С неохотой, но убеждённый в том, что рекомендации учителя обязательно дадут нужный результат, Младший зачерпнул из ведёрка горсть ледяных кубиков и прижал их к самому тёплому и дорогому местечку.
Через несколько затянувшихся на часы минут, дрожа всем телом, вскрикивая от жалости к себе, но не потеряв сознания от переохлаждения, Младший вспомнил недостающие элементы сообщения, записанного «Ансафоном».
«Бедняжка… кровоизлияние в мозг… ребёнок выжил…»
Он выключил воду, вышел из ванны, энергично растёрся, надел две пары трусов, лёг в постель, натянул одеяло до подбородка. И задумался.
Ванадий на кладбище, с белой розой в руке. Идёт между надгробиями, чтобы постоять рядом с Младшим у могилы Наоми.
Младший спросил, на чьи тот приходил похороны.
«Дочь друга. Говорят, она погибла в дорожно-транспортном происшествии в Сан-Франциско. Она была моложе Наоми».
Друг оказался преподобным Уайтом. Дочь — Серафимой.
Заподозрив, что причина смерти не ДТП, Ванадий, судя по всему, попросил Беллини навести справки.
Серафима умерла… но ребёнок выжил.
Простой расчёт показал Младшему, что Серафима забеременела в тот самый вечер, когда делила с ним ложе в доме пастора, под аккомпанемент проповеди.
Бедная Наоми погибла с его ребёнком под сердцем, Серафима умерла, рожая его ребёнка.
Волна гордости разом согрела заледеневшие яички. Он достиг половой зрелости, его семя воспроизводит потомство. Конечно, Младшего это не удивило. Однако убедительное подтверждение того, что мужчина он хоть куда, грело душу.
Радость, правда, охладило осознание того, что анализ крови принимается судом в качестве вещественной улики. Судебные медики смогли определить, что он — отец ребёнка, погибшего вместе с Наоми. Если они продолжат расследование, то выяснят, что отец ребёнка Серафимы — тоже он.
Вероятно, дочь священника не выдала его и не обвинила в изнасиловании, прежде чем умерла. Иначе он давно бы сидел за решёткой. Но девушка мертва, и прокуратура не сможет предъявить ему убедительного обвинения, даже если лабораторные тесты и покажут, что ребёнок от него.
Так что угроза, о которой предупреждала интуиция, заключалась в другом.
Дальнейшие раздумья скоро все прояснили. Младший сел, охваченный тревогой.
Двумя неделями раньше, в больнице Спрюс-Хиллз, его как магнитом тянуло к наблюдательному окну в палате новорождённых. А потом, стоя у окна, он вдруг почувствовал безотчётный страх, едва не лишивший его разума. Должно быть, благодаря шестому чувству осознал, что этот загадочный Бартоломью имел какое-то отношение к младенцам.
Младший отбросил одеяло, спрыгнул с кровати. В двух парах трусов закружил по номеру.
Наверное, он не смог бы выстроить всю цепочку умозаключений, если бы не был верным последователем Цезаря Зедда. Если общество побуждало людей не придавать особого значения интуитивным догадкам, считая их алогичными и даже параноическими, Зедд указывал, что в основе интуиции лежит животный инстинкт, что благодаря ей людям может открыться истина.
Бартоломью не просто имел какое-то отношение к младенцам. Бартоломью был младенцем.
Серафима Уайт уехала в Калифорнию, чтобы родить там ребёнка и избавить родителей от позора.
Покидая Спрюс-Хиллз, Младший думал, что увеличивает расстояние, отделяющее его от смертельного врага, выгадывает время для организации его планомерного поиска, если телефонный справочник округа не позволит выявить Бартоломью. А вместо этого сунулся в пасть льва.
Детей незамужних матерей, особенно умерших незамужних матерей, отцы которых, священники, не хотят подвергаться публичному унижению, обычно ждёт усыновление. Поскольку Серафима родила здесь, ребёнок будет усыновлён, более того, наверняка уже усыновлён семьёй, проживающей в регионе Сан-Франциско.
Пока Младший кружил по номеру, страх уступил место ярости. Он хотел покоя, искал возможности стать всесторонне развитой личностью. И на тебе! Несправедливость случившегося выводила его из себя. Душа требовала отмщенья.
Привычная всем логика утверждала, что младенец двух недель от роду не может представлять собой серьёзной угрозы взрослому мужчине.
В принципе, Младший не отрицал этой самой привычной всем логики, но в данном случае ставил выше мудрость философии Зедда. Его страх перед Бартоломью, его идущая изнутри враждебность к ребёнку, которого он никогда не видел, не подчинялась логике и не могла объясняться паранойей. Следовательно, речь шла о животном инстинкте самосохранения, который никогда не давал осечки.
Младенец Бартоломью здесь, в Сан-Франциско. Его надо найти. От него нужно избавиться.
К тому времени, когда в голове у Младшего созрел план, как обнаружить ребёнка, он так разгорячился от злости, что даже вспотел, а потому стянул с себя вторые трусы.
Глава 51
Гроб с телом Перри, которое было высушено полиомиелитом, не показался носильщикам тяжёлой ношей. Священник помолился за её душу, друзья отдали ей последние почести, и земля приняла Перри в своё лоно.
Пол Дамаск получил несколько приглашений к обеду. Многие полагали, что не стоит ему проводить в одиночестве столь тяжёлый вечер.
Он, однако, предпочитал именно одиночество. Сочувствие друзей превращалось в пытку, постоянно напоминало о том, что Перри больше нет.
Из церкви до кладбища Пол доехал с Ганной, своей домоправительницей, но обратно решил пойти пешком. Расстояние между новой и старой постелями Перри составляло всего лишь три мили, и день выдался достаточно тёплым.
У него более не было необходимости поддерживать хорошую форму, держать себя в тонусе, чтобы выполнять обязанности, которые он сам возложил на себя. С его плеч, против воли Пола, сняли тяжёлую ношу, которую он с радостью нёс двадцать три года.
Так что он шёл, а не ехал скорее по привычке. Опять же, идя пешком, он мог оттянуть встречу с домом, который теперь стал ему совершенно чужим, в котором с понедельника любой звук отдавался гулким эхом, как в огромной пещере.
И лишь когда сумерки спустились и перешли в ночь, Пол вдруг понял, что Брайт-Бич остался далеко позади, а он, шагая на юг вдоль Прибрежной автострады, добрался до соседнего городка. Отмахал порядка десяти миль.
Но о долгой прогулке у него остались самые смутные воспоминания.
Читать бесплатно другие книги:
