Краем глаза Кунц Дин

Глава 68

Под скрип несмазанных петель половинки окна раскрылись в проулок.

На оконном косяке блеснули контакты системы охранной сигнализации, но её, похоже, включали лишь после закрытия галереи.

Подоконник находился на высоте полутора футов над полом. Младший лёг на него.

Половинки окна встали под углом к наружной стене, сужая поле зрения. Младшему пришлось высунуться из окна, чтобы увидеть весь проулок, примерно посередине которого находилась галерея.

Густой туман дезориентировал во времени и пространстве. В обоих концах проулка перламутровый свет фонарей указывал на место пересечения с главными улицами, но не освещал сам проулок. Несколько лампочек, прикрытых сверху дугой навеса или забранных в решётчатый кокон, горели над дверьми служебных входов в магазины и рестораны, расположенные в том же квартале, что и галерея. Их свет едва пробивался сквозь туман.

Туман не только маскировал город, но и заглушал все звуки. В проулке стояла удивительная тишина. Все магазины давно закрылись, работникам ресторанов было не до перекура, так что Младший не увидел ни людей, ни грузовиков, подвозящих товары, ни каких-либо других автомобилей.

Прекрасно понимая, что в дверь вот-вот может нетерпеливо постучать желающий облегчиться, Младший соскользнул с подоконника.

Недди, одетый для работы, но не для похорон, привалился к стене, свесив голову на грудь. Бледные руки лежали на полу, словно он хотел сыграть марш на плитках.

Младший выволок музыканта из зазора между раковиной и унитазом.

— Тощий, бледный, болтливый маменькин сынок, — прошипел он, все ещё злясь на Недди. Он бы с удовольствием засунул голову пианиста в унитаз и потоптался на ней. Топтался бы и смывал водой вываливающиеся мозги.

Но чтобы обратить злость на пользу себе, ею надо управлять, учил Зедд в своём наиболее поэтическом бестселлере: «Прелесть ярости: управляй своей злостью и побеждай». Положение Младшего определённо не улучшилось, если бы пришлось вызывать сантехников, чтобы выковыривать музыканта из канализационных труб.

От этой мысли Младший рассмеялся. К сожалению, смешок вышел очень уж визгливым и дрожащим и только напугал его.

Управляя своей прелестной яростью, Младший положил труп на подоконник, а потом, головой вперёд, столкнул в проулок. Туман поглотил глухой звук удара тела о землю.

Младший последовал за трупом. Спрыгивая с подоконника, ему удалось не наступить на тело.

Никто не спросил, что тут происходит, никто не обвинил Младшего в убийстве. В затянутом туманом проулке он был наедине с трупом, но, конечно же, в любой момент туда мог забрести кто угодно.

Кого-то другого, возможно, пришлось бы волочить по земле, но Недди весил совсем ничего. Младший легко поднял тело и перекинул через плечо.

Несколько больших контейнеров для мусора стояли неподалёку, проступая сквозь туман, зловещие, как кладбищенские саркофаги, каждый из них мог принять пианиста в своё чрево.

Волновало Младшего только одно: Недди могли обнаружить в контейнере в проулке, а не на свалке, где ему было самое место. А потому следовало оттащить его подальше от тех контейнеров, которыми пользовалась галерея. Если копы не свяжут Недди с «Галереей Гринбаум», они тем более не смогут связать его с Младшим.

Согнувшись, как обезьяна, Младший потащил музыканта вдоль проулка. Первоначальную брусчатку залили асфальтом, но кое-где покрытие потрескалось и выкрошилось, отчего Младший то и дело спотыкался и чуть не падал. Только злость позволяла ему сохранять равновесие и выходить победителем в сражении с дорогой, пока он не нашёл мусорный контейнер, достаточно далеко отстоящий от галереи.

Этот контейнер, помятый, тронутый ржавчиной, покрытый капельками конденсата, размером превосходил многие другие. Крышка состояла из двух половинок, которые кто-то предусмотрительно поднял.

Без прощальных слов или молитвы, по-прежнему кипя от ярости, Младший перебросил музыканта через верхнюю кромку контейнера. На мгновение его левая рука зацепилась за ремень, перепоясывающий плащ Недди. Сцепив зубы, Младший рывком высвободил руку и отпустил тело.

Глухой звук, с которым оно упало, подсказал Младшему, что контейнер примерно наполовину наполнен мусором. Тем самым возрастала вероятность того, что Недди увезут на свалку, где его могли обнаружить разве что голодные крысы.

«Двигайся, двигайся, — приказал себе Младший, — как уходящий поезд, оставляя мёртвых монахинь, или, как в данном случае, одного мёртвого музыканта, позади».

Через открытое окно он вновь залез в мужской туалет. Распирающая его ярость не утихала. Он злобно захлопнул окно, отсекая заползающие в щель щупальца тумана.

На случай, если кто-то ждал в коридоре, спустил воду, хотя принятые им закрепляющие таблетки гарантировали, что кишечник будет вести себя как смирный котёнок.

Рискнув взглянуть в зеркало, он ожидал увидеть осунувшееся лицо, запавшие глаза, но нет, пережитое не оставило ни малейшего следа. Младший быстро причесался. Выглядел он прекрасно, и женщины, он это знал, будут, как и всегда, ласкать его призывными взглядами, когда он вновь появится в галерее.

Оглядел одежду. Не такая уж и мятая, а главное, чистая.

Вымыл руки.

На всякий случай принял лекарства. Одну жёлтую капсулу, одну синюю.

Посмотрел на пол. От музыканта ничего не осталось, ни оторвавшейся пуговицы, ни лепестков цветка из петлицы.

Младший открыл дверь и обнаружил, что коридор пуст.

Вернисаж тем временем продолжался. В обоих залах толпились малокультурные, ничего не смыслящие в искусстве люди, привлечённые бесплатными закуской и выпивкой и под посредственное шампанское возносящие хвалу этой горе-художнице, творения которой настоящие ценители не удостоили бы и взглядом.

Сытый по горло и «знатоками», и самой выставкой, Младший подумал о том, что сейчас острый нервный эмезиз пришёлся бы очень кстати. Пусть и страдая, он бы с радостью полил эти отвратительные полотна потоком блевотины, выразив тем самым своё отношение к ним.

В первом, большом, зале, направляясь к выходу, Младший увидел Целестину Уайт, окружённую обожателями: кретинами, простаками, идиотами, дундуками, тупицами, недоумками. Выглядела она великолепно, как и её бесстыдно прекрасные картины. И, представься такая возможность, Младший скорее использовал бы её, чем созданные ею так называемые произведения искусства.

Туман затопил и улицу, на которую выходила галерея. Фары проезжающих автомобилей с трудом пробивались сквозь него, напоминая лучи глубоководных субмарин, обследующих океанское дно.

Он дал взятку швейцару соседнего ресторана, чтобы тот приглядывал за его «Мерседесом», который Младший поставил чуть ли не перед входом в ресторан, на случай, если автомобиль ему срочно потребуется. А если Целестина решила бы отправиться домой пешком, он мог последовать за ней, не волнуясь о сохранности дорогого автомобиля.

Приняв решение наблюдать за входом в галерею из «Мерседеса», Младший, направившись к нему, взглянул на часы. Но обнаружил лишь своё запястье: «Ролекс» исчез.

Младший остановился как вкопанный, мгновенно оценив весь ужас случившегося.

Подогнанный по руке многозвенный браслет закрывался защёлкой, которая в раскрытом виде позволяла браслету легко соскользнуть с руки. Младший уже знал, что защёлка расстегнулась, когда он выдёргивал руку, зацепившуюся за пояс плаща Недди. Труп упал на дно мусорного контейнера, прихватив с собой часы Младшего.

И хотя «Ролекс» стоил недёшево, материальные потери Младшего не волновали. Он мог купить две дюжины «Ролексов», увешаться ими от запястья и до плеча.

Не волновался он из-за того, что на стекле циферблата мог остаться чёткий отпечаток его пальца. И многозвенный браслет в части отпечатков ничем бы не помог полиции.

Все бы ничего, если бы не гравировка на задней крышке: «Ини с любовью. Тэмми Бин».

Тэмми, аналитик рынка акций, брокер, любительница кошек и кошачьей еды, с которой он встречался с Рождества 1965 года чуть ли не до конца февраля 1966-го, подарила ему эти часы в благодарность за заработанные на нём комиссионные и отменный секс, которым он её радовал.

Младшего потрясло, что эта сука вернулась в его жизнь чуть ли не двумя годами позже, чтобы погубить его. Зедд учил, что настоящее всего лишь миг между прошлым и будущим, который ставит нас перед дилеммой: жить или в прошлом, или в будущем. Прошлое, с которым покончено, уходит без последствий, если только мы сами не привязываем его к себе, отказываясь целиком жить в будущем. Младший всегда стремился к последнему и полагал, что преуспел в этом устремлении, но, очевидно, ему ещё не удалось использовать мудрость Зедда с максимальным эффектом, потому что прошлое продолжало хватать его своими длинными щупальцами. Теперь он горько сожалел о том, что просто расстался с Тэмми, а не задушил её, не увёз её труп в Орегон, не сбросил с пожарной вышки, не размозжил голову оловянным подсвечником и не утопил в Куэрри-Лейк, засунув ей в рот золотой «Ролекс».

Возможно, для того, чтобы полностью жить в будущем, хватило бы и малой части этой программы, но Младший был вне себя от ярости.

Может, часы не найдут вместе с трупом. Может, они затеряются в мусоре и отыщутся только при археологических раскопках свалки через две тысячи лет.

Но сослагательное наклонение — это для младенцев, учил Зедд в ещё одном бестселлере: «Действуй сейчас, думай потом: учись доверять своим инстинктам».

Он мог застрелить Тэмми, покончив с Бартоломью, застрелить до рассвета, до того, как полиция выйдет на неё, и она не раскрыла бы копам личность Ини. Он мог вернуться в проулок, залезть в мусорный контейнер и найти «Ролекс».

Младший застыл посреди тротуара, словно город окутал не туман, а паралитический газ. Очень ему не хотелось лезть в мусорный контейнер.

Но, будучи безжалостно честным с самим собой, как, впрочем, и всегда, он признал, что убийство Тэмми не решит проблемы. О «Ролексе» она могла рассказать друзьям и коллегам. Делилась же она со своими подругами самыми смачными подробностями ночей, проведённых с Младшим. За те два месяца, что он встречался с этой женщиной-кошкой, многие слышали, как Тэмми называла его Ини. Он не мог убить Тэмми и всех её друзей и коллег, хотя бы потому, что не располагал таким временным запасом.

Из ящика для инструментов, который лежал в багажнике, Младший достал фонарик. Сунул швейцару ещё пару купюр.

Вернулся в проулок. На этот раз не через мужской туалет галереи. Быстрым шагом обошёл угол и нырнул в узкий зазор между домами.

Он понимал, что упустит свой лучший шанс выйти на Бартоломью через Целестину, если не найдёт «Ролекс» и не вернётся к автомобилю до завершения вернисажа.

Вдали звякнул колокол трамвая. Чисто и ясно, несмотря на глушащий звуки туман.

Младшему этот звон напомнил сцену из старого фильма, Наоми любила их смотреть. Дело происходило во время эпидемии чумы. Запряжённая лошадью телега медленно катилась по средневековым улицам то ли Лондона, то ли Парижа, и возница бил в колокол и кричал: «Приносите ваших мёртвых, приносите ваших мёртвых!» Если бы современный Сан-Франциско предлагал аналогичную услугу, ему не пришлось бы сбрасывать Недди Гнатика в мусорный контейнер.

Мокрая брусчатка, разбитый асфальт. Торопись, торопись! Мимо освещённого окна мужского туалета галереи.

Младший опасался, что не сможет найти нужный ему контейнер среди многих, стоявших в проулке. Однако фонаря не зажигал, решив, что лучше сориентируется в темноте и тумане, которые нисколько не изменились после его прошлого визита в эти края. И действительно, контейнер он узнал, как только к нему приблизился.

Засунув фонарь за пояс, схватился руками за холодный, шершавый, мокрый металл. Хороший плотник взмахивает молотком с тем же изяществом, что дирижёр — палочкой. Коп, регулирующий движение транспорта, чем-то похож на солиста балета. К сожалению, в телодвижениях Младшего, забирающегося в мусорный контейнер, элегантность отсутствовала напрочь. С другой стороны, он и не работал на публику.

Младший присел, с силой оттолкнулся от земли, попытался перекинуть тело через край контейнера и приземлиться на ноги. Но перестарался, ударился плечом о противоположную стенку, упал на колени, а потом растянулся на мусоре лицом вниз.

Тело его сыграло роль языка в колоколе-контейнере, выбив из последнего глухой звук, как в некачественно отлитом кафедральном колоколе. Звук этот, отражаясь от стен соседних домов, затих в тумане.

Младший лежал, не шевелясь, дожидаясь возвращения тишины, чтобы узнать, не привлёк ли «гонг» чьего-то внимания.

Отсутствие неприятных запахов говорило о том, что контейнер не предназначался для пищевых отходов. В темноте, на ощупь, он убедился, что мусор сбрасывали не навалом, а в пластиковых мешках. Ничего жёсткого не нащупал. Должно быть, мешки были наполнены обрезками бумаги и лоскутами ткани.

Его правый бок, однако, соприкасался с чем-то более твёрдым, чем бумага, какой-то угловатой массой. Когда «гонг» утих и вернулась ясность мыслей, Младший вдруг ощутил, что его правой щеки касается некий неприятный, чуть тёплый, влажный предмет.

Гадать, а что же это такое, не пришлось: если угловатая масса — Недди, то чуть тёплый и влажный предмет — вывалившийся изо рта язык.

Зашипев от отвращения, Младший отпрянул, вытащил из-за пояса фонарик, прислушался к доносящимся из проулка звукам. Ни голосов. Ни шагов. Только далёкий шум транспорта, очень приглушённый, напоминающий низкое рычание ночных хищников, крадущихся в городском тумане.

Наконец Младший решился включить фонарик. Осветил лежащего на спине Недди. Слава богу, тот молчал, не то что при жизни, когда рот у него не закрывался ни на секунду. Убитый склонил голову вправо, изо рта торчал распухший язык.

Одной рукой Младший энергично потёр щеку, облизанную языком мертвеца. Потом вытер ладонь о плащ музыканта.

Порадовался тому, что принял двойную дозу противорвотного. Несмотря на столь неприятное происшествие, желудок даже не колыхнулся. Прямо-таки не желудок, а банковский сейф.

В свете фонаря лицо Недди уже не казалось таким бледным. Оттенки серого, может, даже синего, затемнили кожу.

«Ролекс». Поскольку большая часть мусора лежала в мешках, Младший решил, что поиски окажутся не столь уж сложной задачей и не займут много времени, как он поначалу ожидал.

И хорошо.

За работу!

Надо двигаться, двигаться, провести поиск, найти часы, выбраться из этого чёртова мусорного контейнера, но Младший не мог оторвать глаз от мёртвого музыканта. Что-то в этом трупе нервировало его… помимо того, что он мёртвый и отвратительный, и если его, Младшего, обнаружат рядом, ему гарантирован билет в газовую камеру.

Разумеется, Младший не впервые сталкивался с трупами. За последние несколько лет он попривык к их обществу, совсем как работник морга или похоронного бюро. Трупы он не различал между собой, как пекарь не различает булки одного замеса.

И все же сердце тяжело и гулко молотило по рёбрам, а от страха волосы вставали дыбом.

Его внимание привлекла правая рука пианиста. Левая лежала разжатой, ладонью вниз. Но пальцы правой сжались в кулак.

Он потянулся к сжатой руке мертвеца, но ему не хватило духа, чтобы коснуться её. Он боялся, что, разогнув пальцы, обнаружит на ладони четвертак.

Нелепо. Невозможно.

Но если?

Тогда не смотри.

Концентрируйся. Концентрируйся на «Ролексе».

Вместо этого он концентрировался на руке, выхваченной из темноты световым пятном фонарика. Четыре длинных, тонких мертвенно-бледных пальца, прижатые к ладони, большой палец, торчащий в сторону, словно Недди, лёжа в мусорном контейнере, собирался остановить машину, которая отвезла бы его к пианино в баре отеля на Ноб-хилл.

Концентрируйся. Не позволяй страху взять верх над злостью.

Помни о прелести ярости. Направляй злость и побеждай. Действуй сейчас, думай потом.

Решительным движением Младший оторвал пальцы от ладони… и не нашёл четвертака. Не нашёл и двух десятиков и пятачка. Не нашёл пяти пятачков. Не нашёл ничего. Недди не прятал в кулаке денег.

Младший чуть не рассмеялся, но вспомнил смешок, который не так уж давно сорвался с его губ в мужском туалете, когда он хотел запихнуть Недди Гнатика в унитаз. Поэтому прикусил язык чуть ли не до крови, с тем чтобы не выпускать изо рта этот отвратительный звук.

«Ролекс».

Первым делом он обвёл лучом мертвеца, предположив, что часы могли зацепиться за пояс плаща или за манжеты. Не зацепились.

Он перекатил Недди на бок, но часы не обнаружились и под телом, поэтому он вновь уложил музыканта на спину.

Тревога не отпускала его. Если раньше волновала мысль о том, что в правой руке мертвеца зажат четвертак, то теперь начало казаться, что Недди следит взглядом за всеми его движениями.

Он понимал, что это иллюзия, если что и двигается, то не уставившиеся в никуда глаза, а отблески на глазных яблоках от перемещающегося по мусору светового пятна. Он знал, что ведёт себя глупо, но тем не менее с большой неохотой поворачивался к трупу спиной. А когда вдруг резко оглядывался, не раз и не два ухватывал, пусть и уголком глаза, преследующий его мёртвый взгляд.

А потом Младшему вроде бы послышались приближающиеся к контейнеру шаги.

Он погасил фонарь, застыл в кромешной тьме, привалившись к стенке контейнера, потому что иначе ноги скользили по влажным от конденсата пластиковым мешкам.

Если шаги и были, то они стихли в тот самый момент, когда Младший замер, чтобы получше расслышать их. Несмотря на гулкие удары сердца, он бы смог услышать любой посторонний звук. Но туман глушил все вокруг.

Чем дольше прислушивался Младший, беззвучно дыша широко раскрытым ртом, тем больше укреплялся в мысли, что к контейнеру кто-то приближается. И вскоре он уже практически не сомневался в том, что кто-то стоит рядом с контейнером, склонив голову, тоже дыша ртом, прислушиваясь к Младшему точно так же, как Младший прислушивался к движениям незнакомца.

Что, если…

Нет. Он не собирался поддаться панике. Да, но что, если…

Сослагательное наклонение, конечно же, предназначено для младенцев, Цезарь Зедд убедительно это доказал, но Младшему всё равно не удавалось побороть сомнения.

Что, если упрямый, эгоистичный, жадный, злобный призрак Томаса Ванадия, который чуть раньше, при свете дня, гнался за Младшим в другом проулке, сейчас, уже ночью, которая для призраков что дом родной, последовал за ним в этот проулок? Что, если в этот самый момент мерзкий призрак стоит у контейнера? Что, если он опустит обе половинки крышки и загонит в проушины стержень? Что, если Младший окажется в ловушке с задушенным им Недди Гнатиком? Что, если фонарик не включится, когда он нажмёт на кнопку, и из тьмы раздастся голос Недди: «Есть у кого-нибудь из дорогих гостей особые пожелания?»

Глава 69

Красный восход — к шторму, красный закат — к хорошей погоде.

В сумерки этого январского дня, когда Мария Гонзалез ехала по Прибрежной автостраде на юг от Ньюпорт-Бич, все любители хорошей погоды могли тянуться к бутылкам, чтобы отпраздновать закат, предвещающий отменную погоду: горизонт — зрелые вишни, над головой — яркие апельсины, на востоке — тёмный пурпур.

Да только Барти, который ехал на заднем сиденье рядом с Агнес, не мог любоваться всем этим великолепием. Не мог он видеть, как багряное небо разглядывало своё лицо в зеркале океана, не мог видеть полыхавшие румянцем волны, не мог видеть, как пелена ночи медленно гасит костёр небес.

Агнес подумывала о том, чтобы описать великолепный закат слепому ребёнку, но колебания переросли в нежелание, и к тому времени, когда на небе загорелись звезды, она так и не сказала ни слова о том, как завершился этот длинный день. Во-первых, она волновалась, что не сможет подобрать достойных слов и только смажет память о тех закатах, которые видел Барти. А во-вторых, и эта причина была главной, она боялась, что её рассказ напомнит ему обо всём, чего он лишился.

Последние десять дней выдались самыми трудными в её жизни, труднее тех, что последовали за смертью Джоя. Тогда, пусть она потеряла и мужа, и нежного любовника, и самого близкого друга, при ней остались непоколебимая вера, новорождённый сын и ожидающее его будущее. Её дорогой мальчик по-прежнему оставался при ней, пусть и будущее его не казалось таким светлым, сохранялась и вера, хотя Агнес не находила в ней того утешения, как прежде.

Барти выписали из больницы Хога с задержкой, причиной послужила лёгкая инфекция, а потом он провёл три дня в реабилитационной клинике Ньюпорта. Реабилитация сводилась в основном к обретению навыков ориентирования в новом тёмном мире, поскольку утерянная функция организма не восстанавливалась ни специальными упражнениями, ни терапией.

Обычно трёхлетнего ребёнка полагали слишком маленьким для того, чтобы учить его пользоваться тростью для слепых, но Барти был необычным ребёнком. Не нашлось для него и подходящей тросточки, поэтому начинал он с деревянной линейки, которую укоротили до двадцати шести дюймов. Но в последний день Барти получил настоящую трость, белую, с черным набалдашником, при виде которой из глаз Агнес брызнули слезы, хотя она думала, что готова к выполнению миссии, которую возложила на неё судьба.

Трёхлеток не учили шрифту Брайля, но и здесь для Барти сделали исключение. Агнес договорилась о том, что с ним проведут несколько циклов занятий, хотя и подозревала, что он освоит шрифт и научится им пользоваться за одно-два занятия.

Заказали ему и искусственные глаза. И вскоре им предстояло приехать в Ньюпорт-Бич для третьей примерки протезов. Изготовляли их совсем не из стекла, как думали многие, и они представляли собой подогнанные в размер вкладыши из тонкого пластика, которые устанавливались под веки в каверны, оставшиеся после удаления глаз. На внутренней поверхности прозрачной искусственной роговой оболочки вручную, очень точно рисовалась радужка, и движение глазных протезов могло быть обеспечено за счёт контакта движущих глаз мышц со слизистой оболочкой глаза.

И хотя образцы протезов произвели на Агнес сильное впечатление, у неё не было ни малейшей надежды на то, что удастся воссоздать удивительные изумрудно-сапфировые глаза Барти. Пусть художник знал своё дело, эти радужные оболочки рисовали руки человека — не бога.

Сейчас же Барти ехал с веками, запавшими в пустые глазницы, глаза его под тёмными очками прикрывали повязки. Рядом с ним, прислонённая к сиденью, стояла трость. Его словно одели для исполнения роли в достойной Диккенса пьесе о детских страданиях.

Днём раньше Джейкоб и Эдом уехали в Брайт-Бич, чтобы подготовить дом к прибытию Барти. И уже сбегали с заднего крыльца и спешили к автомобилю, когда Мария, по подъездной дорожке объехав дом, остановила его у гаража.

Джейкоб собрался нести багаж, Эдом заявил, что понесёт Барти. Мальчик, однако, настоял на том, что сам дойдёт до дома.

— Но, Барти, уже темно, — обеспокоился Эдом.

— Разумеется, темно, — ответил Барти. И, почувствовав ужас, охвативший взрослых от его слов, добавил: — А я подумал, что это неплохая шутка.

Сопровождаемый держащимися в паре шагов позади матерью, дядьями и Марией, Барти двинулся по подъездной дорожке, не прибегая к помощи трости. Правой ногой шёл по бетону, левая — по траве. Нашёл выбоину, которую, должно быть, искал. Остановился, повернулся лицом на север, задумался, потом указал на запад.

— Дуб там.

— Совершенно верно, — подтвердила Агнес.

Зная местоположение дуба, мальчик сумел определить, где находится заднее крыльцо. Указал на него тростью, которую ранее не использовал.

— Крыльцо?

— Да, — ответила Агнес.

Без заминки и спешки мальчик направился к крыльцу через лужайку. Агнес знала, что ей с закрытыми глазами по такой прямой не пройти.

— И что же нам делать? — прошептал рядом с ней Джейкоб.

— Не мешать ему, — посоветовала она. — Пусть остаётся Барти.

Ровным шагом Барти прошёл под тёмными ветвями дуба. Когда решил, что крыльцо неподалёку, выставил вперёд трость. Через два шага она ткнулась в нижнюю ступеньку.

Он нащупал перила. Пусть и не с первой попытки. Держась за них, поднялся по лестнице.

Дверь на кухню братья оставили открытой. Из неё лился яркий свет, но Барти промахнулся на два фута. Пощупал стену, нашёл сначала дверной косяк, потом проем, изучил порог тростью, переступил через него.

Повернувшись к четвёрке сопровождающих, столпившихся за дверью, вспотевших от напряжения, спросил:

— Что на обед?

Два последних дня Джейкоб не отходил от плиты: пёк любимые пироги, пирожки, пирожные Барти, готовил обед. Своих девочек Мария ещё до отъезда отвела к сестре, поэтому осталась пообедать. Эдом налил вина всем, кроме Барти, последний получил стакан рутбира, и, хотя о праздновании речь не шла, настроение у Агнес заметно улучшилось, появилась надежда, что все как-то да утрясётся, образуется.

Они пообедали, вымытая посуда вернулась на полки, Мария и дядья ушли, Агнес и Барти остались наедине с лестницей, ведущей на второй этаж. Агнес стояла за его спиной, с тростью, пользоваться ею в доме Барти не пожелал, готовая поймать сына, если он споткнётся и начнёт падать.

Держась рукой за перила, Барти медленно поднялся на три ступеньки. Останавливался на каждой, проверяя ногой ширину, потом мыском определял высоту следующей ступеньки.

К подъёму по лестнице Барти подходил как к математической проблеме, рассчитывал, какое движение ногой следует сделать и куда поставить ступню, чтобы успешно преодолеть препятствие. На следующие три ступени он затратил даже больше времени, чем на первые, зато дальше поднимался более чем уверенно, ставя ноги с точностью автомата.

Агнес буквально видела трёхмерную геометрическую модель, которую её маленький вундеркинд создал в своей голове и на которую теперь полагался, взбираясь на верхнюю площадку. Гордость, изумление, печаль переполняли её сердце.

Отметив, как быстро, спокойно и без жалоб её сын приспосабливается к темноте, Агнес пожалела о том, что не рассказала ему о потрясающей красоты закате, который сопровождал их по пути домой. Наверное, ей бы не удалось найти адекватных слов, но мальчик, отталкиваясь от них, смог бы представить себе, что происходило на самом деле. Страшная болезнь лишила Барти возможности видеть мир, но творческие способности позволяли воссоздать его красоты перед мысленным взором.

Агнес надеялась, что мальчик проведёт ночь или две в её комнате, пока не привыкнет к дому, но Барти пожелал спать в собственной кровати.

Её беспокоило, что ночью, встав по малой нужде, полусон-, ный, он может пойти не в ту сторону, к лестнице, и свалиться с неё. Три раза они вместе проделали путь от двери комнаты Барти к ванной. Она бы прошла его сто раз и не успокоилась, но Барти твёрдо заявил: «Все, теперь не заблужусь».

Пока Барти лежал в больнице, они покончили с романами Роберта Хайнлайна, написанными для подростков, и перешли к произведениям того же автора, рассчитанным на более широкую аудиторию. И теперь, переодевшись в пижаму, с очками на ночном столике, но в повязке, Барти слушал начало «Двойной звезды».

Не имея возможности судить о сонливости Барти по его глазам, Агнес рассчитывала на то, что он сам ей скажет, когда заканчивать чтение. И по его просьбе закрыла книгу, прочитав сорок семь страниц, две первых главы.