Краем глаза Кунц Дин

— Мою простуду.

— Твоя простуда всего лишь здесь?

— Не везде.

Агнес обожала разговоры с сыном. Барти, конечно, опережал детей своего возраста, но оставался ребёнком, так что его фразы отличали наивность и очарование.

— Ты хочешь сказать, что твоя простуда в твоём носу, но не в твоих ногах?

— Нет, мамик. Простуды в ногах не бывает.

И синим мелком начал раскрашивать улыбающегося кролика, который танцевал с белочкой.

— Ты хочешь сказать, что она с тобой на кухне, но её не будет с тобой, если ты перейдёшь в гостиную? У твоей простуды есть своя голова?

— Это просто глупо.

— Но ты сам сказал, что простуда только здесь. Может, она останется на кухне, в надежде, что ей дадут кусок пирога?

— Моя простуда только здесь, не везде, где я есть, — уточнил он.

— То есть… ты не только здесь, на кухне, со своей простудой?

— Да.

— А где же ты ещё, мистер Лампион? Во дворе у песочницы?

— Где-то ещё, да.

— В гостиной, с книгой?

— Где-то ещё, да.

— И везде одновременно, да?

Высунув от напряжения язык, стараясь не выскочить карандашом за контур кролика, Барти кивнул:

— Да.

Зазвонил телефон, но Агнес вспомнила об этом разговоре в конце года, за день до Рождества, когда Барти попал под дождь и полностью изменил представления Агнес об окружающем её мире и о самой себе.

* * *

В отличие от большинства малышей, Барти очень легко поднимался по ступенькам развития. От бутылочки к чашке, от колыбели — к обычной кровати, от любимым блюд — к незнакомой пище. Новое его только радовало. И хотя Агнес практически всегда была рядом, Барти не возражал, если его оставляли с Марией Гонзалез или дядей Эдомом, а сумрачному дяде Джейкобу улыбался так же ослепительно, как всем остальным.

Он никогда не возражал против того, чтобы его целовали и обнимали, обожал ходить за руку.

Приступы иррационального страха, свойственные едва ли не всем детям, не омрачали первые три года жизни Барти. Также он не боялся ни врача, ни дантиста, ни парикмахера. Не боялся засыпать, а снились ему, похоже, только приятные сны.

Темнота, ещё одна причина детского страха, которая не отпускает и многих взрослых, не являлась для Барти источником ужаса. И хотя какое-то время в его спальне горел ночник в форме Микки-Мауса, миниатюрная лампочка служила скорее для успокоения нервов матери, которая боялась, что Барти испугается, проснувшись в полной темноте.

Возможно, Агнес тревожилась не больше других матерей. А может, срабатывало таинственное шестое чувство, и подсознательно Агнес уже знала о грядущей трагедии: опухолях, хирургическом вмешательстве, слепоте.

* * *

Предчувствия Агнес, что её сын будет вундеркиндом, получили более чем веские подтверждения утром того дня, когда Барти исполнился год: сидя В своём высоком стульчике, он пересчитал все яблочные пироги. За два последующих года предчувствия эти переросли в уверенность: Барти многократно демонстрировал и блестящий ум, и разнообразные таланты.

Оставалось только понять, в какой именно области Барти в полной мере раскроет свои способности. Слишком уж многое было ему по силам.

На подаренной детской губной гармошке он, пусть в упрощённом виде, воспроизводил мелодии, которые слышал по радио. «Тебе нужна только любовь» «Битлз», «Письмо» «Бокс топс», «Я создан, чтобы любить её» Стиви Уандера. Один раз услышав мелодию, Барти мог наиграть узнаваемую версию.

Хотя маленькая, из жести и пластика, губная гармошка была скорее игрушкой, чем настоящим музыкальным инструментом, мальчик выдувал на ней на удивление сложные мелодии. И, насколько могла сказать Агнес, никогда не фальшивил.

Так что одним из лучших подарков на Рождество 1967 года стала для него сверкающая хромом губная гармошка с двенадцатью каналами для воздуха, сорока восемью язычками, охватывающая три полных октавы. Даже в его маленьких ручонках, с учётом маленького рта, этот более сложный инструмент позволял ему точно воспроизводить мелодию любой понравившейся ему песни.

С той же лёгкостью Барти овладевал и языком.

С самого раннего возраста Барти с удовольствием слушал, как мать читает ему детские книжки, не выказывая ни малейшего желания заняться чем-то ещё. Он предпочитал сидеть рядом с Агнес и просил её вести пальцем по странице, со строчки на строчку, чтобы он видел слово, которое она произносит. Таким образом он выучился читать на третьем году жизни.

Вскоре он перешёл от книг с картинками к коротким рассказам, предназначенным для умеющих читать, а потом к книгам для подростков. Летом и в начале осени его увлекали приключения Тома Свифта и загадочные истории Нэнси Дрю.

Писать он учился параллельно, занося в блокнот свои впечатления о понравившихся ему рассказах. Его «Дневник молодого читателя», как он озаглавил блокнот, привёл Агнес (дневник она читала с его разрешения) в восторг, но она замечала, как из месяца в месяц записи становятся менее наивными, более содержательными.

За свою жизнь Агнес обучила английскому двадцать взрослых учеников, её стараниями Мария Гонзалез говорила на английском без малейшего акцента, но своему сыну ей приходилось помогать лишь по минимуму. Вопрос «почему?» он задавал гораздо чаще других детей, почему это, почему то, но никогда не спрашивал дважды об одном и том же и зачастую уже знал ответ, и ему требовалось лишь подтверждение правильности своей догадки. Талантливый самоучка, он обучал себя сам и справлялся с этой задачей лучше любого колледжа со всеми его профессорами.

Агнес находила все это изумительным, забавным, ироничным и… чуть грустным. Ей бы очень хотелось учить мальчика читать и писать, наблюдать, как под её руководством расширяются его знания. Но, содействуя Барти в развитии его талантов, гордясь его удивительными достижениями, она чувствовала, что столь быстрый прогресс лишает её возможности разделить с ним радости детства, пусть во многих аспектах он оставался ребёнком.

Судя по удовольствию, которое получал Барти от учёбы, он не считал себя лишённым чего бы то ни было. Для него мир напоминал огромный кочан капусты, с которого он снимал слой за слоем, познавая неведомое ранее.

К ноябрю 1967 года Барти увлёкся детективными рассказами об отце Брауне, написанными для взрослых Гилбертом К. Честертоном. Рассказы эти заняли особое место в его сердце, как чуть позже роман Роберта Хайнлайна «Звёздный зверь», подаренный ему на Рождество.

Однако, при всей любви к чтению и музыке, вскоре выяснилось, что он ещё успешнее овладевает математикой.

Ещё не научившись читать книги, он уже разобрался с численным счётом и умел определять время по часам. Его потрясло само понятие времени. Как правильно догадалась Агнес, он сразу понял, что Вселенная бесконечна, а человеческая жизнь — миг между прошлым и будущим, и полностью осознал, что сие означает. У большинства из нас на это уходит большая часть, если не все отведённые нам годы, тогда как Барти в течение нескольких недель сумел определить, что любой человек всего лишь песчинка на бескрайних просторах Вселенной.

Какое-то время он забавлялся тем, что определял количество секунд, прошедших с некоего исторического момента. После того, как ему называли какую-нибудь дату, все вычисления он проделывал в уме, и на получение правильного ответа у него уходило от двадцати секунд до минуты.

Ответы эти Агнес проверила только дважды.

Первый раз ей потребовались карандаш, бумага и девять минут, чтобы сосчитать количество секунд, прошедших от события, имевшего место быть 125 лет, шесть месяцев и восемь дней тому назад. Полученный ею результат отличался от его ответа, но, проверяя вычисления, она поняла, что не учла високосные годы.

Второй раз, использовав прежние расчёты (в обычном году 31536000 секунд, в високосном — на 86400 секунд больше), она проверила ответ Барти за четыре минуты. После чего уже верила ему на слово.

Без всяких усилий Барти держал в голове и количество прожитых им секунд, и количество слов в каждой прочитанной им книге. Агнес не подсчитывала количество слов в книге, но, если тыкала пальцем в какую-то страницу, он тут же говорил, сколько на ней слов.

Его музыкальные способности скорее всего вытекали из экстраординарного математического таланта. Он говорил, что музыка — это цифры, и, должно быть, мог представить любую мелодию в виде только ему понятного численного ряда, запомнить, а потом воспроизвести по памяти, получив на выходе ту самую мелодию. И, глядя на ноты, он видел перед собой последовательности цифр.

Читая о вундеркиндах, Агнес узнала, что большинство, если не все дети с уникальными математическими способностями, также обладали музыкальным талантом. А многие молодые музыкальные гении прекрасно ладили с математикой.

Быстрое овладение Барти навыками чтения и письма, похоже, тоже определялось математическим талантом. Для него язык являл собой набор звуков, музыку, которая символизировала предметы и понятия, и эта музыка записывалась на бумаге посредством алфавита. Запись эта представлялась ему математической системой, содержащей двадцать шесть цифр вместо десяти.

Агнес выяснила, что среди вундеркиндов Барти не был чудом из чудес. Некоторые математические гении к трём годам осваивали алгебру и даже геометрию. Яша Хейфиц в три года был известным скрипачом, а в шесть играл концерты Мендельсона и Чайковского. Ида Гендель исполняла их в пять лет.

Но со временем Агнес пришла к мысли, что при всём удовольствии, которое получает мальчик от математики и манипуляций с цифрами, его главный дар и призвание должны проявиться в чём-то другом. И он лишь ищет свою судьбу, которая скорее всего окажется более удивительной и необычной, чем у всех вундеркиндов, о которых она читала.

Гениальность Бартоломью могла бы вызвать страх, даже отталкивать, если б во многом он не оставался самым обычным ребёнком. Соответственно, общение с ним не доставляло бы столько радости, если бы собственная одарённость производила на него хоть какое-то впечатление.

При всех талантах Бартоломью оставался мальчишкой, который любил бегать, прыгать, играть. Катался на автомобильной шине, подвешенной к ветке дуба. Дрожал от восторга, когда ему подарили трёхколёсный велосипед. Радостно смеялся, когда дядя Джейкоб перекатывал сверкающий четвертак по костяшкам пальцев или показывал другие простенькие фокусы с монетами.

Барти не отличался застенчивостью, но не был и выскочкой. Не стремился получать похвалу за свои достижения, более того, о них знали только близкие родственники. Его вполне устраивало то, что он растёт, развивается, обретает новые знания.

При этом мальчику вполне хватало компании матери и дядьёв. Но Агнес волновало отсутствие в округе детей его возраста. Она думала, что один или два товарища по играм ему бы не помешали.

— Где-то они у меня есть, — заверил он мать, когда она укладывала его в постель.

— Да? И где же ты их держишь? Прячешь в стенном шкафу?

— Нет, там живёт чудище, — ответил Барти и, конечно же, пошутил, потому что ночных страхов он не знал.

— Хо-хо, — она взъерошила сыну волосы. — У меня появился мой собственный маленький Ред Скелтон[48].

Телевизор Барти смотрел редко. Лишь несколько раз засиживался допоздна и захватывал начало «Шоу Реда Скелтона», но этот комик всегда ужасно его смешил.

— Где-то дети живут в соседнем доме.

— Насколько мне известно, к югу от нас живёт мисс Гал-лоуэй. Вышедшая на пенсию. Незамужняя. Без детей.

— Да, но где-то она — замужняя дама с внуками.

— Так у неё две жизни?

— Гораздо больше, чем две.

— Сотни!

— Гораздо больше.

— Селма Галлоуэй, загадочная женщина.

— Возможно, иногда.

— Днём вышедшая на пенсию профессорша, по ночам — русская шпионка.

— Нет, она не шпионка.

В тот же вечер, у кровати сына, Агнес вдруг начала осознавать, что эти весёлые разговоры с Барти совсем не шутка, как ей могло показаться, что он по-детски хочет поделиться с ней какими-то знаниями, которые она принимала за плод фантазии.

— А к северу от нас Джейни Картер уехала в прошлом году в колледж, она единственный ребёнок.

— Картеры не везде живут здесь.

— Да? Они сдают свой маленький дом пиратам с маленькими пиратиками и клоунам с маленькими клоунятами?

Барти засмеялся:

— Ты — Ред Скелтон.

— А у тебя слишком богатое воображение.

— Скорее нет, чем да. Я люблю тебя, мама. — Он зевнул и мгновенно заснул, чем всегда её удивлял.

* * *

Но всё изменилось в один момент. Изменилось раз и навсегда.

За день до Рождества утром калифорнийское побережье ещё заливали солнечные лучи, но после полудня небо заволокли тяжёлые облака, правда, не пролившиеся дождём.

Ореховые пирожные, торты с корицей и заварным кремом, подарки, обёрнутые яркой бумагой и перевязанные лентами: Агнес Лампион объезжала не только тех, кто значился в списке нуждающихся, но и своих многочисленных друзей. И каждое милое лицо, каждое объятие, каждая улыбка, каждое радостное восклицание: «Весёлого Рождества!» укрепляли её дух, позволяли набраться сил, приготовиться к грустному ритуалу, предстоявшему ей после раздачи подарков.

Барти ехал вместе с матерью в зелёном «Шевроле»-универсале. Поскольку пирожные, торты и подарки не уместились в одном автомобиле, за ними, на своём жёлто-белом «Форде», следовал Эдом.

Колонну из двух автомобилей Агнес назвала рождественским караваном. Барти, большому любителю приключений и фантастических историй, название это очень понравилось. Он частенько оборачивался, вставал на колени и энергично махал рукой дяде Эдому.

Остановки, очень короткие, следовали одна за другой, перед глазами бесконечной чередой сменялись по-разному украшенные ёлки, их угощали пирожками, горячим шоколадом, лимонными дольками, эгногом[49], из кухонь долетали аппетитные запахи, все желали друг другу всего наилучшего, подарки они не только раздавали, но и получали, в автомобиле место ореховых пирожных занимали булочки, залитые шоколадом, по радио исполняли «Серебряные колокольчики», «Послушай, как поют колокола», «Колокольный перезвон»… и в три часа дня, за девять часов до полуночи, раздали все подарки, выполнив намеченный план ещё до того, как Санта-Клаус сел в запряжённые оленями сани.

От дома Обадьи Сефарада, последней точки их маршрута, Эдом поехал домой, нагруженный булочками, сливовыми пирогами и подарками. Его «Кантри Сквайр» сразу рванул с места, словно Эдом стремился опередить и торнадо, и приливные волны.

Агнес и Барти предстояло съездить ещё в одно место, на могилу Джоя, мужа, которого ей так не хватало каждый день, и отца, которого сын ни разу не увидел.

Кипарисы, высокие и строгие, выстроились вдоль дороги на кладбище, словно охраняли страну живых от рвущихся туда не находящих покоя душ.

Джой лежал не под кипарисом, а под калифорнийским перечным деревом. Изогнутые, наклонённые вниз ветви, казалось, замерли в размышлениях или молитве.

Стало прохладнее, но ещё не подморозило. Из-за холма долетал пахнущий океаном ветерок.

На могилу они принесли красные и белые розы. Агнес — красные, Барти — белые.

Весной, летом и осенью они украшали могилу розами, выращенными Эдомом в садике у дома. Рождественские букеты приходилось покупать у цветочника.

Чуть ли не с детства Эдома тянуло к земле, особенно нравилось ему выводить новые сорта роз. В шестнадцать лет один из его цветков занял первое место на конкурсе, который проводился в рамках цветочной выставки. Когда отец узнал об этом, он воспринял желание Эдома получить приз как грех гордыни. Наказание последовало незамедлительно, и Эдом три дня не мог подняться с постели, а когда спустился вниз, то увидел, что отец вырвал с корнем все розовые кусты.

Одиннадцать лет спустя, через несколько месяцев после женитьбы на Агнес, Джо предложил Эдому «кое-куда с ним съездить». И привёз его в питомник. Домой они вернулись с пятидесятифунтовыми мешками специальной мульчи, удобрениями, инструментами. Вместе убрали дёрн, вскопали землю в саду, подготовили её под саженцы гибридных роз, которые привезли неделей позже.

Этот розарий стал единственной ниточкой, связывающей Эдома с природой, которая не вызывала в нём ужаса. Активная помощь Джоя в восстановлении розария, как полагала Агнес, и послужила главной причиной того, что Эдом, в отличие от Джейкоба, не ушёл в себя и гораздо лучше приспособился к реалиям окружающего мира.

Розы, уже стоявшие в вазах у надгробия Джоя, привёз Эдом. Он тоже купил их в цветочном магазине, тщательно выбирая каждую, но не смог набраться смелости и поехать на кладбище вместе с Агнес и Барти.

— Моему папе нравится Рождество? — спросил Барти, присев на травку перед надгробием.

— Твоему папе не просто нравилось Рождество, он его обожал. Начинал готовиться к нему в июне. Если бы Санта-Клаус не появился раньше, твой папа точно занял бы его место.

Протирая надгробие чистой тряпочкой, которую они привезли с собой, Барти спросил:

— Он считает так же хорошо, как я?

— Ну, он работал страховым агентом, где без математики никуда. А также был хорошим инвестором. Конечно, с тобой он сравниться не мог, но я уверена, что часть способностей ты унаследовал от него.

— Он читает детективные истории про отца Брауна? Присев на корточки рядом с сыном, наводя глянец на граните, Агнес спросила:

— Барти, сладенький, почему ты?…

Он перестал протирать надгробие и встретился с ней взглядом.

— Что?

И хотя она понимала, что нелепо задавать такой вопрос трёхлетнему мальчику, она не могла не спросить своего вундеркинда:

— Сынок… ты понимаешь, что говоришь о своём отце в настоящем времени?

Барти никто не учил правилам грамматики, но он впитывал их в себя, как корни роз Эдома — полезные вещества.

— Конечно.

— Почему?

Мальчик пожал плечами.

На кладбище по случаю праздника скосили траву. Агнес не отрывала взгляда от сине-зелёных глаз сына, и почему-то запах свежескошенной травы с каждой секундой становился все сильнее.

— Сладенький, ты понимаешь… разумеется, понимаешь… что твой папа ушёл.

— Конечно. В день моего рождения.

— Вот именно.

Необыкновенный ум и способности Барти приводили к тому, что Агнес он казался больше и сильнее, чем был на самом деле. А вот теперь, окутанная запахом скошенной травы, она вдруг со всей отчётливостью поняла, что Барти совсем ещё маленький, у него нет отца, а дарованные свыше таланты лишают его нормального детства, и взрослеет он гораздо быстрее, чем обычные дети. Видя, как хрупок Барти, как он уязвим, Агнес испытывала ту самую беспомощность, которая никогда не отпускала Эдома и Джейкоба.

— Я бы хотела, чтобы твой папа мог играть с тобой, воспитывал тебя.

— Где-то он играет, воспитывает.

Поначалу она подумала: Барти хочет сказать, что отец наблюдает за ним с небес, и от любви к сыну, от щемящей тоски по мужу на её глаза навернулись слезы.

Но следующей фразой Барти уточнил свои слова:

— Папа умер здесь, но он умер не везде, где я есть.

Агнес тут же вспомнилась другая фраза, произнесённая Барти в июле: «Моя простуда здесь, но не везде, где я есть».

Чуть раньше перечное дерево что-то шептало ветру, розы кивали яркими головками. А тут все кладбище словно застыло.

— Мне тут одиноко, — продолжил Барти, — но одиноко мне не везде.

Агнес вспомнила сентябрьский разговор в спальне Барти: «Где-то дети живут в соседнем доме».

И где-то Селма Галлоуэй, их соседка, была не старой девой, а замужней дамой с внуками.

Непонятная слабость вдруг охватила Агнес, ноги подогнулись, и она опустилась на колени рядом с мальчиком.

— Иногда здесь грустно, мамик. Но не грустно везде, где ты есть. Во множестве мест папа с тобой и со мной, и мы там счастливее, и все в полном порядке.

Вновь эти странные грамматические конструкции, которые она поначалу принимала за ошибки, допустить их мог даже вундеркинд, а иногда интерпретировала как фантазии. Но теперь она начала понимать, что все не так просто. И охвативший её страх вызвала мысль о том, что психические расстройства братьев обусловлены не только пагубным влиянием отца, но и генетическими причинами, которые могли дать себя знать и в сыне. Несмотря на чрезвычайную одарённость, Барти, возможно, грозило психическое заболевание, которое сейчас проявлялось в этих более чем странных фразах.

— И во многих местах для нас все складывается гораздо хуже. Где-то ты умираешь тоже, когда я родился, поэтому я остаюсь круглым сиротой.

Эти слова только подлили масла в огонь. Агнес по-настоящему испугалась за психическое здоровье сына.

— Пожалуйста, сладенький… пожалуйста, не…

Она хотела попросить его не говорить так странно и непонятно, но не смогла вымолвить этих слов. Когда Барти спросил бы её, почему, а он обязательно бы спросил, ей пришлось бы сказать, что она боится за него, боится, что у него ужасная болезнь, но она не могла поделиться своими страхами с мальчиком. Она жила только ради него, и, если бы с ним что-то случилось из-за того, что она потеряла веру в него, она бы этого не вынесла.

Внезапно начавшийся дождь избавил её от необходимости заканчивать предложение. Несколько крупных капель упали им на лица, и они ещё не успели подняться на ноги, как небесный душ включился на полную мощность.

Розы они на могилу принесли, а вот о зонтах не подумали. Синоптики предупреждали об облачности, но не о дожде.

Здесь дождь, а где-то мы ходим под солнцем.

Мысль эта, как стрелой, пронзила Агнес, встревожила её и почему-то согрела заледеневшее сердце.

Их «шеви» стоял на дороге, в сотне ярдов от могилы. При полном безветрии дождь лил как из ведра, и за пеленой воды автомобиль подрагивал, словно мираж.

Уголком глаза следя за Барти, Агнес соизмеряла свой бег со скоростью его коротеньких ножек, поэтому, пока они добрались до машины, замёрзла и вымокла до нитки.

Мальчик побежал к дверце пассажирского сиденья. Агнес не последовала за ним, зная, что он вежливо, но твёрдо выразит недовольство, если помогать ему в деле, с которым он мог справиться сам.

Едва Агнес села за руль, как Барти оказался рядом. И когда она вставляла и поворачивала ключ зажигания, заводя мотор, уже обеими ручонками захлопывал дверцу.

Она дрожала от холода, вода с мокрых волос струилась по лицу. Агнес протёрла лоб рукой, чтобы вода не заливала глаза.

Запахи мокрой шерсти и парусины поднимались от свитера и джинсов. Агнес включила обогреватель и повернула направляющие центрального воздуховода к Барти.

— Сладенький, направь на себя другой воздуховод.

— Мне и так хорошо.

— Ты заболеешь пневмонией, — она перегнулась через мальчика, чтобы отрегулировать направление потока в боковом воздуховоде.

— Тепло нужно тебе, мама. Не мне.

Только тут она посмотрела на сына, моргнула, скинув с ресниц крошечные капельки воды, и увидела, что Барти совершенно сухой. Ни единый дождевой бриллиант не сверкал в его густых тёмных волосах или на по-детски гладком лице. Рубашка и свитер были совершенно сухими, словно их только что достали из шкафа или взяли из ящика комода. Несколько капель воды темнели на брюках цвета хаки, но Агнес поняла, что капли эти упали с её руки, когда она перегибалась через Барти, чтобы повернуть направляющие воздуховода.

— Я бежал там, где дождя нет, — объяснил он.

Воспитанная отцом, который любое развлечение полагал богохульством, Агнес только в девятнадцать лет увидела выступление иллюзиониста, когда Джой Лампион, ещё её ухажёр, повёз её на представление, которое давал заезжий цирк. Кролики, появляющиеся из цилиндра, голуби, вылетающие из клубов дыма, ассистентки, распиленные пополам и вновь сложенные в единое целое, все эти фокусы, устаревшие ещё во времена Гудини, в тот вечер потрясли её до глубины души. И сейчас она вспомнила, как иллюзионист вылил кувшин молока в воронку, свёрнутую из нескольких газетных страниц, после чего молоко куда-то исчезло, а воронка осталась совершенно сухой. Иллюзионист развернул страницы, и все убедились, что на них не размазалась ни одна буква. Но восторг, испытанный ею на том представлении, тянул лишь на один балл по шкале Рихтера в сравнении с десятью баллами изумления, которые тряхнули Агнес при виде абсолютно сухого Барти. Он словно не бежал с ней под дождём, а провёл это время у разожжённого камина.

Пусть и мокрые от дождя, волосы на загривке Агнес встали дыбом. И не влажная и холодная одежда вызвала мурашки, побежавшие по коже.

Когда Агнес попыталась спросить, как, язык и губы отказались ей подчиниться, она вдруг напрочь лишилась дара речи.

В отчаянном усилии взять себя в руки Агнес оглядела пустынное кладбище, скорбящие деревья, массивные монументы, расплывающиеся в стекающей по ветровому стеклу воде. И каждая искажённая форма, каждый мазок цвета, каждое световое пятно в царстве теней изо всех сил сопротивлялись её попыткам связать их с миром, который она знала, словно по мановению волшебной палочки она перенеслась в страну грёз.

Она включила «дворники». Раз за разом в арке очищенного от воды стекла возникало то самое кладбище, которое она многократно видела, и всё-таки у неё не было уверенности, что она вернулась в знакомый ей мир. Потому что Барти, оставшись сухим после пробежки под дождём, разительно его переменил.

— Это всего лишь… старый фокус, — услышала она свой голос, доносящийся издалека. — Не мог же ты пройти между каплями?

Весёлый смех Барти зазвенел серебряными колокольчиками, дождь нисколько не испортил его рождественского настроения.

— Не между, мамик. Такое невозможно. Просто я бежал там, где дождя не было.

Она не решалась вновь взглянуть на него.

Но он по-прежнему оставался её сыном. Её мальчиком. Бартоломью. Барти. Её сладеньким. Её кровинушкой.

Но в нём было заложено гораздо больше, чем она даже могла себе представить, гораздо больше, чем в любом вундеркинде.

— Как, Барти? Святой боже, как?

— Так ты не чувствуешь?

Он склонил голову набок. Вопросительно посмотрел на неё. Глазами, прекрасными и завораживающими, словно его душа.

— Чувствую что? — переспросила она.

— Как все устроено. Неужели ты не чувствуешь… как все устроено?

— Устроено? Я не понимаю, о чём ты.

— Правда? Так ты совершенно ничего не чувствуешь?

Она чувствовала сиденье под ягодицами, мокрую, прилипающую к коже одежду, влажный, холодный воздух, она чувствовала ужас перед неизвестным, словно заглядывала в тёмные бездонные глубины пропасти, балансируя на краю обрыва, но не чувствовала того, о чём он говорил, чем бы это ни было, ибо это что-то вызывало у него улыбку.

В ней же сухим оставался только голос, и, с трудом произнеся следующие четыре слова, она опасалась, что вместе с ними с губ сорвётся клуб пыли:

— Чувствую что? Объясни мне.

Совсем юный, ещё не познавший жизненных тревог, он даже не смог наморщить лоб. Долго смотрел на дождь, потом сказал:

— Слушай, у меня нет нужных слов.

И хотя своим словарным запасом Барти мог дать сто очков вперёд любому трёхлетнему ребёнку, а читал и писал он на уровне ученика одиннадцатого класса, Агнес поняла, почему ему не хватает слов. Даже она, владеющая языком куда лучше сына, онемела, увидев, на что он способен.

— Сладенький, ты никогда не делал этого раньше? Он покачал головой.

— Не знал, что могу.

Горячий воздух, вырывавшийся из воздуховодов на приборном щитке, не согревал промёрзшую до костей Агнес. Отбросив со лба прядь мокрых волос, она заметила, как дрожат её руки… — Что с тобой? — спросил Барти.

— Я немного… немного испугана, Барти.

Брови взметнулись вверх, удивление прозвучало и в его голосе:

— Почему?

Потому что ты можешь ходить под дождём и оставаться при этом сухим. Потому что ты можешь ходить в КАКОМ-ТО ДРУГОМ МЕСТЕ, и только богу известно, где находится это место и не сможешь ли ты каким-то образом ТАМ ЗАСТРЯТЬ, застрять и НИКОГДА НЕ ВЕРНУТЬСЯ. А если тебе это под силу, значит, ты можешь и многое другое, совершенно невозможное, но даже с твоим умом ты не можешь знать, сколь это опасно, никто не может этого знать. И есть люди, которые заинтересуются тобой, если узнают, на что ты способен, учёные, которые захотят тебя изучать, и, того хуже, ОПАСНЫЕ ЛЮДИ, которые скажут, что национальная безопасность стоит выше прав матери на ребёнка, ЛЮДИ, КОТОРЫЕ МОГУТ ВЫКРАСТЬ ТЕБЯ И НЕ ПОЗВОЛИТЬ МНЕ ВИДЕТЬСЯ С ТОБОЙ. Для меня это будет смертью, потому что мне хотелось, чтобы у тебя была нормальная счастливая жизнь, хорошая жизнь, и я хочу защищать тебя и наблюдать, как ты растёшь и из мальчика превращаешься в достойного мужчину, каким, я знаю, ты обязательно станешь. ПОТОМУ ЧТО Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ БОЛЬШЕ ЖИЗНИ, А ТЫ ТАКОЙ МАЛЕНЬКИЙ И НЕ ПОНИМАЕШЬ, КАК ВНЕЗАПНО ВСЁ МОЖЕТ ИЗМЕНИТЬСЯ К ХУДШЕМУ.

Все эти мысли пронеслись у неё в голове, она закрыла глаза и сказала совсем другое:

— Всё будет в порядке. Дай мне секунду, хорошо?

— Бояться тут нечего, — заверил её Барти.

Она услышала, как открывается дверца, а когда открыла глаза, мальчик уже выскользнул из кабины, прямо под ливень. Она позвала его, но он продолжал отходить от автомобиля.

— Мамик, смотри! — Он повернулся, раскинув руки. — Совсем не страшно!

Порывисто дыша, с гулко бьющимся сердцем, Агнес наблюдала за сыном через открытую дверцу.

Он кружился под дождём, закинув голову, подставив лицо прохудившемуся небу, смеясь.

Теперь она видела то, чего не заметила, когда бежала от могилы Джоя к «шеви», потому что смотрела прямо на него. Однако рассудок отказывался верить тому, что видели глаза.

Барти стоял под дождём, окружённый дождём, бомбардируемый дождём, в дожде. Мокрая трава приминалась под его кроссовками. Капельки, все их миллионы, не огибали его, чудесным образом изменив траекторию падения, не превращались в пар в миллиметре от его кожи. Однако он оставался сухим, как младенец Моисей, плывущий по реке в сделанном матерью ковчеге из тростника[50].

В ночь рождения Барти, когда Джой лежал мёртвый в разбитом «Понтиаке», а фельдшер закатывал носилки с Агнес в заднюю дверцу машины «Скорой помощи», она видела своего мужа, стоящего у задней дверцы, и он, как и её сын, оставался сухим под дождём. Но она полностью отдавала себе отчёт в том, что увиденный ею Джой-не-мокнувший-под-дождём — призрак или иллюзия, вызванная шоком или потерей крови.

Тогда как Барти в этот клонящийся к вечеру день накануне Рождества — ни в коей мере не призрак, не иллюзия.

Барти тем временем обошёл автомобиль спереди, помахал матери рукой, наслаждаясь её изумлением, вновь крикнул: «Совсем не страшно!»

Испуганная и потрясённая, Агнес наклонилась вперёд, всматриваясь в ветровое стекло.

Мальчик, махая руками, радостно прыгал перед передним бампером.

Не прозрачный, в отличие от призрака отца, который три года тому назад стоял у задней дверцы машины «Скорой помощи». В таком же сером свете второй половины дождливого дня она видела мокрые надгробия и деревья, сухого Барти, но никакого сияния другого мира, отблески которого вырывались из умершего-и-восставшего Джоя.

К окошку дверцы водителя Барти подбежал, строя смешные гримасы, потом даже показал Агнес нос.

— Совсем не страшно, мамик!

Реагируя на ужасное чувство невесомости, вдруг охватившее её, Агнес с такой силой сжала руль, что побелели костяшки пальцев. Держалась за руль изо всех сил, словно боялась выплыть из машины и взмыть к брызжущим дождём облакам.

За окном же с Барти не происходило ничего такого, чего можно было бы ждать от призрака. Он не дрожал, как изображение на телеэкране при статических помехах, не мерцал, как мираж в пустыне Сахара, не расплывался, как отражение на затуманенном паром зеркале.

Он ничем не отличался от любого другого трёхлетнего мальчика. Он принадлежал дню, но не дождю. Он держал путь к багажнику.