Краем глаза Кунц Дин

Глава 57

Для Каина Младшего год Лошади (1966) и год Козы (1967) предложили много возможностей для развития личности и самосовершенствования. И пусть к Рождеству 1967 года Младший не мог оставаться сухим под дождём, за это время он многое постиг и получил от жизни немало удовольствия.

Не обошлось, однако, и без тревог.

Пока лошадь и коза пощипывали отведённые каждой из них двенадцать месяцев, водородная бомба случайно упала с самолёта «В-52» и затерялась в океане, неподалёку от Испании. На поиски ушло два месяца. Мао Цзэдун начал Культурную революцию, чтобы убийством тридцати миллионов человек улучшить китайское общество. Джеймс Мередит, активист борьбы за гражданские права, получил пулевое ранение во время марша в штате Миссисипи. В Чикаго Ричард Спёк убил восемь медсестёр, проживавших в общежитии, а месяцем позже Чарльз Уитмен забрался на крышу одного из корпусов Техасского университета и застрелил двенадцать человек. Астронавты Гришэм, Уайт и Чаффи погибли на земле, при пожаре, в мгновение ока уничтожившем их корабль «Аполлон» в ходе полномасштабной имитации полёта к Луне. Среди великих обменяли славу на вечность Уолт Дисней, Спенсер Трейси, саксофонист Джон Сол-рейн, писательница Карсон Маккалерс, Вивьен Ли и Джейн Мэнсфилд. Младший купил роман Маккалерс «Сердце — одинокий охотник», и хотя у него не возникло ни малейших сомнений в том, что она прекрасная писательница, сам роман показался ему очень уж заумным. В эти годы не обошлось без землетрясений, ураганов, тайфунов, наводнений, засух и эпидемий. Во Вьетнаме продолжалась война.

Правда, Вьетнам Младшего более не интересовал. Не волновали ни природные, ни рукотворные катастрофы. Причиной всех его тревог был Томас Ванадий.

От копа-маньяка, пусть и убитого, по-прежнему исходила угроза.

На какое-то время Младший наполовину убедил себя, что четвертак в чизбургере, увиденный им в декабре 1965 года, случайность, не имеющая ни малейшего отношения к Ванадию. Его короткий визит на кухню, в поисках злоумышленника, позволил воочию убедиться в том, что санитарные нормы ресторана ниже всякой критики. Вспоминая грязных людей, которые изображали из себя поваров, он понимал, что ему ещё повезло, поскольку вместо четвертака в полурасплавленном сыре он мог найти дохлую мышь или старый носок.

Но 23 марта 1966 года, после неудачного свидания с Фрайдой Блисс, которая собирала картины Джека Лиэнтери, молодого, но уже добившегося известности художника, Младший испытал очередное потрясение, которое заставило его иначе взглянуть на эпизод в ресторане и пожалеть о том, что он сдал пистолет на переплавку.

Впрочем, три месяца, предшествовавшие мартовскому инциденту, прошли как по писаному.

С Рождества и до февраля он встречался с очаровательной Тэмми Бин, аналитиком рынка ценных бумаг и брокером, которая специализировалась в поиске компаний, с большой выгодой для себя ведущих дела с самыми жестокими диктаторами.

Она также обожала кошек, сотрудничала с «Киттен консерватори» в благородном деле спасения брошенных хозяевами и бродячих животных. За десять месяцев Тэмми превратила двадцать тысяч долларов, принадлежащих «Консерватори», в четверть миллиона, спекулируя на акциях южноафриканской фирмы, которая росла как на дрожжах, продавая технику, необходимую для ведения бактериологической войны, Северной Корее, Пакистану, Индии и Танзании.

Какое-то время, руководствуясь советами Тэмми, Младший получал огромную прибыль с инвестиций, да и в постели она была отменной партнёршей. В благодарность за приличные комиссионные, которые она зарабатывала, не говоря уже об оргазмах, Тэмми подарила ему «Ролекс». Он не имел ничего против её четырёх кошек, не возражал даже, когда их стало шесть, а потом и восемь.

К сожалению, 28 февраля, в два часа ночи, проснувшись в одиночестве в кровати Тэмми, Младший отправился на поиски и нашёл её, закусывающей на кухне. Прямо пальцами, забыв о существовании вилки, Тэмми ела из консервной банки кошачью еду, основу которой составляла конина, и запивала её сливками.

Понятное дело, его стало мутить от одной мысли о поцелуе, и их пути разошлись.

Примерно в это же время, купив абонемент в оперный театр, Младший побывал на постановке вагнеровского «Кольца нибелунгов».

Музыка потрясла его, но он не понял ни слова, а потому стал брать уроки немецкого у частного преподавателя.

Не прекращал он и занятия медитацией, добившись в этом немалых успехов. Под руководством Боба Чикейна Младший овладел медитацией сосредоточения до такой степени, что уже обходился без визуализации, то есть необходимость представлять себе кеглю для боулинга отпала. На этой более высокой ступени медитации достигалось полное очищение сознания от каких-либо образов.

Безнадзорная медитация без визуализации, при продолжительности сеанса больше часа, сопряжена с риском. В сентябре Младший испытал это на собственной шкуре.

Но до этого он пережил 23 марта: разочаровавшее его свидание с Фрайдой Блисс и неприятный сюрприз, ожидавший его по возвращении домой.

Размером бюста не уступая тогда ещё не почившей в бозе Джейн Мэнсфилд, Фрайда не носила бюстгальтер. В 1966 году этот стиль ещё не вошёл в моду. Естественно, Младший не понимал, что отсутствие бюстгальтера — декларация внутренней свободы Фрайды. По его разумению сие означало, что она — шлюха.

Встретился он с ней на университетском курсе для взрослых, который назывался «Повышение самооценки через контролируемый крик». Здесь учили идентифицировать подавляемые эмоции и рассеивать их звуковыми имитациями криков различных животных.

Потрясённый криком гиены, с помощью которого Фрайда избавлялась от детской эмоциональной травмы, причинённой властной бабушкой, Младший пригласил её на свидание.

Фрайда возглавляла пиаровскую фирму, специализировавшуюся на художниках, и после обеда начала расхваливать работы Джека Лиэнтери. Его последние полотна — голодающие дети на фоне спелых фруктов и других символов изобилия, приводили критиков в экстаз.

Довольный тем, что наткнулся на знатока искусства, особенно после двух месяцев разговоров о рынке ценных бумаг (ничего другого Тэмми Бин не знала), Младший, однако, подивился тому, что не сумел после первого свидания уложить Фрайду в постель. Обычно перед ним не могли устоять и женщины, которые не были шлюхами.

Но в конце второго свидания Фрайда пригласила Младшего в свою квартиру, чтобы показать коллекцию картин Лиэнтери и, безусловно, устроить скачки под одеялом. Ей принадлежали семь полотен художника, которыми тот оплатил часть счетов за пиаровские услуги.

Картины Лиэнтери полностью соответствовали критериям великого искусства, о котором Младший многое узнал на университетских курсах по искусствоведению. Они разрушали его ощущение реальности, вызывали в нём неуверенность в себе, наполняли гневом и отвращением ко всему человеческому, заставляли сожалеть о недавнем плотном обеде.

При переходе от шедевра к шедевру комментарии Фрайды становились менее связными. Она выпила несколько коктейлей, большую часть бутылки «Каберне совиньон» и две послеобеденные порции коньяка.

Младшему нравились пьющие женщины. Их обычно отличала любвеобильность… по меньшей мере, они не сопротивлялись.

К тому времени, когда они добрались до седьмого полотна, алкоголь, отменная французская кухня и высокое искусство Джека Лиэнтери доконали Фрайду. По её телу пробежала дрожь, одной рукой она оперлась о раму и провела крайне неэффективную пиаровскую акцию.

Младший успел вовремя отпрыгнуть и оказался за чертой зоны выброса.

Надежда на романтическое продолжение угасла, Младший остался недоволен. Человек, обладавший меньшим самоконтролем, мог бы схватить стоявшую под рукой бронзовую вазу, неуловимо напоминающую судно для динозавра, и засунуть в неё голову Фрайды.

Когда Фрайда выблевалась и отключилась, Младший оставил её на полу и отправился осматривать квартиру.

После обыска дома Ванадия, более четырнадцати месяцев тому назад, Младший с удовольствием вызнавал подробности жизни других людей, обследуя их квартиры в отсутствие хозяев. Поскольку он не хотел, чтобы его арестовали за несанкционированное проникновение в чужое жилище, экскурсии эти случались крайне редко. Обычно речь шла о домах женщин, с которыми он встречался достаточно долго, чтобы поменяться ключами от квартиры. К счастью, в этот золотой век доверия и крушения многих табу для получения ключей вполне хватало недели качественного секса.

Единственный недостаток состоял в том, что Младшему приходилось часто менять замки.

Но с Фрайдой он более не собирался поддерживать никаких отношений, а потому воспользовался единственным шансом познакомиться с сокровенными сторонами её жизни. Начал с кухни, заглянув в холодильник, буфет, полки, закончил осмотр спальней.

Из всего обнаруженного в квартире Фрайды наиболее удивил Младшего её арсенал: револьверы, пистолеты, даже два дробовика с пистолетными рукоятками. Шестнадцать единиц оружия.

Большую часть оружия Фрайда зарядила и полностью подготовила к использованию, но пять единиц лежали в коробках, нераспакованные, в глубинах стенного шкафа в спальне. Исходя из документов, найденных в этих пяти коробках, Младший понял, что все оружие она приобрела законным путём.

Он не сумел отыскать в квартире никаких объяснений её паранойи, но, к своему изумлению, увидел в маленькой библиотеке Фрайды шесть книг Цезаря Зедда, зачитанных чуть ли не до дыр, с многочисленными пометками и подчёркиваниями.

Но у Младшего не осталось ни малейшего сомнения в том, что из этих книг она ничего не почерпнула. Все последователи учения Зедда обладали высочайшим уровнем самоконтроля, который у Фрайды Блисс отсутствовал напрочь.

Младший позаимствовал из стенного шкафа одну коробку с полуавтоматическим 9-миллиметровым пистолетом. Он не сомневался, что пройдёт не один месяц, прежде чем Фрайда хватится пистолета, а к тому времени она уже не сможет вспомнить, кто мог его стащить.

Патроны нашлись в ящиках с нижним бельём и кофточками. Младший взял одну упаковку.

Оставив Фрайду рядом с лужей блевотины — тут уж не возбуждало и отсутствие бюстгальтера, — Младший отбыл.

Двадцатью минутами позже, дома, он наливал херес в стакан со льдом. Потом постоял в гостиной, пил вино мелкими глотками, наслаждаясь двумя своими картинами.

Долю прибыли, полученной от биржевых спекуляций Тэмми Бин, Младший потратил на приобретение второй работы Склента. Названная «В мозгу ребёнка таится паразит обречённости, версия 6», картина вызывала такое отвращение, что отпадали последние сомнения в гениальности художника.

Какое-то время спустя Младший отвернулся от картин и шагнул к «Индустриальной женщине». Её миски-груди напомнили ему не менее внушительный бюст Фрайды, а рот, распахнутый в беззвучном крике, — блюющую Фрайду.

Эти ассоциации не позволили ему в должной мере насладиться искусством, и Младший уже собрался отойти от «Индустриальной женщины», когда заметил четвертаки. Три монеты лежали на полу у её ступнёй из шестерёнок и согнутых лезвий секачей. Раньше их там не было.

Металлические руки женщины по-прежнему прикрывали грудь. Художник приварил к кистям-скребкам большие шестигранные гайки, имитирующие костяшки пальцев, и на одной гайке покоился четвёртый четвертак.

Словно «Индустриальная женщина» в отсутствие Младшего разучивала фокус с монетами.

Словно кто-то приходил сюда этим вечером, чтобы обучить её этому фокусу.

Пистолет и патроны остались на столике в прихожей. Трясущимися руками Младший вскрыл упаковку с патронами, зарядил пистолет.

Пытаясь не замечать фантомного пальца, который страшно зудел, обыскал квартиру. Двигался медленно, осторожно, чтобы, не дай бог, вновь случайно не подстрелить себя.

Ванадия не нашёл, ни живого, ни мёртвого.

Младший позвонил в фирму по установке замков, работавшую круглосуточно, и по тройной ночной ставке оплатил установку новых замков и двойных засовов.

Наутро он отказался от уроков немецкого. Невозможный язык. Невозможно длинные слова.

Кроме того, он более не мог тратить бесконечные часы на изучение нового языка или походы в оперу. У него слишком много увлечений, и приходилось ограничивать себя, чтобы оставлять время на поиски Бартоломью.

Животный инстинкт подсказывал Младшему, что четвертак в ресторане и четвертаки в квартире связаны с неудачами в поиске Бартоломью, незаконнорождённого ребёнка Серафимы Уайт. Логически он объяснить эту связь не мог, но, как учит Зедд, животный инстинкт — единственная непреложная истина, в которую можно верить.

В итоге он стал проводить больше времени за телефонными справочниками. Приобрёл справочники всех девяти округов, которые, вместе с городом, образовывали район Залива.

Кто-то по имени Бартоломью усыновил ребёнка Серафимы и дал ему своё имя. Медитация научила Младшего терпению, без которого он не смог бы решить поставленную задачу, и интуитивно он придумал мотивирующую мантру, которая не выходила у него из головы, пока он просматривал телефонные справочники: «Найди отца — убей сына».

Ребёнок Серафимы прожил ровно столько, сколько пролежала в могиле Наоми: почти пятнадцать месяцев. За пятнадцать месяцев Младшему давно следовало найти маленького мерзавца и избавиться от него.

Иногда он просыпался ночью и слышал, как бормотал мантру вслух, вероятно, повторяя её и во сне: «Найди отца — убей сына».

* * *

В апреле Младший нашёл трёх Бартоломью. Наводя справки, готовясь совершить убийство, он установил, что ни у одного не было сына с таким именем и никто не усыновлял ребёнка.

В мае всплыл ещё один Бартоломью. Не тот.

Младший, однако, заводил досье на каждого, на случай, если инстинкт подскажет, который из них его смертельный враг. Он мог бы убить их всех из соображения безопасности, но множество убитых Бартоломью, пусть и жили они на территории разных полицейских управлений, рано или поздно привлекло бы к нему очень уж пристальное внимание копов.

Третьего июня он нашёл ещё одного ни на что не пригодного Бартоломью, а двадцать второго произошли два тревожных события. Он включил радио на кухне и тут же узнал, что ещё одна битловская песня, «Писатель дешёвых романов», заняла первую строчку чартов, а потом ему позвонила мёртвая женщина.

Томми Джеймс и «Шонделы», хорошие американские парни, занимали в мартах более скромное место с песней «Ханки Панки», которая Младшему нравилась куда больше, чем творение «Битлз». Нежелание соотечественников поддерживать доморощенные таланты огорчало его. Нация, похоже, отдавала свою культуру на откуп иностранцам.

Телефон зазвонил в три часа двадцать минут пополудни, аккурат после того, как он с отвращением выключил радио. Сидя за столиком с гранитным верхом, на котором лежал раскрытый телефонный справочник Окленда, он, взяв трубку, едва не сказал: «Найди отца — убей сына», — вместо «Алле».

— Бартоломью здесь? — спросила женщина. Остолбенев, Младший не нашёлся с ответом.

— Пожалуйста, мне надо поговорить с Бартоломью. — По голосу чувствовалось, что действительно надо.

Она не говорила — шептала, очень тревожно и — что было, то было — сексуально.

— Кто это? — просипел Младший.

— Я должна предупредить Бартоломью. Я должна.

— Кто это?

В трубке воцарилась тишина. Но женщина слушала, он это чувствовал.

Осознав, что лишнее слово может оказаться роковым, что он может подставиться, Младший ждал, сцепив челюсти. Наконец голос донёсся, из далёкого далека:

— Вы скажете Бартоломью?…

Младший так крепко прижимал трубку, что заболело ухо.

— Вы скажете?… — Расстояние увеличилось.

— Что мне ему сказать?

— Скажите ему, Виктория звонила, чтобы предупредить его. Щелчок.

Связь оборвалась.

* * *

Он не верил в мёртвых, которым не лежится в могиле. Совершенно не верил.

Голос Виктории он слышал только два раза, женщина, которая позвонила ему неизвестно откуда, говорила очень тихо, поэтому Младший ничего не мог сказать об идентичности голосов.

Нет, такого просто не могло быть. Он убил Викторию чуть ли не за полтора года до этого телефонного разговора. Если человек умирает, то умирает навсегда.

Младший не верил в богов, дьяволов, небеса, ад, жизнь после смерти. Верил он только в одно — себя.

Тем не менее летом 1966 он вёл себя словно преследуемый. Внезапное дуновение ветерка, даже тёплого, пробирало его до костей и заставляло поворачиваться на все триста шестьдесят градусов в поисках источника ветра. Глубокой ночью самый невинный звук выдёргивал его из кровати и отправлял на осмотр квартиры. Он обходил тени и шарахался от воображаемых чудищ, которых вроде бы выхватывал из темноты уголком глаза.

Иногда, бреясь или причёсываясь, стоя перед зеркалом в ванной или прихожей, он улавливал какое-то отражение, тёмное и бесформенное, словно клуб дыма, стоящее или движущееся за его спиной. Случалось, что этот «клуб дыма» находился в зеркале. Разглядеть его не удавалось, потому что «клуб» исчезал в тот самый момент, когда Младший замечал его присутствие.

Разумеется, в квартире никого не было. Причину следовало искать в разыгравшемся воображении.

Чтобы снять напряжение, Младший все чаще прибегал к медитации. И действительно, медитация сосредоточения без визуализации, в которой он стал асом, помогала: получасовой сеанс освежал, как ночной сон.

Девятнадцатого сентября, в понедельник, ближе к вечеру, усталый Младший вернулся домой из поездки в Корте-Мадеру, округ на другой стороне Залива, где обнаружился ещё один Бартоломью. Поездка, так же как и все предыдущие, закончилась ничем, постоянные неудачи вгоняли в депрессию, и Младший попытался найти убежище в медитации.

В спальне, раздевшись до трусов, он бросил на пол подушку с шёлковым чехлом, набитую гусиным пухом, сел на неё, принял позу лотоса: спина прямая, ноги перекрещены, руки положены ладонями вверх.

— Один час, — объявил он, установив предельный срок, с тем чтобы через шестьдесят минут внутренний будильник вывел его из транса.

Закрыв глаза, он сразу увидел кеглю для боулинга, остаточный образ тех дней, когда приходилось представлять себе какой-то предмет. В течение минуты избавился от кегли, наполнив сознание бестелесной, беззвучной, успокаивающей, белой пустотой.

Белой. Пустотой.

Какое-то время спустя в идеальную тишину ворвался голос. Боба Чикейна. Его инструктора.

Боб мягко рекомендовал ему постепенно выходить из глубокого транса, выходить, выходить, выходить…

Конечно, то было воспоминание, не реальный голос. Даже после того, как Младший освоил медитацию, сознание сопротивлялось блаженному забвению, пыталось сорвать его слуховыми или визуальными воспоминаниями.

Используя все свои внутренние ресурсы, не такие уж малые, Младший сконцентрировался на том, чтобы заглушить фантомный голос Чикейна. И поначалу голос глохнул, глохнул, глохнул, но вскоре зазвучал все громче, настойчивее.

Паря в белой пустоте, Младший почувствовал давление на глаза, потом начались визуальные галлюцинации, потревожившие его глубокий внутренний покой. Он чувствовал, как кто-то пытается разлепить его веки. Обеспокоенное лицо Боба Чикейна (острые, лисьи черты, курчавые чёрные волосы, длинные, свисающие усы) возникло в нескольких дюймах от его глаз.

Он предположил, что Чикейн ему только чудится.

Скоро понял, что предположение неверно. Потому что инструктор пытался распрямить его ноги, скрещённые в позе лотоса, и белая пустота в сознании начала наполняться болью, острой болью.

Болело всё тело, от шеи до девяти пальцев на ногах. Особенно бедра, их рвало раскалёнными клещами.

Чикейн был не один. За его спиной суетился Спарки Вокс, техник-смотритель дома. В свои семьдесят два года подвижностью он не уступал мартышке, не шёл, а подпрыгивал от распиравшей его энергии.

— Я надеюсь, что поступил правильно, впустив его в квартиру, мистер Каин, — затараторил Спарки. — Он сказал, что дело не терпит отлагательства.

Распрямив ноги Младшего, Чикейн уложил его на спину и начал энергично массировать бедра и голени.

— Очень сильные судороги, — пояснил он.

Младший почувствовал, что из правого уголка рта течёт слюна. С трудом поднял трясущуюся руку, чтобы вытереть её.

Вероятно, слюна текла давно. На подбородке и шее вытекшая раньше слюна засохла и образовала корочку.

— Когда вы не ответили на звонок, я сразу понял, что произошло, — сказал Чикейн Младшему.

Потом что-то добавил, повернувшись к Спарки, и тот выкатился из комнаты.

От боли Младший не мог ни говорить, ни стонать. Вся слюна выливалась изо рта, так что пересохшее горло резало, как ножом. В глотку словно насыпали бритвенных лезвий. Дышал он, как выброшенная на берег рыба.

Массаж только начал приносить хоть какое-то облегчение, когда Спарки вернулся с шестью резиновыми мешочками, набитыми льдом.

— Это всё, что было в аптеке.

Чикейн разложил мешочки по бёдрам Младшего.

— Сильные судороги вызывают воспаление. Лёд будем чередовать с массажем, пока худшее не останется позади.

Худшее, однако, ещё не наступило.

Теперь Младший уже понимал, что пробыл в трансе никак не меньше восемнадцати часов. В позу лотоса он сел в понедельник, в пять вечера, а Боб Чикейн пришёл на их обычное занятие во вторник, к одиннадцати утра.

— Медитация сосредоточения без визуализации удаётся вам лучше, чем всем моим ученикам, лучше, чем мне. Вот почему вы никогда не должны входить в транс без должного надзора, — отчитывал Чикейн Младшего. — В крайнем случае, в самом крайнем случае, вы должны использовать электронный медитационный таймер. Что-то я его здесь не вижу. Есть у вас таймер?

Младший виновато помотал головой.

— Это плохо. И пользы от медитационного марафона нет никакой. Двадцати минут вполне достаточно. Полчаса — это максимум. Вы понадеялись на внутренние часы, не так ли?

Но прежде чем Младший успел кивнуть, пришёл черёд худшего: начались позывы на мочеиспускание.

Он уже успел поблагодарить судьбу за то, что не обмочился во время длительного транса. Теперь он думал о том, что лучше было бы обмочиться, чем испытывать такую жуткую боль.

— О боже, — простонал Чикейн, когда он и Спарки понесли Младшего в ванную.

Ему ужасно, ужасно, ужасно хотелось облегчиться, но он не мог выдавить из себя ни капли. На более чем восемнадцать часов естественный процесс мочеиспускания был прерван медитацией сосредоточения. И теперь канал, ведущий из хранилища золотистой жидкости, словно закупорили. Всякий раз, когда Младший пытался потужиться, его сотрясал новый, ещё более сильный спазм. Ему казалось, что «Озеро Мид»[51] заполнило его растянувшийся мочевой пузырь, тогда как в мочеиспускательном канале возвели дамбу Боулдера[52].

За всю свою жизнь Младший не испытывал такой боли, никого перед этим не убив.

* * *

Не желая уходить, не убедившись, что его ученику более не угрожает ни физическая, ни эмоциональная, ни психологическая опасность, Боб Чикейн оставался в квартире Младшего до половины четвёртого. А уходя, поделился с ним плохой новостью:

— Я не могу оставить вас в списке своих учеников. Извините, но вы мне не по зубам. Очень уж вы увлекающийся. Что женщинами, что искусством, что телефонными справочниками… теперь вот медитацией. Я не могу удерживать вас в рамках. Извините. Удачи вам.

Оставшись один, Младший сел за стол с полным кофейником и шоколадным тортом «Сара Ли»[53].

После того, как дамба Боулдера рухнула и Младшему таки удалось слить «Озеро Мид», Чикейн порекомендовал принять большую дозу кофеина и сахара, чтобы предотвратить маловероятный, но возможный спонтанный переход в состояние транса. «Вообще-то после столь длительной медитации спать вам ещё долго не захочется», — предупредил его Чикейн.

И действительно. Несмотря на слабость и ломоту в теле, Младший чувствовал себя на удивление бодрым.

Голова работала, как часы, так что пришло время серьёзно подумать о сложившейся ситуации и о будущем. Самосовершенствование оставалось конечной целью, но следовало не распыляться по мелочам, а сосредоточить усилия на главных направлениях.

Он понял, что в долговременной перспективе медитация совершенно ему не подходила. Медитация подразумевала под собой пассивность, бездействие, тогда как он по характеру был человеком действия. Именно процесс радовал его, доставлял наслаждение.

Он искал убежища в медитации, потому что его раздражала безрезультатность охоты на Бартоломью и тревожили паранормальные явления: неизвестно откуда берущиеся четвертаки, телефонные звонки мертвецов. Тревожили куда как сильнее, чем он думал.

Страх перед неизвестным — слабость, ибо предполагает, что есть стороны жизни, не поддающиеся человеческому контролю. Зедд учит, что контролю подвластно всё, что природа — всего лишь безмозглая дробильная машина, и загадок в ней не больше, чем в яблочном пюре.

Страх перед неизвестным — слабость ещё и потому, что лишает нас чувства собственного достоинства. Смиренность, покорность, — утверждает Цезарь Зедд, — удел неудачников. Для того, чтобы достигнуть социального или финансового успеха, мы должны изображать смиренность, переминаться с ноги на ногу, опускать голову, каяться, ибо обман — валюта цивилизации. Но если смиренность эта действительная, а не мнимая, мы ничем не лучше человеческого стада, которое Зедд называет «сентиментальным отребьем, влюблённым в неудачи и перспективу собственной обречённости».

Поглощая шоколадный торт и запивая его кофе, дабы не впасть в транс помимо воли, Младший мужественно признал, что проявил слабость, испугался неизвестного и отступил, вместо того чтобы храбро сразиться с ним. Поскольку каждый из нас может доверять только себе, самообман исключительно опасен. Младший нравился себе за то, что честно и откровенно признал свою слабость.

Отрезвлённый последними событиями, он дал себе зарок отказаться от медитации, избегать любой пассивной реакции на вызовы, которые будет бросать ему жизнь. Неизвестное следует изучать, а не бежать от него. Только через изучение неизвестного он сможет доказать, что имеет дело с самыми простыми вещами вроде яблочного пюре или тапиоки.

Пора разобраться с призраками, духами, привидениями и местью мёртвых.

* * *

До конца 1966 года в жизни Каина Младшего произошло только два паранормальных события, первое из которых имело место в среду 5 октября.

В очередной раз обходя любимые художественные галереи, Младший прибыл к витринам «Галереи Кокена». На суд прохожих предлагались скульптуры Рота Грискина, две большие, как минимум, по пятьсот фунтов бронзы, семь маленьких, поставленных на отдельные пьедесталы.

Грискин, бывший заключённый, провёл в тюрьме одиннадцать лет за тяжкое убийство второй степени, прежде чем комитет художников и писателей не добился его освобождения на поруки. Он обладал непомерным талантом. До Грискина никому не удавалось выразить в бронзе столько ярости и насилия, и

Младший давно уже подумывал над тем, чтобы приобрести одно из его творений.

Восемь из девяти скульптур, выставленных в витринах, производили столь неизгладимое впечатление на прохожих, что большинство, после первого случайно брошенного на них взгляда, тут же отворачивались и ускоряли шаг. Не каждый из нас рождён ценителем искусства.

Девятая скульптура к искусству отношения не имела, во всяком случае, создал её не Грискин, и если она могла кого-то потрясти, так только Младшего. На чёрном пьедестале стоял оловянный подсвечник, идентичный тому, которым Младший сокрушил череп Томаса Ванадия, а потом в значительной мере изменил конфигурацию его плоского лица.

Едва ли не весь подсвечник покрывал чёрный налёт. Возможно, копоть. Словно он побывал в огне.

В верхней части подсвечника тарелочка для сбора воска и гнездо под свечу замарали чем-то красно-бурым, по цвету неотличимым от засохшей крови.

К этим красно-бурым пятнам прилипли какие-то волокна, должно быть, до того, как пятна высохли. Волокна эти очень уж напоминали человеческие волосы.

Страх перекрыл вены Младшего, он застыл, как памятник, среди спешащих по своим делам пешеходов, в полной уверенности, что сейчас его хватит удар.

Закрыл глаза. Досчитал до десяти. Открыл глаза.

Подсвечник по-прежнему стоял на пьедестале.

Напомнив себе, что природа — всего лишь тупая машина, полностью лишённая загадочности, а потому неизвестное всегда окажется чем-то знакомым, стоит только приглядеться к нему поближе, Младший понял, что может двигаться. Каждая его ступня весила не меньше любой из бронзовых скульптур Рота Грискина, но он пересёк тротуар и вошёл в «Галерею Кокена».

В первом из трёх больших залов не оказалось ни покупателей, ни сотрудников. Только в дешёвых галереях толпились зеваки и продавцы. В заведениях высшего класса, вроде «Галереи Кокена», зевак отваживали, а отсутствие продавцов, всячески навязывающих свой товар, только подчёркивало ценность и значимость выставленных произведений искусства.

Второй и третий залы ничем не отличались от первого, тишиной напоминая похоронное бюро, но в дальней стене третьего зала Младший увидел дверь, ведущую в служебные помещения. И уже направился к ней, когда из неё вышел мужчина; должно быть, предупреждённый электронной системой наблюдения, скрытые камеры которой проследили путь Младшего.

Высокого, с серебристыми волосами над классическим лицом, галерейщика отличали безупречные манеры, свойственные и гинекологу, и особе королевской крови. Из-под левого рукава сшитого по фигуре темно-серого костюма поблёскивал золотой «Ролекс». В годы бурной молодости Рот Грискин за такие часы мог не моргнув глазом и убить.

— Меня интересует одна из маленьких скульптур Грискина, — Младшему удавалось сохранять внешнее спокойствие, хотя во рту у него пересохло от страха, а перед мысленным взором то и дело возникал образ копа-маньяка, мёртвого, гниющего, но тем не менее выслеживающего его на улицах Сан-Франциско.

— Да? — ответил седоволосый галерейщик, чуть наморщив нос, словно ожидал, что следующим вопросом покупатель осведомится, а входит ли пьедестал в стоимость скульптуры.

— Мне больше по вкусу картины, чем объёмные произведения искусства, — объяснил Младший. — Собственно, в моей коллекции имеется только одна скульптура Пориферана.

«Индустриальная женщина», купленная за девять с небольшим тысяч долларов восемнадцать месяцев тому назад и в другой галерее, сейчас стоила никак не меньше тридцати тысяч, так быстро росла известность и популярность Бэрола Пориферана.

Это доказательство вкуса и финансовых возможностей произвело самое благоприятное впечатление. Галерейщик заметно оттаял, то ли улыбнулся, то ли скорчил гримасу, словно от неприятного запаха, и признался, что он — Максим Кокен, владелец галереи.

— Скульптура, которая заинтересовала меня, — Младший указал на витрину, — очень напоминает под… подсвечник. И разительно отличается от остальных.

Выразив недоумение, галерейщик направился в первый зал, скользя по натёртому полу, как на коньках.

Подсвечник исчез. На пьедестале, который он занимал, стояла великолепная бронзовая скульптура Грискина, одного взгляда на которую хватило бы, чтобы и монахиням, и убийцам долго снились кошмары.

Младший попытался объяснить, что к чему, но выражением лица Максим Кокен напоминал полисмена, выслушивающего оправдания убийцы, который стоял перед ним с обагрёнными кровью руками. И его слова не принесли радости Младшему: «Я уверен, что Рот Грискин никогда не отливал подсвечников. Если вам нужен этот, безусловно, полезный предмет обихода, я рекомендую обратиться в отдел домашней утвари универмага «Гаме».

Униженный и оскорблённый, Младший покинул галерею. Его распирала злость, но не уходил и страх.

На улице он повернулся к витрине. Ожидал увидеть подсвечник, который по какой-то сверхъестественной причине открывался человеческому глазу только с улицы, но на пьедестале стояла скульптура Грискина.

* * *

Всю осень Младший читал книги о призраках, полтергейстах, домах, где водились призраки, кораблях, на которых не было никого, кроме призраков, сеансах вызова духов, записях, сделанных духами, съёмках духов, общении с духами через контактеров, экзорцизме, выходах в астрал, гадальных досках и вышивании.

Он пришёл к выводу, что гармонично развитый, самосовершенствующийся человек должен овладеть каким-либо ремеслом, и вышивание приглянулось ему больше гончарного дела или художественного склеивания. Для работы с глиной требовались гончарный круг и сушильная печь, от второго отпугивали клей и лак. К декабрю он начал первый проект: на наволочке к маленькой подушке вышил крестиком цитату из Зедда: «Смиренность — удел неудачников».

13 декабря, глубокой ночью, последовавшей за крайне утомительным днём, который Младший потратил на поиски Бартоломью по телефонным справочникам и вышивание, его разбудило пение. В двадцать две минуты четвёртого. Слышал он только голос. Пела женщина. Без музыкального сопровождения.

Полусонный, Младший поначалу решил, что пение это — элемент сна. Голос едва слышался, поэтому прошло какое-то время, прежде чем он узнал мелодию: «Кто-то поглядывает на меня». Вот тут он сел и отбросил одеяло.

Зажигая по пути все лампы, Младший отправился на поиски исполнительницы серенады. В руке он зажал 9-миллиметровый пистолет, хотя против призрака стрелковое оружие не помогало. Однако, несмотря на то что про призраков он прочитал горы книг, они не убедили его в их существовании. Поэтому его вера в эффективность пуль, а также оловянных подсвечников осталась непоколебимой.

Пусть и едва слышное, пение женщины ласкало слух. Она так точно вела мелодию, что оркестра и не требовалось. Но при этом песня волновала и будоражила. Слышались в ней тоска и раздирающая душу грусть. Так петь определённо мог только призрак.

Младший выслеживал женщину, а она ускользала от него. Песня всегда доносилась из соседнего помещения, но, стоило Младшему зайти туда, звучала в той комнате, откуда он только что ушёл.

Три раза пение смолкало, но дважды, когда он уже думал, что больше не услышит её, она начинала петь вновь. На третий раз тишина так и осталась непотревоженной.

Жил Младший в доме старой постройки, с отличной звукоизоляцией. Шум из других квартир долетал до его ушей крайне редко. И никогда раньше он не мог разобрать в голосах соседей хоть слово… не говоря уже о песне.

Он сомневался в том, что пела Виктория Бресслер, умершая медицинская сестра, но, по его разумению, именно этот голос он слышал в телефонной трубке 25 июня, когда кто-то, представившись Викторией, просил его срочно предупредить Бартоломью о грозящей ему опасности.

Когда голос окончательно смолк, часы показывали тридцать одну минуту четвёртого. До зари оставалось ещё много времени, но Младший чувствовал, что больше не сможет заснуть. В этом нежном, меланхоличном голосе не было ничего угрожающего… и тем не менее пение призрака сильно напугало Младшего.

Он подумал о том, чтобы принять душ и начать день раньше обычного. Но вспомнил «Психопата»: Энтони Перкинс, одевающийся в женскую одежду и держащий в руке мясницкий нож.

Вышивание не помогало обрести покой. Руки Младшего так тряслись, что об аккуратных стёжках не могло быть и речи.

Читать о полтергейстах и тому подобном решительно не хотелось.

Вместо этого он сел за столик на кухне и раскрыл телефонный справочник, чтобы продолжить поиски Бартоломью. Найди отца — убей сына.

* * *

За девять дней Младший переспал с четырьмя красивыми женщинами: с одной — накануне Рождества, со второй — после, с третьей — перед Новым годом, с четвёртой — после. И впервые в жизни, во всех четырёх случаях, не получил удовольствия.

Не то чтобы он не оправдал ожиданий. Как всегда, показал себя быком, жеребцом, ненасытным сатиром. Ни одна из его любовниц не пожаловалась, ни у одной не было сил жаловаться после того, как он своё отработал.

Но чего-то недоставало.

Он чувствовал какую-то пустоту. Незавершённость.

При всей своей красоте эти женщины не могли удовлетворить его, как удовлетворяла Наоми.

Он подумал, а вдруг Недостающий Элемент — это любовь?

Секс с Наоми приносил глубокое удовлетворение прежде всего потому, что они сливались на многих уровнях, из которых плотский находился на самой поверхности. Единым целым становились и эмоции, и интеллект. Поэтому, занимаясь любовью с ней, он словно занимался любовью с собой, и с той поры ни разу не сумел достичь столь высокой степени единения.

Он жаждал обрести новую подругу сердца. Но он прекрасно понимал, что самое интенсивное желание не сможет трансформировать одну из встреченных им женщин в ту самую, единственную. Любовь не поддавалась планированию. В этом деле от его усилий ничего не зависело. Любовь приходила внезапно, обрушивалась на тебя, когда ты меньше всего этого ожидал, совсем как Энтони Перкинс, надевший платье и с ножом в руке.

Ему оставалось только ждать. И надеяться.

В конце 1966 года и в 1967-м поддерживать надежду стало легче. Причиной тому стал величайший, после изобретения иглы для швейной машинки, прорыв в женской моде: появление мини-юбок, а потом микромини. Мэри Куонт, это же надо, английский модельер, уже покорила Британию и Европу своим бесподобным творением, и теперь вытягивала Америку из трясины психопатической скромности.

Повсюду на суд восхищённых зрителей выставлялись голени, колени и немалая часть бедра. Зрелище это навевало Младшему романтические мысли, и он больше, чем когда бы то ни было, жаждал встречи с идеальной женщиной, идеальной любовницей, второй половинкой своего большого сердца.

И при этом за весь год больше всего ему запомнилась певица-призрак.

18 февраля он вернулся домой во второй половине дня, с семинара, на котором обсуждались принципы вызова духов, и, открыв дверь, услышал голос. Тот самый голос. Та самая ненавистная песня. Голос совсем тихий, иной раз даже пропадающий.

Младший бросился на поиски, но менее чем через минуту в квартире воцарилась тишина. В отличие от декабря, второй раз голос уже не запел.

Более всего Младшего обеспокоило то обстоятельство, что загадочная певунья давала концерт в его отсутствие. Его дом более не был крепостью. В него мог проникнуть кто-то ещё.