При свете луны Кунц Дин

Глава 22

Проехав Глоуб, штат Аризона, уже за полночь они остановились на заправочной станции, которую практически закрыл ночной оператор. К сожалению, природа наградила его худым лисьим лицом, которое он не мог замаскировать прической «под ежика». Лет двадцати с небольшим, он сохранил угрюмость четырнадцатилетнего подростка с серьезным гормональным дисбалансом. Согласно нашивке на рубашке, звали его Шкипер[30].

Возможно, Шкипер вновь включил бы насосы и наполнил бак «Экспедишн», если б Дилан предложил заплатить по кредитной карте, но ни один букмекер в Лас-Вегасе по наивности не поставил бы и доллар в пользу такого исхода. Но при упоминании наличных хитрые глазки Шкипера тут же блеснули, поскольку он почуял легкую добычу, и настроение изменилось с угрюмого на просто мрачное.

Шкипер включил насосы, но не наружное освещение. В темноте наполнил бак, пока Дилан и Джилли очищали лобовое стекло от пыли и размазанных по нему насекомых, а стекло задней дверцы – только от пыли. Тут он помочь не вызвался. Скорее начал бы цитировать сонеты Шекспира с идеальным английским акцентом семнадцатого столетия.

Когда Дилан заметил, как Шкипер оценивающе оглядывает формы Джилли, он почувствовал, что от злости кровь бросилась в лицо. Потом, удивляясь самому себе, задался вопросом: а когда это по отношению к ней у него возникли собственнические чувства и почему он решил, что у него есть право или повод полагать себя собственником?

Продолжительность их знакомства – менее пяти часов. Да, над ними обоими нависла смертельная угроза, они попали в стрессовую ситуацию и, соответственно, за столь короткий срок узнали друг о друге гораздо больше, чем сумели бы узнать за многие месяцы в обычных обстоятельствах. Тем не менее, если говорить о чем-то важном, он узнал о Джилли только одно: на нее можно положиться, она не подведет. Конечно же, хорошо, если знаешь такое о человеке, но ведь это далеко не цельный портрет.

Или цельный?

Заканчивая протирать лобовое стекло, разозленный похотливым взглядом Шкипера, Дилан подумал: а может, он уже знает о Джилли все, что нужно знать – она заслуживает его доверия? Может, все остальное, имеющее значение во взаимоотношениях с другим человеком, создается именно на фундаменте доверия, из непоколебимой веры в его смелость, честность и доброту.

Он решил, что сходит с ума. Психотропная субстанция, должно быть, ударила ему в голову. Он думал о том, чтобы связать свою жизнь с женщиной, которая только-только сказала, что он – персонаж из диснеевского мультфильма, сплошная патока и говорящие бурундучки.

Они не были парой. Не были даже друзьями. За несколько часов нельзя обрести настоящего друга. Просто оказались товарищами по несчастью, выжившими в одном кораблекрушении, и связывали их общие интересы: остаться на плаву и уберечься от акул.

Так что в отношении Джилли Джексон он не чувствовал себя собственником. Только защитником, как и в отношении Шепа. Потому что видел в ней сестру. Да, именно так.

К тому времени, когда Шкипер взял у Дилана деньги за бензин, выражение его лица вновь переменилось. На смену мрачности пришла капризность. Даже не притворяясь, что деньги пошли в кассу заправочной станции, он с чувством глубокого удовлетворения засунул их в бумажник.

Бензин стоил тридцать четыре доллара, но Дилан дал Шкиперу две двадцатки и предложил оставить сдачу себе. Ему не хотелось брать у Шкипера деньги, потому что на них остался бы его психический след.

Он не прикасался ни к шлангам, ни к колонкам, ни к чему-то еще, где мог «наследить» Шкипер. Дилану ничего не хотелось знать о его душе, не хотелось знакомиться с его жизнью, полной маленьких краж и мелких пакостей.

Если брать человечество в целом, Дилан, пожалуй, продолжал оставаться оптимистом. Он по-прежнему любил людей вообще, но больше не хотел, во всяком случае в эту ночь, близко знакомиться с отдельными личностями.

* * *

С полным баком бензина они поехали на север, через Апачские горы, оставив на востоке индейскую резервацию Сан-Карлос. Постепенно и Джилли поняла, что в их взаимоотношениях произошли какие-то изменения. Он чаще, чем раньше, отрывался от дороги, исподтишка поглядывал на нее, а она делала вид, что этого не замечает. Новые флюиды теперь циркулировали между ними, но она не могла определить, какие именно.

Наконец решила, что просто устала, совершенно вымоталась, до такой степени, что уже не может доверять своим ощущениям. После такой ночи многие люди, менее волевые, чем Джулиан Джексон, амазонка Юго-Запада, могли бы просто свихнуться, так что не имело смысла тревожиться из-за легкой паранойи.

По пути из Саффорда до Глоуба Дилан рассказал ей о стычке с Лукасом Крокером. А также историю Бена Таннера и его внучки, продемонстрировавшую, что его шестое чувство может не только выслеживать социально опасных психопатов вроде Крокера или Кенни, но и помогать близким людям вновь обрести друг друга.

Теперь же, когда огни Глоуба исчезали вдали, а Шеп, тихонько примостившийся на заднем сиденье, продолжал читать «Большие ожидания», Джилли решила, что пора рассказать Дилану о тревожном инциденте, который произошел с нею в женском туалете ресторана.

Она стояла у раковины и мыла руки, когда подняла голову, посмотрела в зеркало и увидела, что в нем отражается интерьер туалета, за исключением одной детали: место кабинок занимали три исповедальни из темного дерева, резные кресты на дверях блестели золотом.

– Я повернулась, чтобы взглянуть на них, но увидела лишь туалетные кабинки, как и положено. Вновь посмотрела в зеркало… а в нем отражались исповедальни.

Подняв руки, не в силах оторвать глаз от зеркала, Джилли наблюдала, как медленно открылась дверь одной исповедальни. Из нее вышел… нет, вывалился священник, без улыбки на лице, без псалтыря, мертвый, весь в крови.

– Я стремглав выбежала из туалета. – Джилли содрогнулась. – Но исповедальни и мертвый священник продолжают стоять перед глазами, Дилан. Видения продолжают приходить ко мне, должно быть, они что-то означают.

– Видения, – повторил он. – Не миражи?

– Мне не хотелось в это верить, – признала она. Подсунула кончик пальца под полоску пластыря, которая скрывала то место, где игла впилась в вену, потрогала чуть вздувшуюся ранку. – Но больше я в эти игры не играю. Это видения, все точно. Предвидения.

Проехав тридцать миль, они миновали город Сенека. Еще в двадцати лежал Каррисо. Оба городка были лишь точками на карте, прилепившимися к шоссе. Дилан забирался все глубже и глубже в один из многих районов Юго-Запада, которые каждый по отдельности и все вместе назывались Большой Пустошью.

– Если брать мой случай, – заговорил Дилан, – я, похоже, могу связывать людей и места, события, которые произошли в прошлом или уже происходят в настоящем. Но ты думаешь, что видела какое-то событие из будущего.

– Да. Какое-то происшествие в церкви. Это произойдет. И, думаю, скоро. Убийство. Массовое убийство. И каким-то образом… мы окажемся там, когда это случится.

– Ты видела нас? В своих видениях?

– Нет. Но как иначе объяснить, что ко мне приходят одни и те же образы: птицы, церковь, все такое? Не столкновение поездов в Японии, не авиакатастрофа в Южной Африке, не цунами на Гаити. Я вижу что-то из своего будущего, нашего будущего.

– Тогда мы не должны приближаться к церкви, – заметил Дилан.

– Каким-то образом… Думаю, церковь сама придет к нам. Уверена, нам этого не избежать.

Луна покинула ночь, но звездный свет никуда не делся, и под ним Большая Пустошь стала еще больше, еще пустыннее.

* * *

На этот раз Дилан не пилотировал «Экспедишн», как бескрылый реактивный самолет, но все равно ехал быстро. И если бы в обычной ситуации они добирались до Холбрука три часа, то на этот раз он уложился в два с половиной.

Для городка с населением в пять тысяч человек Холбрук мог похвастаться необычайно большим количеством мотелей. Они обслуживали туристов, которые приезжали, чтобы посетить национальный парк-заповедник «Окаменелый лес» и различные достопримечательности около и в индейских резервациях, где проживали хопи и навахо.

Пятизвездочных заведений здесь, понятное дело, не было, но Дилан и не искал чего-то роскошного. Ему требовалось тихое, спокойное место, где тараканы вели себя скромно и не слишком досаждали постояльцам.

Он выбрал мотель, наиболее удаленный от заправочных станций и ресторанов, где утром наверняка закипела бы шумная жизнь. За регистрационной стойкой предпочел расплатиться с сонным клерком наличными, не кредитной карточкой.

Клерк попросил водительское удостоверение. Дилану совершенно не хотелось отдавать его, но отказ мог вызвать подозрения. Он уже назвал аризонский номерной знак своего автомобиля, причем не тот, что значился на украденных пластинах. К счастью, сонный клерк не обратил внимания на очевидное несоответствие между водительским удостоверением, выданным в Калифорнии, и аризонским номерным знаком.

Джилли не захотела спать в соседней комнате. После того, что произошло, она чувствовала бы себя изолированной, даже если бы они оставили открытой дверь между номерами.

Поэтому они взяли один номер с двумя двуспальными кроватями. Дилан и Шеп могли разделить одну, а Джилли – устроиться на второй.

Обычная яркая раскраска стен, призванная скрыть пятна и износ, вызвала у Дилана неприятные воспоминания о номере другого мотеля, где произошла встреча с Франкенштейном, но он смертельно устал, глаза просто слипались, да еще ужасно разболелась голова.

В десять минут четвертого они перенесли необходимый багаж в номер. Шеп хотел взять с собой роман Диккенса, и Дилан обратил внимание на следующий момент: книга раскрыта на той же странице, что и в ресторане в Саффорде, хотя всю дорогу на север Шеп вроде бы ее читал.

Джилли первой воспользовалась ванной и вышла оттуда, расчесав волосы и почистив зубы, но в уличной одежде.

– Сегодня придется обойтись без пижамы. На случай, если вдруг придется срываться с места.

– Дельная мысль, – согласился Дилан.

Шеп реагировал на вечер и ночь хаоса и вопиющие отклонения от заведенного порядка с удивительным хладнокровием, но Дилану не хотелось перегибать палку и лишать его одежды, в которой он привык спать. Одна лишняя соломинка, и стоическое молчание Шепа могло перейти в словесный потоп, который мог продолжаться много часов, гарантируя, что никому из них заснуть не удастся.

А кроме того, спальный гардероб Шепа не слишком отличался от уличного. Днем он носил белую футболку с изображением Злого Койота и синие джинсы, на ночь надевал чистую футболку с тем же Койотом и черные пижамные штаны.

Семь лет тому назад, в состоянии истерического отчаяния, вызванного необходимостью решать, что нужно надевать каждое утро, Шеп отказался от разнообразия в одежде. С тех пор носил только джинсы и футболки с Койотом.

Причина его любви к этому персонажу так и осталась невыясненной. Если у Шепа возникало желание смотреть мультфильмы, он часами смотрел видеокассеты с Бегающей Кукушкой. Иногда покатывался от смеха. Иногда сидел очень серьезный, словно перед ним самый тоскливый из шведских фильмов, случалось, что при просмотре на его лице появлялась печаль, а по щекам начинали катиться слезы.

Шеперд О’Коннер являл собой загадку, окутанную тайной, но у Дилана не было уверенности, что тайну эту можно раскрыть, а загадку – разгадать. Великие каменные головы острова Пасхи, загадочные, как и всё на Земле, непонятно зачем смотрели в океан, но внутри были такими же каменными, как снаружи.

Дважды почистив зубы и дважды сполоснув рот, дважды помыв руки, прежде чем воспользоваться туалетом, и дважды после, Шеп вернулся в комнату. Сел на край кровати, снял шлепанцы.

– Ты все еще в носках, – заметил Дилан.

Шеперд всегда спал босиком. Но когда Дилан присел, чтобы снять носки, его младший брат забросил ноги на кровать и укрылся простыней до подбородка.

Шепа очень редко заставляли отклоняться от заведенного порядка, поскольку подобное всегда вызывало его крайнее недовольство; сам он никогда эти отклонения не инициировал.

Поэтому Дилан разом обеспокоился:

– Ты в порядке, малыш?

Шеперд закрыл глаза. Не пожелал открыть дискуссию на предмет носков.

Может, у него замерзли ноги. Встроенный в окно кондиционер не обеспечивал равномерного охлаждения комнаты, но посылал струи холодного воздуха параллельно полу.

Может, он тревожился из-за микробов. На ковре, на простынях, но только микробов, которые поражали ноги.

Может, если вырыть котлован вокруг одной из каменных голов на острове Пасхи, удастся обнаружить и ту часть гигантской статуи, что врыта в землю, и когда исследователи доберутся до ее ног, то увидят на стопах каменные носки, объяснить наличие которых будет не менее сложно, чем понять, почему Шеп вдруг решил спать в носках.

Дилан слишком вымотался, да и голова болела ужасно, чтобы думать о том, что сейчас проделывает с его мозгом психотропная субстанция, не говоря уж о носках Шепа. В ванную он пошел последним, поморщился, увидев осунувшееся от усталости лицо, глянувшее на него из зеркала.

* * *

Джилли лежала на кровати, глядя в потолок.

Шеп лежал на кровати, глядя на оборотную сторону своих век.

Гудение и треск кондиционера поначалу раздражали, но потом слились в успокаивающий белый шум, который через три-четыре часа заглушат хлопанье дверей и голоса тех из постояльцев мотеля, кто поднимался на заре.

Кондиционер также гарантировал, что они не услышат шум мотора подъезжающего «Субербана» или шаги убийц, готовящихся к штурму их комнаты.

Какое-то время Джилли пыталась нагнать на себя страху, думая об их уязвимости, но на самом-то деле чувствовала себя в безопасности. Во всяком случае, физической.

А поскольку в данный момент ей ничего не угрожало, непосредственной опасности не было, вот ничто и не отвлекало ее от мыслей о будущем, а мысли эти не сулили ничего хорошего. Дилан верил, что у них есть шанс установить личность маньяка и выяснить, какую им вкололи субстанцию, но она его уверенности не разделяла.

Впервые за долгие годы Джилли не контролировала свою жизнь. А обойтись без такого контроля она не могла. Потому что становилась такой же, какой была в детстве: слабой, беспомощной, отданной во власть безжалостных сил. Она терпеть не могла чувствовать себя уязвимой. Согласиться на роль жертвы, искать в жертвенности убежище она полагала смертным грехом, а вот теперь, похоже, именно такую роль и уготовила ей судьба, не оставив выбора.

Какой-то неведомый психотропный эликсир хозяйничал в ее мозгу, воздействовал на ее мозг, и она приходила в ужас, когда решалась об этом задуматься. Она никогда не пробовала наркотики, никогда не напивалась, потому что ценила свой мозг и не хотела терять зазря мозговые клетки. Долгие годы у нее не было ничего, кроме ее ума, остроумия, богатого воображения. Мозг Джилли был мощным оружием в борьбе с окружающим миром, убежищем от жестокости, от превратностей судьбы. Если со временем у нее бы и вырос огромный зад, проклятие всех женщин по материнской линии, если она не могла бы пролезать в кабину легковушки и ей пришлось бы ездить в кузове грузовика, ум все равно остался бы при ней и она продолжала бы наслаждаться богатствами внутренней жизни. Но теперь в ее мозг заполз червь, не настоящий, разумеется, но червь изменений, и она не знала, что останется от прежней Джилли и кем она станет после того, как этот червь закончит переделывать ее.

И хотя раньше она приободрилась, когда ей и Дилану удалось справиться с Кенни и Бекки, она более не могла вернуть себе то ощущение всесилия, которое какое-то время поддерживало ее. Тревожась о жестокости, с которой, судя по ее видениям, им предстояло столкнуться в будущем, она не могла убедить себя, что сверхъестественный дар вновь поможет ей спасти кого-то… или, со временем, позволит обрести больший, чем прежде, контроль над собственной судьбой.

Негативная Джексон. Она особо не верила в других людей, но вот вера в себя давно уже оставалась неизменно прочной. В этом Дилан был прав. Да только теперь вера эта начала ее покидать.

– Здесь, там, – прошептал на соседней кровати Шеперд.

– Ты о чем, сладенький?

– Здесь. Там.

Джилли приподнялась на локте.

Шеп лежал на спине, с закрытыми глазами, морщины озабоченности прорезали лоб.

– Ты в порядке, Шеперд? – спросила она.

– Шеп испуган, – прошептал он.

– Не бойся.

– Шеп испуган.

– Мы тут в безопасности, во всяком случае, на какое-то время, – заверила она его. – Никто не причинит тебе вреда.

Его губы шевелились, словно он что-то говорил. Но с них не слетало ни звука.

Шеп не был таким здоровяком, как его брат, но габаритами, конечно же, превосходил Джилли. Взрослый мужчина, укрытый простыней, он, казалось, ссохся. Волосы спутались, рот перекосила гримаса страха – в общем, Джилли видела перед собой ребенка.

Острый укол сочувствия пронзил ей сердце, когда она осознала, что Шеперд прожил двадцать лет при полном отсутствии контроля над собственной жизнью. Более того, он нуждался в раз и навсегда установленном порядке в одежде, в еде, во всем, не мог без этого существовать.

Он молчал. Губы перестали двигаться. Страх с лица не уходил, но морщины на лбу чуть разгладились.

Джилли вновь улеглась на подушку, благодарная богу и природе за то, что, в отличие от Шепа, не родилась в клетке, из которой невозможно убежать, но тревога не покинула ее. Как знать, может, к тому времени, как червь закончит свою работу, она станет такой же, как Шеп, а то и хуже.

Тут из ванной вышел Дилан. Он снял туфли, поставил их у кровати, которую собирался делить с братом.

– Как ты? – спросил он Джилли.

– Нормально. Только… совершенно вымоталась.

– Господи, меня просто ноги не держат.

Полностью одетый, на случай чрезвычайных обстоятельств, он лег на спину, уставился в потолок, но лампу на прикроватном столике не выключил.

– Извини, – сказал он после долгой паузы.

Джилли повернулась к нему.

– И за что ты извиняешься?

– Пожалуй, за все, что сделал не так после нашей встречи в мотеле.

– Например?

– Может, нам стоило обратиться в полицию, рискнуть. Ты была права, сказав, что мы не можем бежать вечно. Я, конечно, должен заботиться о Шепе, но не имел права втягивать тебя в эту историю.

– Надежный О’Коннер. Столп ответственности. Погруженный в раздумья, как Бэтмен. Позвони в издательство комиксов. Прямо сейчас.

– Я серьезно.

– Знаю. Это так мило.

По-прежнему глядя в потолок, он улыбнулся.

– Этим вечером я наговорил тебе много такого, о чем могу только сожалеть.

– Тебя спровоцировали. Я тебя достала. И сама наговорила черт знает что. Послушай… я становлюсь сама не своя, если мне приходится от кого-то зависеть… Особенно от мужчин. Вот я и раздухарилась.

– Почему особенно от мужчин?

Она отвернулась от него, тоже уставилась в потолок.

– Скажем так, твой отец уходит из семьи, когда тебе только три года.

– Скажем, – после паузы он побудил ее к продолжению.

– Да. Скажем так, твоя мать – красавица, ангел, которая всегда рядом, если требуется ее помощь, с которой просто не может случиться ничего плохого. Но, прежде чем уйти, он избивает ее до такой степени, что она остается без одного глаза и до конца жизни ходит, опираясь на две трости.

Пусть усталый, пусть мечтающий о том, чтобы наконец-то закрыть глаза и заснуть, он, конечно же, не стал ее торопить.

И наконец она продолжила:

– Он оставляет тебя, обрекает на жизнь на пособие и презрение сотрудников государственной службы социального обеспечения. Но дважды в год заявляется с визитом, на день или два.

– Полиция?

– Мама боялась позвонить им, когда он приходил. Мерзавец сказал, если она его сдаст, он освободится под залог, а потом вернется и выбьет ей второй глаз. И один у меня. И он бы это сделал.

– Если уж он ушел, чего возвращался?

– Чтобы держать нас в страхе. Чтобы издеваться над нами. И получать свою долю пособия. И мы всегда оставляли ему деньги, потому что часто обедали в столовой при церкви. И большую часть одежды тоже получали от церкви. Так что папочка всегда получал свою долю.

Отец возник перед мысленным взором Джилли, стоящий на пороге, улыбающийся. «Пришел получить страховку за глаз, дочка. Ты приготовила денежки на страховую премию?»

– Хватит об этом, – подвела она черту. – Я рассказываю это не для того, чтобы меня жалели. Я просто хочу, чтобы ты понял, что мои проблемы связаны не с тобой. Я просто… ни от кого не хочу зависеть.

– Тебе нет нужды что-то мне объяснять.

– Есть. – Лицо отца не желало уходить из памяти, и Джилли понимала, что не сможет заснуть, пока не изгонит его. – У тебя наверняка был отличный отец.

– Почему ты так решила? – в его голосе послышалось изумление.

– Достаточно посмотреть на твое отношение к Шепу.

– Мой отец находил венчурные капиталы[31], чтобы помогать специалистам, работающим в области высоких технологий, создавать новые компании. Он работал по восемьдесят часов в неделю. Возможно, он был отличным парнем, но со мной он проводил слишком мало времени, чтобы я это понял. У него возникли серьезные финансовые проблемы. Поэтому за два дня до Рождества, на закате, он поехал на пляжную автостоянку, с которой открывался роскошный вид на Тихий океан. День выдался холодным. Ни тебе пловцов, ни любителей серфинга. Он сунул один конец шланга в выхлопную трубу, второй – в кабину через окно. Потом сел за руль и выпил лошадиную дозу нембутала. Он ко всему подходил основательно, мой отец. Подстраховался на случай, если выхлопных газов не хватит. Тот вечер подарил миру потрясающий закат. Мы с Шепом любовались им с холма, который высился за нашим домом, в нескольких милях от того пляжа, но, разумеется, не знали, что он тоже наблюдает за этим закатом и умирает.

– Когда это произошло?

– Мне было пятнадцать. Шепу – пять. Почти пятнадцать лет тому назад.

– Тяжелое дело.

– Да. Но я не поменялся бы с тобой местами.

– Так где ты этому научился?

– Научился чему?

– Так хорошо заботиться о Шепе.

Он выключил лампу. Заговорил уже в темноте:

– От матери. Она тоже умерла молодой. Вот уж кто умел заботиться о Шепе. Но иногда можно научиться хорошему и на плохом примере.

– Полагаю, что да.

– Не надо полагать. Посмотри на себя.

– На себя? Да у меня только недостатки.

– Назови мне человека, у которых их нет.

Перебирая имена, которые могла бы назвать ему, Джилли заснула.

Проснувшись первый раз, а спала она крепко, безо всяких сновидений, услышала легкое похрапывание Дилана.

В комнате было холодно. Кондиционер не работал.

Но разбудил ее не храп Дилана, а голос Шепа. Два произнесенных шепотом слова:

– Шеп испуган.

– Шеп храбрый, – прошептала она в ответ.

– Шеп испуган.

– Шеп храбрый.

Шеперд затих, молчание затянулось, и Джилли вновь заснула.

Проснувшись второй раз, услышала, что Дилан по-прежнему негромко храпит, но пальцы солнечного света уже ощупывали края затянутых штор, то есть за окном не просто рассвело, а уже встало солнце.

Она углядела и другой свет, идущий из-за приоткрытой двери в ванную. Кровавое свечение.

Первым делом решила, что это пожар, резко села, уже хотела закричать, но поняла, что видит не отсвет прыгающих языков пламени, а что-то совершенно другое.

Глава 23

Вырванный из глубокого сна, Дилан сел, встал, сунув ноги в туфли, еще до того, как полностью проснулся, напоминая пожарного, который по сигналу тревоги одевается еще во сне, а просыпается, уже выбегая из дома.

Согласно часам, стоящим на прикроватном столике, уже наступило утро (они показывали 9:12), а согласно Джилли – у них возникли проблемы. Она не объяснила словами, что происходит, но тревога переполняла ее широко раскрытые, ярко блестящие глаза.

Потом он увидел яростное сияние, идущее из-за полуоткрытой двери в ванную. Но там определенно ничего не горело. Разве что адский огонь самого страшного кошмара: на алую охру накладывалась анилиновая чернота. Это оранжево-алое, грязно-красное сияние напоминало эпизод фильма, снятый в инфракрасном свете. Похожим цветом светились глаза змей, охотящихся ночью. Но полностью адекватного сравнения не находилось, цвет этот был совершенно необычным, и Дилан сомневался, что у него хватит таланта для того, чтобы отразить его на холсте.

Окна в ванной отсутствовали. Сияние не могло быть солнечным светом, просачивающимся сквозь цветную занавеску. Не могла дать такого странного свечения и стандартная флуоресцентная лампа над раковиной.

Как странно, что от простого света могло мгновенно скрутить живот. Более того, воздух никак не мог проникнуть в легкие, а сердце застучало, как паровой молот. С другой стороны, такого цвета в природе не существовало. Ничего подобного не видел Дилан и в произведениях искусства, созданных человеком, вот почему в голову тут же полезли мысли о сверхъестественном.

Приближаясь к ванной, Дилан открыл для себя, что сияние прикасается к нему, он может его чувствовать, как чувствовал жару летнего дня, выходя из-под тенистой кроны. Этот свет, казалось, полз по коже, перебирая лапками, как сотни муравьев, сначала по лицу, когда он ступил на границу светового круга, потом по правой руке, которой он оперся о дверной косяк.

И хотя Джилли – она держалась с ним рядом – это сияние освещало в меньшей степени, на ее лицо тоже лег красный отблеск. Одного взгляда ему хватило, чтобы понять, что и она чувствует прикосновение сияния. Вздрогнув, с гримаской отвращения она провела по лицу рукой, словно стирала облепившие его радиальные и круговые нити паутины.

Дилан не интересовался наукой, если не считать некоторых областей биологии и ботаники, которые помогали ему точнее передавать красоту окружающего мира, так что не следовало считать его даже кабинетным ученым. Однако он знал, что смертоносные виды излучения, к примеру возникающие при взрыве атомной бомбы, совершенно не чувствительны для кожи, точно так же, как челюсть не реагирует на рентгеновские лучи, если дантист решит сделать снимок зуба перед тем, как браться за лечение. Вот и выжившие в историческом взрыве атомной бомбы в Хиросиме, пусть позднее они умерли от лучевой болезни, не ощутили, как многие миллиарды субатомных частиц вонзались в их тела.

И хотя Дилан сомневался, что покалывающее воздействие света на кожу представляет опасность, он не сразу решился идти вперед. Мог бы даже захлопнуть дверь, не утолив любопытства, если б Шеп не находился по другую сторону порога и, возможно, нуждался в помощи.

Он позвал брата, но ответа не получил. Его это не удивило. Хотя разговорчивостью Шеп превосходил булыжник, частенько реакцией не отличался от гранитной плиты. Дилан позвал снова и открыл дверь, когда ему вновь ответила тишина.

Его не удивила душевая кабина. Так же, как и унитаз. Раковина, зеркало, вешалка для полотенец.

Чего Дилан не ожидал увидеть – в результате в его кровь выплеснулась лошадиная доза адреналина и засосало под ложечкой, – так это другой дверной проем, рядом с раковиной, где раньше никакой двери не было. И источник странного красного света находился за этим проемом.

Дилан осторожно переступил порог.

Определение «дверной проем» не очень-то подходило к загадочному отверстию, появившемуся в стене. Во-первых, оно было круглым, а не прямоугольным, таким же, как люк в перегородке между двумя отсеками подводной лодки. Но и с определением «люк» тоже было далеко не гладко, поскольку архитрав отсутствовал.

Более того, дыра в стене, диаметром в шесть футов, казалась нарисованной на ней окружностью, потому что ей не хватало глубины. Не видел Дилан ни дверного косяка, ни порога. И все-таки за стеной находилось что-то трехмерное: сверкающий красный тоннель, ведущий к диску синего цвета.

Дилан повидал шедевры trompe l’oeil[32], в которых художники, полагаясь только на краски и свой талант, создавали иллюзию пространства и глубины, способную полностью обмануть глаз. Здесь, однако, он видел перед собой не просто умело созданную картину.

Во-первых, грязно-красное сияние, идущее от стен тоннеля, проникало в ванную. Странный свет падал на виниловый пол, отражался от зеркала… и ползал на его коже.

Далее, стены тоннеля, казалось, непрерывно вращались, словно Дилан видел перед собой коридор, построенный в парке аттракционов, так называемую «обезьянью бочку», предназначенную для проверки координации движений. Картина в стиле trompe l’oeil могла создать иллюзию глубины, структуры, реальности, но только не движения.

Джилли вошла в ванную следом за Диланом.

Он положил руку ей на плечо, удерживая от дальнейшего продвижения.

Вдвоем они в изумлении смотрели на тоннель длиной никак не меньше тридцати футов.

Разумеется, такого просто не могло быть. К номеру мотеля, который они занимали, примыкал другой номер. Точнее, ванная другого номера: такое расположение давало возможность объединить водопроводные и канализационные трубы, то есть сэкономить расходы на строительство. Так что дыра в стене позволила бы им увидеть лишь точно такую же ванную. Да и пробурить такой длинный тоннель было негде: их ванную построили не на склоне горы.

Тем не менее они видели перед собой тоннель. Дилан закрыл глаза. Открыл. Все тот же тоннель. Диаметром в шесть футов. Светящийся, вращающийся.

Добро пожаловать в «обезьянью бочку». Купи билет, проверь, как обстоят у тебя дела с координацией.

Собственно, кто-то уже прошел по бочке. В дальнем конце коридора, на фоне лазурного диска, четко выделялся силуэт какого-то мужчины.

Дилан не сомневался, что мужчина этот – Шеп. Миновав тоннель, стоя к ним спиной, он смотрел в далекую синеву.

Поэтому, если пол под ногами Дилана вроде бы покачнулся, если он почувствовал, что может упасть в дыру, глубокую, как вечность, тоннель тут был ни при чем. Просто пришло психологическое осознание, что реальность, какой он ее всегда знал, не столь уж стабильна, как ему казалось раньше.

Тяжело дыша, лихорадочно выплевывая слова, Джилли искала объяснение невозможному:

– К черту все это, к черту, я еще не проснулась, не могла проснуться.

– Ты проснулась.

– И ты тоже часть сна.

– Это не сон, – его голос дрожал сильнее, чем у нее.

– Да, да, это не сон… именно это ты и должен сказать, если ты – часть сна.

Он положил руку ей на плечо не из боязни, что она поспешит к тоннелю. Нет, пугало его другое: как бы Джилли не засосало в тоннель помимо ее воли. Вращающиеся стены указывали на наличие вихря, который мог вобрать в себя все, что приближалось к его воронке. Но с каждой секундой страх перед центростремительным всасыванием все более сходил на нет.

– Что происходит? – прошептала она. – Что это такое? Что это, черт побери, такое?

Из тоннеля не доносилось ни единого звука. Вроде бы его вращающаяся поверхность подразумевала скрип и скрежет, по крайней мере шуршание, но вращался тоннель в абсолютной тишине.

Не выходил из него и воздух, холодный или, наоборот, теплый. Они не ощущали никакого запаха. Только видели свет.

Дилан шагнул к порталу.

– Нет, – обеспокоилась Джилли.

Остановившись у самого входа в тоннель, он попытался исследовать границу между стенами ванной и тоннеля… но она расплывалась у него перед глазами, как он ни пытался к ней присмотреться. Собственно, волосы на затылке встали у него дыбом, а взгляд постоянно уходил от этой границы, как будто какой-то инстинкт подсказывал ему: нельзя очень уж прямо и пристально смотреть на такое, слишком велик риск заглянуть в некое королевство, которое расположено за пределами этого мира, где живут вселяющие ужас существа, управляющие вселенной, и те, кто увидит их, тут же сходят с ума.

В тринадцать-четырнадцать лет он взахлеб читал страшные истории Г. Ф. Лавкрафта[33]. Теперь же не мог отделаться от мысли, что в этих рассказах было больше правды, чем выдумки.

Отказавшись от попыток изучить зону перехода между ванной и тоннелем, он стоял у самого входа в тоннель и всматривался во вращающиеся стены, пытаясь понять, из какого они сделаны материала, насколько прочны. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что стены эти – из сверкающего тумана, то есть, вполне возможно, материального в них ничего нет, одна энергия, и вообще тоннель этот – разновидность того тоннеля, что образуется в центре торнадо.

Очень осторожно он приложил руку к стене ванной у самого тоннеля. Ощутил под ладонью неровную, чуть теплую поверхность моющихся обоев, вроде бы такую же, как и всегда.

Двинул руку влево, к тоннелю, надеясь нащупать место перехода стены в тоннель и понять, как одно соединено с другим. Но когда его рука соскользнула с обоев в открытый зев тоннеля, он не почувствовал ничего, кроме холода, да еще красный свет более энергично «заползал» по его ладони.