При свете луны Кунц Дин
– И на кого они работают теперь?
– На моих бывших деловых партнеров.
– Если человека так хотят убить, что нанимают для этого целую армию, значит, человек этот кому-то крепко насолил, – вставил Пэриш Лантерн.
– Мои деловые партнеры – исключительно богатые люди, миллиардеры, которые контролируют несколько крупнейших банков и корпораций. Когда я начал добиваться определенных успехов в своих экспериментах, мои партнеры внезапно поняли, что их личные состояния и благополучие компаний, которые они контролируют, может быть поставлено под удар многочисленными судебными исками, по каждому из которых придется выплачивать миллионы, если… что-то пойдет не так. Действительно, иски могли бы выставить на такие суммы, что миллиарды, которые выжимают из табачной индустрии, покажутся жалкими грошами. Они захотели свернуть все работы, уничтожить все, чего мне удалось достигнуть.
– А что могло пойти не так? – сухо спросил Дилан.
– Не нужно повторять все то, что вы рассказали мне. Ограничьтесь Мануэлем, – предложил Лантерн.
– Толстый, злобный социопат, – вздохнул Проктор. – Не следовало мне экспериментировать на нем. Через несколько часов после инъекции у него появилась способность разжигать огонь силой воли. К сожалению, ему нравилось жечь. Вещи, дома, людей. Он много чего натворил, прежде чем удалось с ним покончить.
Дилану стало не по себе, он уже двинулся к креслу, но вспомнил свою мать и остался на месте.
– И где, скажите на милость, вы брали людей для таких экспериментов? – спросила Джилли.
Мечтательная улыбка стала шире.
– Добровольцы.
– Какие же кретины могли добровольно пойти на то, чтобы их накачали наномашинами?
– Я вижу, вы навели справки. Чего вы не могли узнать, так это о тех удивительных результатах, которые мы получили, экспериментируя с людьми в секретной лаборатории, построенной в Мексике. Там по-прежнему легко купить любого чиновника.
– И дешевле, чем наших лучших сенаторов, – сухо добавил Лантерн.
Проктор присел на краешек кресла, но ствол пистолета по-прежнему смотрел на Дилана, Джилли и Шепа. Выглядел он крайне измотанным. Должно быть, из Аризоны сразу поехал сюда и едва ли ему удалось поспать больше двух-трех часов, если вообще удалось. Его обычно розовое лицо посерело и осунулось.
– Добровольцами становились преступники, приговоренные к пожизненному заключению. Худшие из худших. Если вам суждено до конца своих дней сидеть в вонючей мексиканской тюрьме, а тут предлагают более-менее сносные условия и, возможно, скостить срок, вы добровольно согласитесь буквально на все. Конечно, все они были рецидивистами и никогда не ступили бы на путь исправления, но я поступал с ними бесчеловечно…
– Поступали дурно, очень дурно, – Лантерн словно отчитывал нашалившего ребенка.
– Да, я это признаю. Очень дурно. Я…
– Итак, – нетерпеливо прервал его Дилан, – когда у некоторых ваших заключенных ай-кью упал на шестьдесят пунктов, как вы и говорили, у ваших деловых партнеров начались кошмары об ордах адвокатов, которые сбегались со всех сторон. Как тараканы.
– Нет. Те, кто становился дебилами или кончал жизнь самоубийством, нас не волновали. Тюремные власти подписывали соответствующий сертификат, в котором указывалась ложная причина смерти, так что с нами связать их никто не мог.
– Еще один нехороший поступок, очень нехороший. – Лантерн осуждающе поцокал языком. – Прямо-таки непрерывная череда дурных поступков.
– Но, если бы кто-то вроде Мануэля, нашего воспламеняющего взглядом, вырвался бы на свободу, а потом сумел перебраться через границу, попасть в Сан-Диего, а там начал бы сжигать целые кварталы, сотни, если не тысячи людей… тогда нам бы, возможно, не удалось от него откреститься. Он мог кому-то рассказать о нас. А потом… иски, много и на заоблачные суммы.
– Это прекрасное «Шардонэ», – заметил Лантерн, – если кто-то передумал. Нет? Что ж, мне больше останется. А теперь мы переходим к грустной части истории. Даже печальной. Если не сказать трагической. Расскажите им эту часть, Линкольн.
Нервирующая мечтательная улыбка Проктора увяла, расцвела вновь, снова увяла, наконец исчезла.
– Перед тем как эти люди закрыли лабораторию и попытались уничтожить меня, я создал новое поколение наноботов.
– Новое и улучшенное, – уточнил Лантерн, – как новая кока-кола или драже «M&M» нового цвета.
– Да, значительно улучшенное, – согласился Проктор, то ли не заметив сарказма хозяина дома, то ли решив его проигнорировать. – Я убрал из них все, что требовалось убрать. И вы, Дилан, и вы, мисс Джексон, тому доказательство. Так же, как Шеперд. Так же, как Шеперд.
Шеп стоял, наклонив голову, не произнося ни слова.
– Мне не терпится узнать, какой эффект оказали на вас новые наноботы, – продолжил Линкольн Проктор. Улыбка вернулась на положенное место. – На этот раз эксперимент проводился на качественном материале, какой, собственно, требовался всегда. Вы – совсем другой уровень. А эксперименты на преступниках были обречены на провал. Мне следовало понять это с самого начала. Моя ошибка. Но теперь расскажите, какие у вас развились способности? Мне не терпится услышать. Что вы теперь можете?
Вместо того чтобы ответить, Джилли повернулась к Пэришу Лантерну:
– А каким боком вы оказались в этой истории? В качестве одного из его инвесторов?
– Я – не миллиардер и не идиот, – заверил ее Лантерн. – Но я несколько раз приглашал его в свою программу, думал, что его безумные теории могут привлечь слушателей.
Улыбка Проктора застыла. Если бы взгляды обычных людей, не подвергнувшихся воздействию наноботов, могли испепелять, Пэриш Лантерн уже превратился бы в кучку золы, точно так же, как превращались другие под взглядом Мануэля.
– Я никогда ему не грубил, – продолжил Лантерн, – и не делился своими мыслями насчет насильственной эволюции человеческого мозга. Это не мой стиль. Если мой гость – гений, я не мешаю ему самому находить друзей и воздействовать на слушателей, если псих – с удовольствием позволяю выставить себя на посмешище.
Лицо Проктора посерело еще больше. Он поднялся, перевел пистолет с Дилана на Лантерна.
– Я всегда думал, что вы – человек, способный увидеть перспективу. Потому и пришел к вам с новым поколением наноботов. И вот чем вы со мной расплачиваетесь.
Пэриш допил «Шардонэ», посмаковал во рту, проглотил. Не обращая внимания на Проктора, обратился к Джилли и Дилану:
– Я никогда не встречался с нашим милым доктором лицом к лицу. Брал интервью по телефону. Пять дней тому назад он появился на пороге моего дома, а я, в силу врожденной вежливости, не дал ему пинка под зад. Он сказал, что хочет обсудить со мной важный вопрос, открытие, которое может стать темой одной из моих передач. Я по доброте душевной пригласил его в кабинет на короткую беседу. За мою доброту он воздал мне хлороформом и отвратительным… лошадиным шприцем.
– Нам это знакомо, – кивнул Дилан.
Поставив на столик пустой стакан, Лантерн поднялся.
– Потом он ушел, предупредив, что его деловые партнеры, насмерть перепуганные перспективой лавины судебных исков, преисполнены решимости убить его и всех тех, кому он сделал инъекцию, поэтому в полицию лучше не обращаться. А уже через несколько часов со мной начала происходить ужасная трансформация. Первым проклятьем стало ясновидение.
– Мы тоже называем эти изменения проклятьем, – поддакнула Джилли.
– К среде я уже знал некоторые события из тех, что происходят здесь сегодня. Знал, что наш Франкенштейн вернется, чтобы полюбопытствовать, как у меня идут дела, рассчитывая, что я похвалю его, поблагодарю. Этот кретин не сомневался, что я посчитаю себя в неоплатном долгу перед ним, приму его как героя, предоставлю убежище.
Выцветшие синие глаза Проктора превратились в кристаллики льда, совсем как в тот вечер 1992 года, когда он убил мать Дилана. И он холодно изрек:
– У меня, конечно, много недостатков и еще больше грехов. Но меня никогда не оскорбляли люди, которым я сделал столько хорошего. Я не понимаю вашего отношения.
– Когда я сказал ему, что жду вашего появления здесь, только чуть позже, – продолжил Лантерн, – он разволновался. Думал, что мы все опустимся на колени и будем целовать ему руку, как королю.
– Вы знали, что мы появимся здесь, еще до того, как он нашел нас в Аризоне и сделал нам инъекции? – изумилась Джилли.
– Да, пусть поначалу я и понятия не имел, кто вы. Очень непросто объяснить, как все это может быть, – признал Лантерн, – но есть некая гармония миропорядка, в которой…
– …все связано воедино, закручиваясь и скручиваясь, – закончила за него Джилли.
Брови Лантерна взлетели вверх.
– Да, пожалуй. Какие-то события могут случиться, какие-то – должны, и все связано воедино, закручиваясь и скручиваясь, а потому ты узнаешь хоть часть того, что произойдет. Если, конечно, тебя прокляли этим ясновидением.
– Торт, – напомнил Шеп.
– Чуть позже, молодой человек. Сначала мы должны решить, что делать с этим мешком дерьма.
– Какашки, экскременты, навоз.
– Да, молодой человек, – кивнул специалист по последствиям смещения магнитного полюса Земли и заговорам злобных инопланетян, – полностью с вами согласен. – И двинулся к Линкольну Проктору.
Ученый агрессивно вскинул пистолет:
– Держитесь от меня подальше.
– Я сказал вам, что обрел только способность видеть будущее, – Лантерн не сбавил шагу, – но я солгал.
Возможно вспомнив воспламеняющего взглядом Мануэля, Проктор выстрелил в ведущего радиопередачи, но Лантерн и бровью не повел от грохота выстрела. И пуля, ударившая в грудь, не остановила его. Просто отлетела, рикошетом отлетела к потолку, впилась в дерево.
В отчаянии Проктор еще дважды выстрелил в Лантерна. Но и эти две пули проделали тот же путь, образовав с первой чуть ли не правильный треугольник.
Дилан уже настолько привык к чудесам, что наблюдал за происходящим, конечно, в удивлении, но не с благоговейным трепетом.
Пэриш Лантерн безо всяких усилий отобрал пистолет у остолбеневшего ученого. Взгляд Проктора «поплыл», словно беднягу ударили обухом по голове, но сознания он не потерял.
Дилан, Джилли и Шеп подошли к Лантерну. Словно присяжные, собравшиеся, чтобы вынести решение.
– У него есть еще один полный шприц, – сказал им Лантерн. – Он собирался сделать укол и себе, если б ему понравились изменения, которые произошли с нами под воздействием нового поколения наноботов. Вы думаете, это хорошая идея, Дилан?
– Нет.
– Как насчет вас, Джилли? Вы думаете, это хорошая идея?
– Черт, да нет же, – ответила она. – Он – определенно некачественный материал. Мы получим еще одного Мануэля.
– Неблагодарная свинья! – воскликнул Проктор.
Когда Дилан шагнул к Проктору, чтобы научить того хорошим манерам, Джилли остановила его, схватив за рубашку.
– Меня обзывали и похуже.
– Так что будем с ним делать? – спросил Лантерн.
– Мы не можем сдать его полиции, – ответила Джилли.
– Или его деловым партнерам, – добавил Дилан.
– Торт.
– Вам свойственна потрясающая настойчивость, молодой человек. Но сначала мы должны разобраться с ним, а уж потом мы все будем есть торт.
– Лед. – И Шеп сложил здесьтам.
Глава 48
Давным-давно, на кухне дома на побережье Тихого океана, к северу от Санта-Барбары, Шеп, глядя в холодильник, не выражал желания выпить холодной газировки, но, скорее всего, говорил об их предстоящей встрече с Линкольном Проктором. Более того, Джилли вспомнила, что Шеп терпеть не мог льда в стакане с газировкой.
«Где один только лед?» – спрашивал и спрашивал он, пытаясь идентифицировать ландшафт, выхваченный его разумом из будущего.
«Очень много льда на Северном полюсе», – среди прочего ответила ему Джилли.
И попала в десятку.
Под низким небом, на первый взгляд таким же твердым, как крышка чугунка, от горизонта к горизонту расстилалась белая равнина. Сумрачный воздух более всего напоминал серый туман. Над равниной возвышались только глыбы льда, некоторые размером с гроб, другие – с целое похоронное бюро, напоминавшие памятники на каком-то инопланетном кладбище.
«Холодно», – говорил Шеп, стоя у холодильника.
Говорил правду.
Оделись они определенно не по погоде, и, хотя печально знаменитые полярные ветры на тот момент почивали, воздух кусался, как волк. Шок, вызванный резким изменением температуры, едва не заставил Джилли упасть на колени. Явно потрясенный тем, что привычное ему озеро Тахо в мгновение ока сменилось реалиями приключенческого романа, Пэриш Лантерн, однако, показал, что остается самим собой в любой ситуации.
– Впечатляет, – с апломбом произнес он.
Только Проктор в панике заметался, замахал руками, словно надеялся, что вся эта белизна – бумажная декорация, порвав которую он вновь вернется в теплую, летнюю зелень озера Тахо. Возможно, он пытался и закричать, но ледяной воздух лишил его голоса, так что осталось только сипеть.
– Шеперд, – Джилли почувствовала, как холодом ожгло горло, – почему ты перенес нас сюда?
– Торт.
Под действием мороза Проктор перестал метаться и обхватил себя руками. Пэриш Лантерн подтащил к себе Дилана, Джилли и Шепа, чтобы, прижавшись, они могли хоть как-то согреть друг друга. Их головы соприкасались. Лица окутывало теплое дыхание.
– Холод нас убьет. Долго мы здесь не протянем.
– Почему ты перенес нас сюда? – повторил вопрос Джилли Дилан.
– Торт.
– Я думаю, молодой человек говорит, что мы должны оставить этого мерзавца здесь, а потом вернуться и съесть торт.
– Нельзя, – ответил Дилан.
– Можно, – возразил Шеп.
– Нет, – поддержала Дилана Джилли. – Это будет неправильно.
Лантерн не удивился, услышав эти слова, и она поняла, что теперь и ему свойственно инициированное наномашинами стремление все делать правильно. От холода у него тоже сел голос.
– Но этим мы решили бы массу проблем. Прежде всего не будет тела, которое сможет найти полиция.
– И он не наведет на нас своих деловых партнеров, – добавила Джилли.
– И не сможет добраться до шприца, чтобы сделать себе инъекцию, – привел еще один довод Дилан.
– И он не будет долго страдать, – указал Лантерн. – Через десять минут тело слишком онемеет, чтобы чувствовать боль. Это будет милосердная смерть.
Встревоженная тем, что язык ощутил лед уже и на зубах, Джилли замотала головой.
– Но если мы так поступим, то будем долго мучиться угрызениями совести, потому что это неправильно.
– Правильно, – возразил Шеп.
– Нет.
– Да.
– Дружище, действительно неправильно, – поддержал Джилли Дилан.
– Холодно.
– Давай возьмем Проктора обратно, дружище.
– Холодно.
– Верни нас всех на озеро Тахо.
– Торт.
Проктор схватил Джилли за волосы, рывком вытащил ее из группы, другой рукой обхватил шею.
Она попыталась вырваться, разжать его руку, но поняла, что силы у него больше, а сжимать руку он будет, пока не задушит ее. Так что спастись она могла, лишь ускользнув из рук Проктора, и ускользнув быстро. Средство для этого у нее было лишь одно: сложить здесьтам.
Она прекрасно помнила, как это делается. Благодаря практике, полученной в церкви. Если бы государство выдавало лицензии обучавшимся складывать здесьтам, она, можно сказать, уже сдала экзамен на ее получение. Конечно, Джилли боялась, что голова с шеей, зажатой Проктором, останутся здесь, тогда как тело окажется там, но Проктор не оставил ей выбора: дышать она уже не могла, в глазах начало темнеть. Вот она и перенесла себя на несколько футов за спину Проктора.
Прибыла, куда и хотела, с головой на положенном ей месте, то есть на плечах, и оказалась в идеальной позиции для того, чтобы дать Проктору пинка под зад, о чем мечтала с той самой минуты, как прошлым вечером пришла в себя после хлороформного наркоза.
Но прежде чем Джилли успела взмахнуть ногой и нанести удар, Дилан всей своей массой врезался в ученого. Проктор отлетел в сторону, не удержался на ногах, упал, крепко приложившись головой к глыбе льда. Свернувшись клубком, дрожа от холода, он принялся просить спасти его, в очередной раз долдоня о том, что он – слабый, плохой, злой.
Вызванный удушьем туман, который застилал глаза Джилли, исчез, но от холода из глаз потекли слезы, которые замерзали прямо на ресницах.
– Сладенький, – сказала она Шеперду, – мы должны убираться отсюда. Перенеси нас всех обратно на озеро Тахо.
Шеп, волоча ноги, приблизился к Проктору, присел рядом с ним… и они оба исчезли.
– Дружище! – проорал Дилан, словно надеялся, что его крик вернет младшего брата.
Эха крик этот не вызвал. Звук ушел, как в пуховую подушку.
– Теперь меня это тревожит. – Пэриш Лантерн уже выбивал чечетку, чтобы улучшить кровообращение ног. Обхватив себя руками, он оглядывал бескрайнюю ледяную равнину, словно она таила в себе больше ужасов, чем альтернативная реальность, в которой обитали присасывающиеся к мозгу пиявки.
От морозного воздуха из носа Дилана полило, и около каждой ноздри выросла миниатюрная сосулька.
Несколько секунд спустя Шеп вернулся, уже без ученого.
– Торт.
– Куда ты его перенес, сладенький?
– Торт.
– Там тоже много льда?
– Торт.
– Он же замерзнет до смерти, дружище.
– Торт.
– Мы должны всегда поступать правильно, сладенький.
– Не Шеп, – ответил Шеперд.
– И ты тоже, сладенький. Только правильно.
Шеперд покачал головой.
– Шеп может быть чуть-чуть плохим.
– Нет, не думаю, что можешь, дружище. Иначе потом будешь наказан.
– Никакого торта? – спросил Шеп.
– Дело не в торте, сладенький.
– Шеп может быть чуть-чуть плохим.
Джилли переглянулась с Диланом.
– Ты можешь быть плохим, сладенький? – спросила она Шепа.
– Только чуть-чуть.
– Чуть-чуть?
– Только чуть-чуть.
Слезы замерзли и на ресницах Лантерна. В его глазах читалось чувство вины, оно же слышалось в его голосе, когда он сказал:
– Чуть-чуть может быть даже полезным. Более того, если зло достаточно велико, решительно положить ему конец – правильный поступок.
– Ладно, – сказал Шеп.
Все молчали.
– Ладно? – спросил Шеп.
– Думаю, – ответил Дилан.
С застывшего неба пошел снег. Такого снега Джилли никогда не видела. Не снежинки – твердые гранулы льда.
– Слишком много, – сказал Шеп.
– Слишком много чего, сладенький?
– Слишком много.
– Слишком много чего?
– Думания, – пояснил Шеп и добавил: – Холодно, – после чего перенес их на озеро Тахо, уже без Проктора.
Глава 49
Шоколадно-вишневый торт с шоколадной глазурью, который они ели, стоя у «островка» в центре кухни Пэриша Лантерна, стал для них утешением и наградой, но Джилли также казалось, что торт этот – хлеб какого-то странного причастия. Ели они молча, глядя в тарелки, следуя правилам столового этикета, установленным Шепом.
Она полагала, что по-другому и быть не могло.
И снаружи дом не производил впечатления маленького, но только попав внутрь, можно было представить его истинные размеры. Когда Пэриш отвел их в просторное крыло для гостей, где для них приготовили две спальни, Джилли подумала, что здесь, не чувствуя неудобств или тесноты, могли бы разместиться и двадцать человек.
Путешествие на Северный полюс вымотало Джилли, и она считала, что обязательно должна поспать несколько часов, однако, съев торт, почувствовала себя бодрой и полной сил. Так что задалась вопросом, не уменьшили ли происшедшие с ней изменения ее потребность во сне.
К каждой спальне примыкала большая ванная, с мраморными полами, стенами, столами. Душевая кабина и ванна с золотыми кранами предлагали два варианта водных процедур: душ или долгое лежание в горячей воде. Вешалки с подогревом гарантировали, что полотенца всегда будут теплыми. Набирать воду в ванну Джилли не стала, зато не отказала себе в удовольствии чуть ли не полчаса постоять под душем, впитывая в себя тепло воды.
Мыло, шампунь, косметика однозначно указывали на то, что Пэриш постарался максимально учесть ее вкусы. Иногда делал правильный выбор, случалось, что и ошибался, но в основном попадал точно в цель. Его внимательность очаровала Джилли.
Освежившись, подкрасившись, в чистой одежде, она нашла дорогу из крыла для гостей в гостиную. По пути пришла к выводу, что уют и плавные переходы из комнаты в комнату не позволяют большинству гостей осознать истинную огромность дома. И, несмотря на мягкость райтианских силуэтов, несмотря на единение с природой благодаря окнам и дворикам, дом был загадочным, закрытым, таящим массу секретов именно там, где вроде бы все выставлялось напоказ.
Джилли это не удивляло, наоборот, ей казалось, что по-другому и не могло быть.
Из гостиной она вышла на консольную террасу, которую архитектор магическим образом подвесил среди сосен, наполняющих воздух тонким ароматом. И, конечно же, с террасы открывался сказочный вид на лежащее внизу знаменитое озеро.
Через несколько минут к ней присоединился Дилан. Они постояли в молчании, наслаждаясь панорамой озера, залитого лучами предвечернего солнца. Время для разговоров уже миновало и при этом еще не пришло.
Пэриш успел извиниться за то, что не может обеспечить уровень обслуживания, к которому привыкли его гости. Как только ему стало ясно, что с ним, спасибо наномашинам, происходят глубинные изменения, он отправил четырех своих слуг в недельный отпуск, оставив только Линя, мажордома, чтобы свести до минимума число людей, которые могли стать свидетелями его трансформации.
Дилан простоял рядом с Джилли не больше двух минут, как на террасе появился Линь. Принес коктейли на лакированном, инкрустированном перламутром подносе. Два идеальных мартини, смешанные в стаканах, не в шейкере.
Стройный, но крепкий, двигался он с грацией танцовщика и спокойной уверенностью обладателя черного пояса по тэквандо. Едва ли Линь прожил на свете больше тридцати пяти лет, но в его черных глазах светилась мудрость столетий. После того как Джилли взяла с лакированного подноса стакан, Линь склонил голову и произнес одно слово на китайском. То же самое повторилось и с Диланом. Джилли каким-то образом поняла, что слово это означало и добро пожаловать, и пожелание удачи. Потом Линь удалился, тихо и быстро, как дематериализовавшийся призрак. Если бы все происходило зимой и на террасе лежал снег, он мог бы и не оставить следов ни когда приходил, ни когда ушел.
В этом тоже было что-то сверхъестественное.
Пока Джилли и Дилан наслаждались великолепным видом и мартини, Шеп оставался в гостиной. Он нашел себе подходящий угол, где мог простоять час или два, ограничив информационный поток, поступающий от органов чувств, видом двух встречающихся одна с другой стен.
У французов есть поговорка: «Plus ca change, plus c’est la meme chose». Означает она следующее: все течет, ничего не меняется. Стоящий в углу Шеперд являл собой комедию и трагедию этой истины. Даже с новыми способностями, иной раз ему хотелось отгородиться от окружающего мира.
С учетом того, что программу Пэриша Лантерна транслировали пятьсот радиостанций по всей стране, шесть дней в неделю, с понедельника по субботу, с наступлением сумерек он обычно принимался за работу. В студии, оборудованной в подвале, он мог принимать звонки как слушателей, так и гостей передачи, а с помощью Линя и радиоинженера – вести ее. Настоящая студия располагалась в Сан-Франциско, но, благодаря четкой и эффективной связи, у слушателей создавалось полное впечатление, что ведущий и его гости сидят там всю ночь напролет и ведут неспешную беседу.
В эту субботу, как, впрочем, и в тот день, когда Проктор ввел ему субстанцию, Пэриш отменил прямой эфир, заменив его избранным из архивных записей.
Незадолго до обеда, за которым хозяин намеревался вновь встретиться со своими гостями, Джилли сказала Дилану: «Мне надо позвонить маме. Я скоро вернусь».
Оставив пустой стакан из-под мартини на парапете ограждения террасы, она перенеслась в темный угол сада, окружающего отель «Пенинсула» на Беверли-Хиллз. Ее материализация прошла незамеченной.
Чтобы позвонить, она могла отправиться в любое там, но отель «Пенинсула» очень ей нравился. Не так уж и давно она надеялась, что достигнутые на сцене успехи со временем позволят ей останавливаться в таких вот пятизвездочных отелях.
Она вошла в будку телефона-автомата, бросила в щель несколько монет, набрала знакомый номер.
Мать сняла трубку на третьем гудке. Узнав голос Джилли, затараторила:
– Ты в порядке, девочка моя, не ранена, что с тобой случилось, сладень… Добрый Иисус уберег тебя… где ты?
– Успокойся, мама. У меня все хорошо. Я звоню, чтобы сказать тебе, что не смогу повидаться с тобой неделю или две, но потом придумаю, как нам встретиться.
– Джилли, девочка, после этой истории в церкви сюда понабежали телевизионщики, газетчики, все они грубые, как бюрократы из отдела социальной защиты, сидящие на диете из крекеров. Они и сейчас на улице, со своим шумом и фургонами со спутниковыми антеннами, мусорят окурками и обертками от батончиков. Грубые, грубые, грубые.
– Не разговаривай с ними, мама. Насколько тебе известно, я умерла.
– Как ты можешь так говорить!
– И никому не рассказывай о том, что я позвонила тебе. Потом я все объясню. Мама, в скором времени к тебе могут заявиться злобного вида верзилы. Скажут, что они из ФБР или откуда-то еще, но это ложь. Тебе нужно сыграть под дурочку. Говори с ними вежливо, сделай вид, что ужасно за меня тревожишься, но обо мне им ничего не рассказывай.
– Слушай, в конце концов, я же одноглазая, о двух костылях, бедная, как церковная мышь, невежественная, толстозадая домохозяйка. Да откуда мне что знать?
– Я очень тебя люблю, мама. И вот что еще. Я уверена, что пока твой телефон не прослушивается, но со временем они найдут способ поставить «жучка». Поэтому, если я приеду, чтобы повидаться с тобой, предварительно звонить не буду.
– Девочка моя, я так испугана, как не боялась с того момента, когда твой отвратительный отец совершил единственный свой хороший поступок – подставился под пулю, которая его и убила.
– Не бойся, мама. Со мной все будет в порядке. И с тобой тоже. Правда, тебя ждут сюрпризы.
– Со мной отец Франкорелли. Он хочет поговорить с тобой. Он так взволнован происшедшим в церкви. Джилли, девочка моя, а что все-таки случилось на свадьбе? Нет, я, конечно, знаю, мне рассказали, но в голове как-то не укладывается.
– Я не хочу говорить с отцом Франкорелли, мама. Скажи ему, я очень сожалею, что сорвала свадьбу.
– Сорвала? Ты их спасла. Спасла их всех.
– Я могла бы сделать это по-тихому. Слушай, мама, когда мы встретимся через пару недель, как насчет того, чтобы пообедать в Париже?
– В Париже, во Франции? С какой стати мне обедать в Париже?
– А может, в Риме? Или Венеции? В Гонконге?
– Девочка моя, я знаю, что ты никогда в жизни не прикоснешься к наркотикам, но теперь ты меня тревожишь.
Читать бесплатно другие книги:
