При свете луны Кунц Дин

Глава 34

Джилли как-то назвала его улыбку «злобно-мечтательной», и именно такой она показалась в тот момент Дилану. При их первой встрече Дилан решил, что выцветшие синие глаза Проктора – тусклые лампы кроткой души, но теперь он видел, что они – ледяные окна, за которыми лежало арктическое королевство.

Его мать знала Проктора. Проктор побывал в их доме десять лет тому назад.

Это открытие до такой степени шокировало Дилана, что на краткие мгновения он забыл, какой трагедией закончилась эта встреча, и замер, жадно ловя каждое слово.

– Черт побери, этих дискет не существует! – воскликнула его мать. – Джек никогда о них не упоминал. Так что говорить нам не о чем.

Джек, отец Дилана, умер пятнадцать лет тому назад, пять, если брать за точку отсчета февраль 1992 года.

– Он получил их в день своей смерти. Вы могли об этом не знать, – возразил Проктор.

– Если они и существовали, в чем я очень сомневаюсь, – ответила Блэр, – тогда они ушли вместе с Джеком.

– Если б они существовали, – гнул свое Проктор, – отдали бы вы их неудачливым инвесторам, которые потеряли деньги…

– Не приукрашивайте ситуацию. Вы украли у них эти деньги. Люди доверяли Джеку, доверяли вам, а вы их обманули. Создавали компании под проекты, которые не собирались реализовывать, направляли все средства на создание этих идиотских роботов…

– Наноботов. И они совсем не идиотские. Я не горжусь тем, что обманывал людей, вы знаете. Мне за это стыдно. Но исследование наномашин требует гораздо больше денег, чем кто-либо хочет в них инвестировать. Мне пришлось искать дополнительные источники финансирования. Это была вынужденная…

– Если бы у меня были эти дискеты, я бы отдала их полиции, – оборвала его мать Дилана. – И это доказательство того, что Джек их так и не получил. Располагая такими уликами, он бы никогда не покончил с собой. У него бы оставалась надежда. Он бы пошел к властям, начал борьбу за права инвесторов.

Проктор кивнул, улыбнулся.

– Не тот он был человек, по вашему разумению, который мог бы наглотаться таблеток снотворного, а потом надышаться выхлопными газами, не так ли?

Глаза Блэр О’Коннер потухли, злость сменилась печалью.

– Он был так подавлен. Не из-за своих потерь. Он чувствовал, что подвел хороших людей, которые ему верили. Друзей, родственников. Он был в отчаянии… – Внезапно она поняла, что вопрос Проктора таит в себе что-то более зловещее. Ее глаза широко раскрылись. – Что вы такое говорите?

Из внутреннего кармана кожаного пальто Проктор вытащил пистолет.

Джилли схватила Дилана за руку.

– Что это?

– Мы думали, что ее убил незваный гость, незнакомец, – ответил он. – Какой-нибудь бродяга, психопат, случайно наткнувшийся на дом. Убийцу так и не нашли.

Мать Дилана и Проктор молча смотрели друг на друга. Она приходила в себя, осознав, что, вернее, кто стал причиной смерти мужа.

– Джек со мной одного роста. Я – мыслитель, а не боец. Признаю, когда дело доходит до драки, я – трус. Но я подумал, что смогу взять верх за счет внезапности и хлороформа, и мне это удалось.

При упоминании хлороформа пальцы Джилли сильнее сжали руку Дилана.

– Пока он был без сознания, не составило труда засыпать ему в рот таблетки. Понадобился лишь ларингоскоп, чтобы гарантировать, что капсулы нембутала попадут в пищевод, а не в трахею. А потом вода смыла их в желудок. После этого я вновь дал ему нюхнуть хлороформа, чтобы он не пришел в себя до того, как начал действовать нембутал.

Злость охватила Дилана, и не просто личная злость на этого монстра, который принес столько бед их семье. Нет, в этот момент он ненавидел не одного Линкольна Проктора, а все зло на земле, сам факт его существования. Ведь столько людей с готовностью раскрывали объятия силам тьмы, творили жестокость и наслаждались несчастьем других.

– Заверяю вас, ваш муж не почувствовал боли, – успокоил Проктор Блэр О’Коннер. – Хотя он был без сознания, при интубации я постарался не нанести ему травму.

Дилан испытывал те же ощущения, что и в доме на Эвкалиптовой авеню, когда увидел Тревиса, прикованного к кровати: сочувствие ко всем жертвам насилия и сжигающую ярость к самим насильникам. В нем бушевали страсти, которые обычно проявляются на сцене оперного театра, и его удивляло, что такое происходит с ним, поскольку он всегда отличался ровным характером, удивляло не меньше вновь обретенного шестого чувства, не меньше складывания здесь и там.

– Я знаю, что меня нельзя считать хорошим человеком. – Проктор завел ту же пластинку, что и в номере мотеля, где он ввел таинственную субстанцию Дилану и, как потом выяснилось, Шепу. – Никто и никогда меня таковым не назовет. Я знаю свои недостатки, и их предостаточно. Но, каким бы плохим я ни был, я не способен бездумно причинить боль, совершить насилие без крайней на то необходимости.

Словно разделяя гнев Дилана и его жалость к слабым и обиженным, Джилли подошла к Шеперду постарше, обняла его, отвернула от Линкольна Проктора и матери, чтобы он вновь не стал свидетелем того, что видел десятью годами раньше.

– К тому времени, когда я закинул в кабину свободный конец шланга, вставленного в выхлопную трубу, – продолжал Проктор, – Джек уже крепко спал. Он не понял, что умирает. Не испытал ни удушья, ни страха. Я сожалею, что мне пришлось так поступить, меня это гнетет, хотя выбора у меня не было. Однако теперь я сбросил камень с души, открыв вам глаза. Теперь вы знаете, что ваш муж не по своей воле покинул вас и ваших детей. Я сожалею, что ранее мне пришлось ввести вас в заблуждение.

Понимая, что ее смерть близка и неминуема, Блэр отреагировала с решимостью, которая тронула душу Дилана.

– Вы – паразит, – презрительно бросила она Проктору. – Не человек – червяк.

Кивая, Проктор медленно направился к ней.

– И паразит, и червяк, и даже хуже. У меня нет совести, мне чужды моральные принципы. Для меня важно только одно. Моя работа, моя наука, мое видение мира. Можете презирать меня, но у меня есть цель, и я достигну ее, несмотря ни на что.

И хотя прошлое оставалось таким же неизменным, как железные сердца безумцев, Дилан встал между матерью и Проктором, питая иррациональную надежду, что боги времени на мгновение изменят свои жестокие законы и позволят ему остановить пулю, которая десятью годами раньше убила Блэр О’Коннер.

– Забирая дискеты у Джека, я не знал, что ему дали два комплекта, – добавил Проктор. – Я думал, что все они у меня. И только недавно выяснилось, что это не так. Те дискеты, что находились при нем и не попали ко мне, он хотел передать властям. Второй комплект наверняка здесь. Если бы он нашелся раньше, я бы уже сидел в тюрьме, не так ли?

– У меня нет дискет, – настаивала Блэр.

Дилан стоял лицом к Проктору и пистолету, заслонив собой мать.

Проктор смотрел сквозь него, не подозревая о госте из будущего, который загораживал ему путь.

– Пять лет – долгий срок. Но в той работе, которой занимался Джек, налоговый фактор играет очень существенную роль.

Дрожа от ярости, Дилан шагнул к Проктору. Протянул правую руку. Схватился за пистолет.

– Для нарушений в сфере уплаты налогов срок давности – семь лет.

Дилан чувствовал форму пистолета. Холод стали.

А вот Проктору его попытки отобрать пистолет нисколько не мешали.

– Джек всегда хранил документы столько времени, сколько того требовал закон. Если дискеты найдут, мне конец.

Когда Дилан попытался сжать пистолет в руке, вырвать оружие у убийцы, его пальцы прошли сквозь сталь и сложились в пустой кулак.

– Вы – неглупая женщина, миссис О’Коннер. Вы знаете насчет семи лет. Вы сохранили его деловую документацию. Я уверен, что дискеты там. Вы просто не подозревали об их существовании. Но теперь вы знаете о них… найдете их… и пойдете с ними в полицию. Я бы хотел обойтись без этого неприятного продолжения нашего знакомства, но…

В бессильной ярости Дилан ударил Проктора в лицо, увидел, как в чернильном ореоле кулак прошел через его голову, не причинив мерзавцу ни малейшего вреда.

– Я бы предпочел ваше сотрудничество, но думаю, что смогу провести обыск сам. Мне все равно придется вас убить. Это жестоко, это ужасно, я знаю, если есть ад, я заслужу за это вечную боль, вечные пытки.

– Не причиняйте вреда моему сыну. – Блэр О’Коннер говорила спокойно, отказываясь просить о пощаде, не собираясь унижаться перед убийцей, пыталась сохранить жизнь Шеперда, делая упор на логику, а не эмоции. – Он – аутист. Понятия не имеет, кто вы. Не сможет свидетельствовать против вас, даже если бы знал ваше имя. Он едва может общаться даже с близкими ему людьми.

Вне себя от горя, Дилан отпрянул от Проктора, направился к матери, убеждая себя, что сможет повлиять на траекторию пули, если будет находиться рядом.

– Я знаю насчет Шеперда, – ответил Проктор. – Какой обузой он был вам все эти годы.

– Он никогда не был обузой, – голос Блэр О’Коннер зазвенел, как натянутая струна. – Вы ничего не понимаете.

– Я беспринципный и жестокий, когда это необходимо, но не признаю бессмысленной жестокости. – Проктор бросил короткий взгляд на десятилетнего Шеперда. – Он мне не угроза.

– Господи, – ахнула мать Дилана, которая все это время стояла спиной к двери в столовую и не подозревала, что мальчик перестал собирать паззл и находится в гостиной. – Не делайте этого. Не делайте этого на глазах мальчика. Не заставляйте его смотреть… на это.

– На нем это никак не отразится, миссис О’Коннер. Скатится, как с гуся вода, или вы так не думаете?

– Нет. Ничего с него не скатывается. Он – не вы.

– В конце концов, у него эмоциональный уровень… кого? Жабы? – спросил Проктор, опровергая свое утверждение, что ему чужда бессмысленная жестокость.

– Он нежный. Он все тонко чувствует. Он особенный, – эти слова предназначались не Проктору. Она прощалась со своим больным сыном. – По-своему он сверкает, как звезда.

– Точно так же сверкает и грязь, – печально вздохнул Проктор, словно мог посочувствовать состоянию Шепа. – Но я обещаю вам, когда я достигну того, что намерен достичь, а это обязательно произойдет, когда я войду в компанию нобелевских лауреатов и буду обедать с королями, я не забуду вашего психически больного мальчика. Моя работа, возможно, позволит трансформировать его из жабы в титана интеллекта.

– Ты – надутый осел! – с горечью воскликнула Блэр О’Коннер. – Никакой ты не ученый. Ты – чудовище. Наука – сияющий светоч в темноте. Но ты и есть темнота. Монстр. Ты делаешь свою работу при свете луны.

Словно наблюдая за собой со стороны, Дилан увидел, как поднимает руку, как вытягивает руку, чтобы остановить не только пулю, но и безжалостный бег времени.

«Ба-бах!» Выстрел громыхнул сильнее, чем он ожидал, не уступая грохоту небес, с каким они раскроются в Судный день.

Глава 35

Может, ему только почудилось, что пуля пронзила его, но, в ужасе повернувшись к любимой матери, он мог в точности описать форму, внешние особенности, массу и температуру пули, которая убила ее. И сам почувствовал себя пронзенным пулей, не в тот момент, когда она пролетала сквозь него, а чуть позже, увидев, как мать падает с перекошенным от боли лицом.

Дилан опустился рядом с ней на колени, ему так хотелось обнять мать, поддержать в последние секунды ее жизни, но что он мог, будучи призраком? Только смотреть.

С того места, где упала мать, она смотрела сквозь Дилана на десятилетнего Шепа. Мальчик стоял в пятнадцати футах от нее, поникнув плечами, опустив голову. И хотя он не подошел к матери, но встретился с ней взглядом.

Шеп помладше или не понял, что произошло на его глазах, или понял слишком хорошо и был в шоке. Стоял, как истукан. Ничего не сказал, не заплакал.

Около любимого кресла Блэр Джилли обнимала Шеперда постарше, который не сжимался от прикосновения ее рук и тела, как бывало прежде. Она не позволяла ему смотреть на мать, но сама не отрывала от Дилана взгляда, переполненного душевной болью и сочувствием, доказывая тем самым, что за время, прошедшее после их встречи, менее двадцати четырех часов, из полной незнакомки она стала членом их семьи.

Глядя сквозь Дилана на Шепа помладше, их мать сказала: «Все в порядке, дорогой. Ты – не одинок. Никогда не будешь одиноким. Дилан всегда будет заботиться о тебе».

На том смерть поставила точку в истории ее жизни. Блэр О’Коннер ушла из этого мира.

– Я люблю тебя, – сказал ей, дважды умершей, Дилан, обращаясь к ней через реку последних десяти лет и через другую реку, с еще более далеким дальним берегом, чем у рек времени.

И хотя его до глубины души потрясла истинная картина ее смерти, не меньшее впечатление произвели на него последние слова матери: «Ты – не одинок. Никогда не будешь одиноким. Дилан всегда будет заботиться о тебе».

Его глубоко тронула такая уверенность в нем как в брате и как в человеке.

И при этом по его телу пробежала дрожь от воспоминаний о тех ночах, когда он лежал без сна, эмоционально опустошенный после трудного дня с Шепердом, переполненный жалостью к себе. Его обуревали досада и уныние, он едва не впадал в отчаяние. В такие моменты даже начинал убеждать себя, что Шепу будет лучше под присмотром профессионалов.

Он знал, что никто не будет стыдить его за то, что он нашел бы для Шепа первоклассный частный интернат, знал также, что преданность брату будет стоить ему личного счастья. По правде говоря, каждый день в какой-то момент он сожалел о том, что выбрал себе такую жизнь, и полагал, что в старости будет горевать о потерянных годах.

И однако такая жизнь имела свои плюсы, не последним из них стало осознание того, что он выполнил завет матери. Его привязанность к Шепу приобрела оттенок сверхъестественности, словно он каким-то образом услышал обещание умирающей матери, данное от его имени, хотя Шеперд никогда не повторял ее последних слов. Дилан мог поверить, что она приходила к нему во снах, которых он не помнил, и говорила о ее любви к нему и уверенности в его чувстве долга.

Десять лет, если не больше, Дилан думал, что понимает стресс, в состоянии которого постоянно живет Шеперд, понимает беззащитность, которую испытывал брат перед лицом всесокрушающих сил, с которыми приходилось бороться аутисту. Но до этого визита в прошлое понимание это было далеко не полным. Только сейчас, когда он стоял и наблюдал за хладнокровным убийством матери, не в силах что-либо предпринять, как-то ей помочь, только в этот момент он в полной мере осознал всю ту беспомощность, которую всегда, изо дня в день, из года в год, испытывал его брат. Стоявшего на коленях рядом с матерью, не отрывавшего взгляда от ее потухших глаз, Дилана трясло от унижения, страха и ярости, которая не находила выхода, ярости за собственную слабость, ярости от осознания того, что все уже случилось и изменить ничего нельзя. Крик злобы поднимался в нем, но он его сдержал. Во-первых, смещенный во времени, крик этот остался бы, по большому счету, неуслышанным. Во-вторых, крик, который сумел-таки вырваться, очень трудно остановить.

Крови практически не было. Возблагодарим господа за маленькие радости.

И она ушла практически сразу. Без страданий.

Затем он понял, какой кошмарный спектакль должен за этим последовать.

– Нет.

* * *

Крепко прижимая Шеперда к себе, глядя через его плечо, Джилли наблюдала, наблюдала за Линкольном Проктором с отвращением, которое ранее испытывала лишь по отношению к отцу. И ее не волновало, что десять лет спустя Проктор обратится в дымящийся труп, найдя свою смерть в ее сгоревшем «Девилле». От этого отвращение к нему не уменьшилось ни на йоту.

Выстрелив, он вернул пистолет в плечевую кобуру, которая висела под кожаным пиджаком. В своей меткости Проктор не сомневался.

Из кармана пальто достал резиновые перчатки, надел их, наблюдая за десятилетним Шепом.

Даже Джилли, которая начала разбираться в нюансах выражения лица Шеперда, казалось, что смерть матери совершенно не тронула мальчика. Конечно, все было не так, иначе десять лет спустя он не перенес бы их в этот ужасный вечер; повзрослев, он вернулся, повторяя как заклинание: «Шеп храбрый».

С бесстрастным лицом, с застывшими, не дрогнувшими губами, без единой слезинки, мальчик отвернулся от тела матери. Прошел в ближайший угол, где и встал, упершись взглядом в вертикальную линию, по которой сходились стены.

Переполненный впечатлениями, он сводил свой мир до узкого пространства, где чувствовал себя в большей безопасности. Вероятно, точно так же он реагировал, когда у него случалась беда.

Сжимая и разжимая пальцы, затянутые в тонкую белую резину, Проктор подошел к мальчику, постоял за его спиной, наблюдая.

Медленно покачиваясь взад-вперед, Шеперд начал бормотать какие-то слова, разобрать которые Джилли не смогла.

Убедившись, что уставившийся в угол Шеперд не станет ему помехой, Проктор вышел из гостиной, пересек холл, открыл дверь другой комнаты.

Поскольку они не собирались немедленно покидать прошлое, имело смысл последовать за Проктором и посмотреть, что он делает.

Еще раз нежно прижав Шеперда к себе, Джилли отпустила его.

– Давай поглядим, чем там занимается этот мерзавец. Ты пойдешь со мной, сладенький?

Оставлять Шепа одного, конечно же, не хотелось. Все еще испуганный, горюющий, он нуждался в компании, поддержке. А кроме того, пусть Джилли и сомневалась, что он покинет прошлое и вернется в настоящее без нее и Дилана, не хотелось подвергать себя такому риску.

– Ты пойдешь со мной, сладенький?

– Крыса, Мотылек, мистер Жаба.

– Что это значит, Шеп? Что ты хочешь?

– Крыса, Мотылек, мистер Жаба. Крыса, Мотылек, мистер Жаба.

В третий раз произнося свою мантру, он синхронизировал слова с теми, что бормотал в углу Шеп помладше, и возникший резонанс открыл Джилли и Дилану, что слова эти одни и те же: «Крыса, Мотылек, мистер Жаба».

Джилли не знала, что они означали, и не было у нее времени вступать в долгий разговор с Шепом, чтобы это выяснить.

– Крыса, Мотылек, мистер Жаба. Мы поговорим об этом позже, сладенький. А сейчас пойдем со мной. Пойдем.

К ее удивлению, Шеп без малейшего колебания вышел следом за ней из гостиной.

Когда они входили в кабинет, Проктор клавиатурой разбил монитор компьютера. А потом сбросил его на пол. Никакого восторга не испытывал, даже поморщился, глядя на весь этот беспорядок.

Он выдвигал ящик за ящиком в поисках дискет. Те, что находил, откладывал в сторону. А содержимое ящиков вываливал на пол, разбрасывал, создавая впечатление, что человек, или люди, убившие мать Дилана, были обычными ворами или вандалами.

В ящичках, стоявших на полу стенного шкафа, хранилась только бумажная документация. Туда Проктор даже не заглянул. А вот на бюро стояли широкие, на два ряда, ящики для хранения дискет, всего три, каждый на сотню дискет.

Проктор вынимал дискеты из ящиков, просматривал наклейки, тут же отбрасывал. В третьем нашел четыре дискеты, каждая в ярко-желтом бумажном конверте, чем они выделялись среди других.

– Бинго! – воскликнул Проктор, возвращаясь с четырьмя дискетами к письменному столу.

Держа Шепа за руку, Джилли вплотную приблизилась к Проктору, ожидая, что тот вскрикнет от удивления, как если бы увидел призрака. Дыхание его пахло арахисом.

На желтом конверте взгляд прежде всего выхватывал слово «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ», написанное большими красными буквами. Из текста, напечатанного ниже, следовало, что на дискете содержатся конфиденциальные файлы, касающиеся отношений адвокат – клиент, несанкционированный просмотр которых является преступлением как по уголовному, так и по гражданскому праву.

Проктор вытащил из конверта одну дискету, чтобы прочитать надпись на наклейке. Удовлетворенно кивнув, сунул все четыре во внутренний карман пиджака.

Раздобыв то, за чем пришел, Проктор вновь вошел в роль вандала. Скинул с полок все книги, разбросал их во все стороны. Шелестя страницами, они летели сквозь Джилли и Шепа, падали на пол, как мертвые птицы.

* * *

Когда компьютер грохнулся об пол в кабинете, Дилан вспомнил, какой разгром застал он, вернувшись домой в тот далекий февральский вечер. До этого момента он оставался рядом с телом матери, в нем теплилась иррациональная надежда, что, пусть он и не смог защитить ее от пули, ему удастся уберечь мать от дальнейших надругательств. Грохот, донесшийся из кабинета, заставил его смириться с неизбежным: и в этом он был так же бессилен, как и его брат.

Мать ушла, десять лет ушло, все, что последовало за ее смертью, не подлежало изменениям. Так что теперь ему следовало думать только о живых.

Ему не хотелось наблюдать за перемещениями Проктора из комнаты в комнату. Он и так помнил, как выглядел дом после ухода Франкенштейна.

Вместо этого он прошел к углу, в котором стоял его брат. Шеп покачивался взад-вперед, бормоча: «Крыса, Мотылек, мистер Жаба».

Не то чтобы он ожидал услышать бормотание брата, но слова эти не стали для него загадкой.

После книжек для самых маленьких первой книгой для детей постарше, которую прочитала Шепу мать, стала сказочная повесть Кеннетта Грэма «Ветер в ивах». Шеп обожал историю о Крысе, Мотыльке, Жабе и прочих обитателях Дикого леса и в последующие годы вновь и вновь настаивал, чтобы ему читали эту сказку. А к десяти годам уже и сам прочитал ее раз двадцать.

Он хотел оказаться в компании Крысы, Мотылька и мистера Жабы, в истории, где главную роль играли дружба и надежда, где все жили весело и дружно, ему хотелось уверенности в том, что после самых опасных приключений, после хаоса его обязательно будут ждать друзья, теплый очаг, спокойные вечера, когда мир уменьшится до размеров семьи и рядом не будет незнакомцев.

Дилан дать ему этого не мог. Более того, если в этом мире и существовала возможность такой жизни, то наслаждаться ею, скорее всего, могли только книжные персонажи.

В холле первого этажа вдребезги разлетелось зеркало. Если память не изменяла Дилану, оно было разбито вазой, которая стояла на маленьком столике у двери.

Появившись в дверях гостиной, Джилли крикнула Дилану:

– Он идет наверх!

– Пусть идет. Я знаю, что он сделает. Разгромит спальню и украдет драгоценности матери… Чтобы убедить полицию, что в дом залезли воры. Ее сумочка там. Он вывалит все содержимое, возьмет деньги из бумажника.

Джилли и Шеперд присоединились к нему, собрались у угла, в котором все еще стоял Шеп помладше.

Но в тот вечер, 12 февраля 1992 года, вернувшись домой, Дилан нашел Шепа в другом месте. И ему хотелось еще какое-то время побыть в прошлом, убедиться, что Шеп все-таки ушел из гостиной до того, как туда вновь заявился Проктор.

Сверху доносился грохот ящиков комода, бросаемых в стену.

– Крыса, Мотылек, мистер Жаба, – говорил Шеп помладше, а Шеп постарше, возможно, подбадривая себя в противостоянии с пугающим миром, который окружал его со всех сторон, а может, обращаясь к самому себе, десятилетнему, твердил: «Шеп храбрый, Шеп храбрый».

Где-то через минуту грохот наверху прекратился. Должно быть, Проктор нашел сумочку. Или загружал карманы драгоценностями, которые стоили сущие пустяки.

С привычно склоненной головой, Шеп помладше вышел из угла и, волоча ноги, направился к двери в столовую. Шеп постарше последовал за ним, также со склоненной головой, также волоча ноги. Чем-то они напоминали двух монахов, идущих друг за другом в скорбной процессии.

Облегченно вздохнув, Дилан все равно последовал бы за ними, но, когда услышал грохот шагов Проктора, спускающегося по лестнице (создавалось впечатление, будто у него не туфли, а копыта), поспешил из гостиной, потянув за собой Джилли.

Десятилетний Шеп обошел стол, направляясь к своему стулу. Сел и принялся за паззл.

Золотистые маки в ведерке являли собой островок спокойствия и красоты, который, возможно, просто не мог существовать в этом неистовом, рушащемся мире. И вполне возможно, что для Шепа маки эти служили мостиком в Дикий лес, где жили его друзья, где он мог обрести покой.

Шеперд постарше стоял у стола, между Джилли и Диланом, наблюдал за Шепердом помладше.

В гостиной Проктор начал крушить мебель, сбрасывать картины на пол, разбивать все, что могло биться, создавая достоверную картину погрома, способную убедить полицию, что в доме побывали обычные бродяги-наркоманы.

Шеп помладше достал из коробки элемент картинки-головоломки. Оглядел паззл, еще не собранный до конца. Попытался вставить элемент не в то место, куда полагалось ему встать, но с третьей попытки нашел подходящее гнездо. Второй элемент поставил с первого раза. Следующий – еще быстрее.

В гостиной что-то грохнуло особенно сильно, после чего там воцарилась тишина. Дилан попытался сосредоточиться на движениях рук Шепа, превращающих хаос в ведерко с маками. Он надеялся блокировать «картинки» последних штрихов окончательного разгрома, устроенного Проктором.

Конечно же, ничего у него не вышло.

Чтобы навести полицию на мысль, что незваный гость изначально думал не только о грабеже, но и об изнасиловании, Проктор разорвал блузу Блэр О’Коннер от воротника до юбки. Чтобы создать впечатление, будто женщина отчаянно сопротивлялась и убийца застрелил ее то ли случайно, то ли разозленный этим сопротивлением, Проктор сдернул с нее бюстгальтер, оторвал одну бретельку, а чашечки оставил под голыми грудями.

Покончив с этим, он прошел в столовую, раскрасневшись от затраченных усилий.

Если бы Дилан был способен на убийство, он бы совершил его в этот самый момент. Желание у него было, а вот возможность – увы. Его кулаки не могли достать Проктора. Даже если бы он попал в прошлое с пистолетом, пуля пробила бы Проктора, не причинив ему ни малейшего вреда.

Остановившись на пороге, киллер наблюдал за десятилетним Шепом, который сидел за столом, никого и ничего не видя. Проктор промокнул лоб платком.

– Мальчик, ты чувствуешь запах моего пота?

Шеп не ответил на вопрос. Его руки пребывали в непрерывном движении, пальцы хватали элемент за элементом, устанавливали в пустующие гнезда.

– Я пахну не только потом, не так ли? Я пахну предательством. Я воняю им уже пять лет и буду вонять всегда.

Самобичевание этого человека вызвало в Дилане точно такой всплеск ярости, как и в номере мотеля прошлым вечером. В словах Проктора не было ни грана искренности, но он, похоже, гордился тем, что способен на такой вот беспристрастный самоанализ.

– А теперь я буду вонять еще и этим. – Какое-то время он смотрел, как мальчик собирает паззл. – Какая же жалкая у тебя жизнь. Но придет день, когда я стану твоим спасителем, а ты, возможно, искуплением моих грехов.

Проктор покинул комнату, покинул дом, ушел в ночь 12 февраля 1992 года, начав путешествие к искуплению грехов, которое десятью годами позже закончилось огненной смертью в Аризоне.

Лицо Шеперда, поглощенного паззлом, заблестело от слез, которые появились так же незаметно, неслышно, как из воздуха выпадает роса.

– Давайте выбираться отсюда, – предложила Джилли.

– Шеп? – спросил Дилан.

Старший собиратель паззлов – его трясло от эмоций, но он не плакал – не отрывал глаз от самого себя, десятью годами моложе. Сразу не ответил, но, после того как брат еще дважды обратился к нему, сказал:

– Подождите. Это не сентиментально-кровавый фильм мистера Дэвида Кроненберга. Подождите.

И хотя перемещались они не посредством телепортации, а сам механизм перемещения оставался для Дилана загадкой, он понимал, что возможны ошибки, которые могли бы привести и к более трагическим последствиям, чем показанные в фильме «Муха». К примеру, они могли появиться в настоящем на автостраде, аккурат перед несущимся грузовиком, и в результате от них осталось бы только мокрое место.

Он повернулся к Джилли:

– Давай подождем, пока Шеп решит, что знает, как вернуть нас в настоящее целыми и невредимыми.

Руки Шепа помладше продолжали летать над паззлом, пустующих мест в картинке-головоломке оставалось все меньше.

Через несколько минут Шеп постарше сказал:

– Хорошо.

– Хорошо… мы можем возвращаться? – спросил Дилан.

– Хорошо. Мы можем возвращаться, но не можем оставить.

– Мы можем возвращаться, но не можем оставить? – в недоумении переспросил Дилан.

– Что-либо, – добавил Шеп.

Джилли поняла его первым.

– Мы можем возвращаться, но не можем здесь что-либо оставить. Если мы не заберем все, что принесли сюда с собой, он не сможет вытащить нас из прошлого. Я оставила сумочку и ноутбук на кухне.

Они вышли из столовой, оставив Шепа помладше со слезами и практически собранной картинкой-головоломкой.

Хотя Дилан и почувствовал под рукой выключатель, он знал, что не сможет зажечь свет, как не смог остановить пулю. Во мраке, который окутывал кухню, он не видел, стоят ли сумочка и ноутбук, оставленные Джилли на столе, в чернильных лужах, какие появлялись всякий раз, когда что-то из будущего соприкасалось с чем-то из прошлого, но полагал: лужи, конечно же, есть.

Джилли закинула сумочку на плечо, взяла ноутбук.

– Все при мне. В путь.

Открылась дверь черного хода, и она резко повернулась, в полной уверенности, что вышибающие двери, выбивающие окна, накачанные стероидами гольфисты из Холбрука, штат Аризона, последовали за ними в далекое прошлое.