Седьмое небо Устинова Татьяна

Шубин посмотрел на часы. Потом на нее.

— Пока у нас есть время, ты мне можешь рассказать, кто такая эта Катерина Ивановна. — Лидия сладко улыбнулась. — Твоя любовница?

Шубин захохотал, запрокинув голову.

— Да! — завопил он и за отвороты халата выдернул Лидию из кресла. — Катерина Ивановна — моя любовница! Вся женская половина офиса — сплошь мои любовницы!

Лидия смотрела ему в лицо очень близко, так близко, что видела за очками тонкую сетку морщин и каждую черточку на губах, и чувствовала, как пахнет его толстая дорогая рубаха, и слышала, как он дышит. Как во сне, не отрывая от него глаз, Лидия поставила на стол недопитую чашку, медленно расстегнула верхнюю пуговицу толстой рубахи и потрогала его кожу. Он был теплый и очень приятный на ощупь.

Шубин перестал хохотать и настороженно затих.

Лидия расстегнула еще одну пуговицу и сунула под рубаху вторую руку.

— У тебя стресс, — сказал Шубин, и Лидии показалось, что он говорит откуда-то издалека.

— Шубин, — Лидия сунула нос в распахнутый ворот рубахи, — твое благородство меня просто убивает.

— Благородство? — переспросил Шубин растерянно. Она и не знала, что он может так говорить. — Благородство?

И в эту секунду все изменилось.

Он схватил ее в объятия, сильно толкнув стол. Чашка упала и покатилась по мозаичному полу.

Все утратило прежний смысл.

Что из того, что стреляли и чуть не убили, что час назад Лидия лежала на животе в мокром снегу, а Шубин перешагнул через нее, не заметив? Что из того, что ничего еще не кончилось, и непонятно, что будет завтра с ними обоими, и кто такая эта Катерина Ивановна, и станет ли она вообще разговаривать с опальным Егором Шубиным, и простит ли его всесильный Тимофей Кольцов?

Да было ли все это вообще? Или приснилось в худшем из ночных кошмаров?

— У тебя стресс, — бормотал Шубин, не отрываясь от нее, — просто стресс.

— У меня не стресс. — Лидия прижималась к нему, трогала его, терлась о него снизу вверх, привставала на цыпочки, чтобы чувствовать его всего, как можно больше, во всю длину. — Просто ты мне нужен, так нужен…

Почему-то ей было очень просто в этом признаться. Наверное, у нее все-таки стресс. Никогда она не говорила ни одному мужчине, что он ей нужен. Потому что ни один из них до сих пор не был ей нужен.

И бабушка всегда уверяла, что женщина “должна держать марку”, всегда быть на высоте и смотреть на мужчин со снисходительным безразличием.

“Где оно теперь, мое снисходительное безразличие?”

— Лидия! — Широкие ладони обхватили ее щеки, приподняли лицо. Некоторое время он смотрел на нее. Глаза ее были закрыты — все-таки ей почему-то было очень стыдно на него взглянуть, — на щеки вернулся смуглый коньячный румянец, порозовели маленькие нежные уши, запрокинутая шея казалась особенно беззащитной.

Смотреть на нее было выше сил Егора Шубина.

— Лидия.

Она открыла глаза, но в лицо ему так и не посмотрела. Время вышло, подумал он лихорадочно. У него больше нет ни времени, ни сил, чтобы продолжать думать. Выход только один — не думать.

Он как бы отпустил себя, разрешил себе, и яркий белый свет залил мозг. Стало трудно дышать, загорелась кожа, как будто его всего — с ног до головы — обдали сначала ледяной, а потом горячей водой.

Шубин потянул Лидию за руку. Идти было неудобно, они никак не могли оторваться друг от друга, разжать руки, освободиться от наваждения. Но жалкие остатки сознания, трепыхавшиеся в шубинской голове, пищали о том, что через минуту никуда идти он не сможет, а на кухне ничего нельзя — в доме полно народу, который они непременно перебудят и который немедленно явится выяснять, что происходит.

Рыча от злобного нетерпения, Шубин оторвался от нее и схватил за руку. Волоча за собой — она не успевала переставлять ноги, — он добрался до собственной спальни и наконец запер за собой дверь.

Яркий белый свет поглотил остатки сознания, как будто только и ждал, когда повернется ключ в вожделенной двери.

Не осталось ничего, кроме желания, которое пожирало его изнутри, как пожар.

Лидия была рядом с ним не только в постели, на которую они в конце концов упали, но и в его голове, среди нестерпимого белого сияния. А, черт возьми, это почти невозможно выносить!..

— Это просто кошмар какой-то, — плачущим голосом пожаловалась она и укусила его за плечо, — это же просто невозможно, господи!.. Я больше не могу.

— Можешь! — сказал Шубин и не узнал собственного голоса. — Можешь…

Если бы у него было чуточку больше времени, если бы белый свет не заливал мозг, если бы впереди у него была еще хотя бы одна такая возможность, может, он и не спешил бы так отчаянно и не тонул, захлебываясь и понимая, что ему уже не выплыть.

Или что-то изменилось не только вокруг, но и внутри его?..

Он не знал, что она испытывает — радость или боль, и сам не испытывал никакой радости. Какая потрясающая глупость — чувственное удовольствие! Разве жар, и боль, и мука, и ожидание, и зависимость, и страх — это удовольствие?!

Или у него просто заклинило в голове?

Почему-то она открыла глаза, и в последнюю, разлетевшуюся, как осколочная граната, секунду он увидел и понял все, что должен был увидеть и понять. На него надвинулся шквал, от которого не было спасения. Шквал накрыл его с головой, закружил, все в мире меняя местами, и почему-то оставил в живых. Почему?..

Спать совершенно не хотелось. Он был свеж и бодр, как первокурсник в первый день зимней сессии. И еще ему казалось, что все в его жизни теперь будет по-другому.

О таких штуках он читал в юности. Тогда все читали Ремарка и Хемингуэя, а эти парни больше всего любили писать про то, как меняет жизнь настоящая любовь.

Шубин внезапно захохотал и поперхнулся табачным дымом.

Идиот.

Полночи он занимался любовью с Лидией Шевелевой и дозанимался до того, что теперь ему кажется, что за эту ночь изменился мир. Черное обратилось в белое, и на землю рухнули все семь небес, если только их на самом деле семь.

У него просто задержка в развитии. Такие мысли, по идее, должны приходить лет в шестнадцать. И уходить в семнадцать. Если в семнадцать они не ушли — все. Считай, что пропал. Романтические мужчины не выживают в джунглях. Их поедает на завтрак вождь людоедского племени Кай-Куму.

Мир не изменился, шепнул кто-то так близко, что Егор Шубин посмотрел по сторонам, чтобы увидеть, кто это. Ты изменился. Только и всего. Все молекулы, из которых ты вроде бы состоишь, взяли да и перестроились в каком-то совершенно новом порядке. И даже не спросили тебя, хочешь ты этого или нет.

Теперь все будет в этом новом, незнакомом тебе порядке.

Принимай.

Начало и конец мира, твое седьмое небо — это женщина, которая спит под твоим одеялом. Плохо ли, хорошо ли, а это именно так. Вполне возможно, что она тебе вовсе не подходит. Вполне возможно, что ты не сможешь с ней жить. Вполне возможно, что она окажется стервой, сукой, дрянью, но в твоем новом молекулярном порядке это не имеет никакого значения.

Ты обречен, как безнадежно больной.

И пусть кто-нибудь только посмеет сказать, что это и есть высокое романтическое чувство любовь!

“Почему еще утром мне казалось, что это так просто? Я даже был совершенно уверен, что женюсь на ней, как только — если! — все закончится благополучно!”

— Хелло, — произнес с порога хриплый сонный голос. — Почему ты меня не разбудил?

Егор вздрогнул от неожиданности и оглянулся.

Лидия стояла на пороге и прикрывала локтем глаза, которые слепил яркий свет. Волосы у нее были спутанные, губы розовые, щеки алые, вид недовольный. Мечта любого мужчины.

Она притягивала его к себе, как будто у нее в руках был невидимый аркан, прочно обхвативший его шею. Натяжение то ослабевало, то усиливалось, но совсем не исчезало. И уже не исчезнет никогда.

Шубин подошел к ней, обнял и прижал ее голову к себе, чтобы свет не слепил глаза.

— Зачем мне тебя будить? — спросил он нежно. — Ты так хорошо спала.

— Ты хотел без меня уехать? — Она вывернулась и посмотрела ему в лицо.

— Нет, — соврал он. — Не хотел я без тебя уезжать. Я просто думал, что тебе лучше поспать.

— Ничего ты не думал, — сказала она, зевая. — Ты все врешь. Ты всегда все врешь. — Она взяла его за руку и поцеловала косточки на пальцах, потом перевернула и еще зачем-то поцеловала в запястье. — Давай поедим? Есть очень хочется! И вообще мы непозволительно расслабились. Сколько времени?

— Семь. — Он улыбался как идиот. Впрочем, он и чувствовал себя идиотом. — Седьмое небо.

— Какое еще небо?.. — изумилась Лидия. Но он не мог ей объяснить, что за эту ночь для него изменился мир!

— Сейчас наши встанут.

— Во избежание недоразумений нам нужно уехать до этого?

— Как же! — сказал Егор. — Уехать! Дед нас просто так ни за что не выпустит.

Они помолчали.

— Ты думаешь, сегодня последний день? — спросила Лидия дрогнувшим голосом, отошла и стала смотреть в окно.

Это был опасный вопрос. Шубин уверен, что все отпущенные им сроки давно прошли. Странно, что они еще до сих пор живы. Конечно, вчерашнему киллеру не повезло — он не знал, что Егор Шубин владеет оружием лучше, чем он сам. И видит в темноте, и чувствует опасность, и знает, как уйти из-под выстрелов…

Могло быть и еще одно объяснение, в которое Шубин не слишком верил: тому человеку внезапно что-то стало мешать. Он потерял необходимую для его дела свободу действий, потерял в самый последний момент, и это означало, что в игру включился Дудников, а значит, появился шанс. Один крохотный маленький шанс, которого так недоставало Егору Шубину.

— Лидия, — начал он медленно, — мы сейчас поедем к этой моей Катерине Ивановне. Я пока не знаю, получится из этого что-нибудь или нет. Но если получится, мне понадобится твоя помощь.

Она оглянулась и посмотрела на него с изумлением.

— Помощь? — переспросила она недоверчиво. — Тебе понадобится моя помощь?! Ты здоров? У тебя нет температуры? Или на тебя так влияет… секс?

— Секс и кекс, — буркнул Шубин. — Как влияет, я не понял?

— Даже когда я приперлась с пушкой в тот подвал, ты сказал мне, что я вполне могла и не вмешиваться. Или это Заяц сказал? Что у вас там были сложные тактические интересы, а я в них не разобралась и решила, что вам нужна помощь. Что вы лопухнулись, как обыкновенные самоуверенные мужики, и вам просто нужна помощь.

— Лидия, — сказал он раздраженно, — мне некогда сейчас заниматься воспоминаниями о том, что именно происходило в том подвале. Мне понадобится твоя помощь, только и всего.

— Какая помощь?

— Ты должна позвонить своему Леонтьеву, или мы вместе к нему подъедем, а он должен будет позвонить в нашу пресс-службу и договориться о том, чтобы тебя пропустили на нашу территорию.

— А ты? Или я должна привезти тебя в багажнике?

— Там видно будет, — сказал Шубин загадочно. — Ты сумеешь его уговорить?

— Уговорить?

— Если ты не сумеешь его уговорить, мне придется его заставить. — Он улыбнулся. — Поняла? И ехать нам придется на твоей машине. Мою на территорию точно не пропустят.

— Доброе утро! — сказал в дверях дед, и они оба на него оглянулись. — Что так рано встали?

Он вошел в кухню с бодрой фальшивой улыбкой и потер руки одна о другую.

— Что там у нас сегодня с погодкой? — Он подошел к окну и смешно выглянул на улицу. — Кажется, опять похолодало. Но это просто замечательно! Зима должна быть морозной и снежной.

Шубин и Лидия смотрели на него во все глаза. Дед повернулся и тоже оглядел их. По очереди, сначала одного, потом второго.

— Егор, в коридоре стоит железный ящик от компьютера, — сообщил он все с той же фальшивой улыбочкой. — Я чуть об него не споткнулся. У него в середине дыра. Вы что, вчера ночью грабили магазины электроники?

— Черт возьми, я совсем про него забыл, — пробормотал Шубин. Он забыл абсолютно про все, занимаясь любовью с Лидией. Насилу утром вспомнил, что сегодня его должны убить.

— Это мой компьютер, — быстро сказала Лидия. — Мы его вчера забрали из моей квартиры, и я его случайно уронила на железный штырь около нашего подъезда. И в нем получилась дырка. Придется мне теперь новый покупать.

— Я тебе куплю, — пообещал Шубин и, не обращая внимания на деда, поцеловал ее в ухо. — Дед, хватит изображать короля Лира в четвертом акте, давай завтракать, у меня сегодня тяжелый день.

Он сказал это так, как когда-то — всегда! — говорил прежний Егор Шубин, и у Лидии даже закололо сердце от жалости и страха.

— А Димка спит? — спросил Егор, бесцельно открывая и закрывая дверцы шкафчиков.

— Спит, он вчера поздно лег, — ответил дед. — Егор, что именно ты ищешь? Может быть, я знаю, где это лежит?

— Я ищу завтрак, — объяснил Шубин. — А почему он поздно лег? “Спокойной ночи, малыши!” теперь идет с двух часов ночи?

— Он очень беспокоится за тебя, — объяснил дед печально. — Мы все беспокоимся за тебя. Вчера весь день звонили наши родные и тоже беспокоились…

— Они беспокоились не за меня, а за свое материальное положение, — буркнул Егор. — Дед, а когда в этом доме подают завтрак?

— Тебе просто удобнее так думать. Удобнее и безопаснее. Ну и красивее, конечно. Ты один благородный герой, а все остальные просто нахлебники. Верно, Лидия Юрьевна?

— Я не знаю, — сказала она и посмотрела в спину Шубина. — Я только знаю, что он и в самом деле благородный герой. Таких, как он, мало. Наверное, ваш последний остался, Василий Петрович.

Оба Шубина — дед и внук — моментально перестали заниматься своими делами, переглянулись и посмотрели на нее. Она покраснела.

— Спасибо вам, Лидия Юрьевна, — пробормотал дед неуверенно, — поверьте, мне это очень приятно слышать…

— Не каждый день удается услышать, что ты благородный герой, — задумчиво произнес Шубин. — Особенно утром.

— Поджарить яичницу? — спросил дед поспешно. — Будете?

— Будем, — ответил Егор. — Дед, а телефон у нас работает? Или ты его опять выключил, чтобы не травмировать мою тонкую душу?

В кухню вплыла Наталья Васильевна, снисходительно поздоровалась и оттеснила деда от плиты. Вид у нее был надменный, и Лидию она не замечала, как гордая свекровь неугодную невестку.

— Совместно проведенная ночь стала достоянием гласности, — неслышно шепнул Шубин в ухо Лидии. — Бытовое разложение налицо. Вот и живи тут семьей…

Лидия фыркнула в стакан с соком и обрызгала собственную физиономию.

Среди всеобщего молчания они быстро и виновато, как парочка студентов, которая встречается против воли родителей, съели яичницу, поблагодарили величественную спину Натальи Васильевны и вышли из кухни.

Утро кончилось, а вместе с ним мирная жизнь.

Пришло время возвращаться на войну.

— Ты узнал, где живет эта твоя Василиса Петровна? — спросила Лидия, когда они одевались.

— Да, — ответил Шубин. — Катерина Ивановна. Мои водители несколько раз ее подвозили. Мои бывшие водители. — Он улыбнулся. — Я утром Паше позвонил, он мне сказал, где она живет.

— Ну как Паша? Что слышно в Пещере чудес?

— Я не спрашивал, — сказал Шубин холодно. — Меня это в данный момент интересует меньше всего.

Он зашнуровал ботинок, выпрямился, и они некоторое время просто смотрели друг на друга.

Потом Шубин отвернулся и хмуро глянул в глубь коридора, смутно сожалея, что никто не болтается рядом с ними и ему все-таки придется сказать то, чего говорить так не хотелось. И не умел он говорить ничего подобного.

— Лидия… — начал он, но она быстро перебила:

— Я ничего не стану слушать. Даже не начинай. Что это еще за “Прощание славянки”? Нам бы сегодня на твое седьмое небо не угодить. Вот если не угодим, ты мне все скажешь. И даже покажешь.

Он еще некоторое время смотрел на нее, то ли сердито, то ли печально, потом открыл входную дверь, подтолкнул Лидию в спину и крикнул:

— Дед! Мы уходим!

Когда дед выбежал в коридор, ругая себя за то, что не уследил и они успели собраться без него, дверь уже захлопнулась и только мерно покачивалась серебряная цепочка замка.

— Значит, так, — наставлял ее Шубин, остановив машину. — Ты сидишь здесь и ждешь меня. Двигатель ты не глушишь, что бы ни происходило. Даже если придет делегация Гринписа и выстроится рядом с требованием прекратить отравлять окружающую среду. Если я через полчаса не появлюсь, ты уезжаешь в наш офис на Ильинку и пытаешься попасть в пресс-службу. Вряд ли они тебя пустят, но, пока ты будешь на батяниной территории, тебе ничто не угрожает. Поняла? Никаких самовольных действий и никакого бряцания оружием, ясно тебе? Ты не идешь меня спасать, и ты не делаешь ни одной попытки вылезти из машины. Она бронированная, поэтому если в тебя будут стрелять, то сразу не убьют и у тебя будет шанс добраться до Ильинки.

Он помолчал.

— Ты должна дать мне честное слово, что все выполнишь в точности.

— Я все выполню в точности, — ответила Лидия скучным голосом.

— Честное слово, — подсказал Шубин.

— Честное слово, — повторила Лидия, совершенно уверенная, что это самое слово ни к чему ее не обязывает. — Но ты все-таки постарайся через полчаса прийти.

— Постараюсь, — пообещал Шубин и выпрыгнул из машины. Он немного помедлил, взявшись за ручку двери. — Вряд ли сегодня объявится следующий киллер, — сказал он, успокаивая больше себя, чем ее, — а вчерашний точно ни на что не годен.

Он захлопнул дверь и пошел к подъезду.

Лидия с водительского места следила за ним. Хлопнула коричневая грязная дверь, Шубин исчез. Как будто подумав, дверь снова немного приоткрылась. Вышла серая подъездная кошка, уселась на растаявшем крылечке и стала вылизывать лапу.

“Если все обойдется, заведу кошку, — решила Лидия. — Приеду, найду эту самую, облезлую, и она будет жить со мной.

Жить-поживать да добра наживать…”

Кажется, она уже сидела вот так в машине, ждала Егора Шубина и раздумывала, бандит он или просто полоумный. А кругом была непроглядная зимняя тьма, мела метель, и в той стороне, куда он ушел, раскачивался желтый фонарь.

“Господи, помоги ему! Помоги ему совсем чуть-чуть, господи, и всю оставшуюся жизнь я больше ни о чем тебя не попрошу…”

С лестничной клетки Шубин посмотрел вниз. Джип спокойно стоял под окном, вокруг было тихо. Отсюда не слышно, работает ли двигатель. Шубин очень надеялся, что Лидия указания выполняет и двигатель работает.

Он секунду постоял возле грязного окна, глядя вниз, потом взбежал еще на один пролет и позвонил.

Глупо гадать, дома Катерина Ивановна или нет, и станет ли она вообще с ним разговаривать, и что выйдет из этого разговора, но он все-таки гадал.

За тонкой коридорной дверью зазвучали шаги, и он весь подобрался, локтем проверяя пистолет.

— Кто там?

— Катерина Ивановна, это Шубин Егор Степанович, — ответил он негромко. — Откроете?

Секундное молчание, колебание, которое он почувствовал как свое, — и дверь открылась.

— Здравствуйте, Егор Степанович, — поздоровалась Катерина Ивановна. Даже дома она была похожа на бабушку из сказки Андерсена. Егор зажмурился на секунду, как будто вся прошлая жизнь бросилась ему наперерез и заслонила все остальное. Даже дышать стало трудно.

Они стояли, разделенные дверью, и смотрели друг на друга — бледный огромный Шубин с пистолетом, который он все время чувствовал локтем, и андерсеновская бабушка в крахмальном переднике.

— Проходите, — наконец пригласила она. — Я ждала вас раньше, Егор Степанович.

— Ждали? — поразился Егор. — Меня?!

У него даже во рту пересохло от волнения.

— Почему вы так удивляетесь? — спросила она с тихой насмешкой. — Вы же сейчас ко мне пришли. Значит, вам что-то от меня нужно. Я только была уверена, что вы придете гораздо раньше…

— Вы… знаете, о ком я хочу спросить? — запнувшись, произнес Егор. Слова застревали во рту, как будто он жевал картон.

— Знаю, — ответила она. — Я работала в кремлевском буфете, еще когда был жив Иосиф Виссарионович, — добавила она зачем-то, — я и тогда знала много интересного, и сейчас знаю, ведь буфетчиц, как правило, не замечают.

И еще вот что я вам скажу, Егор Степанович. Вам, молодым, только кажется, что время изменилось и все, чем вы живете, вы сами только что придумали. На самом деле все было. Все всегда было и очень мало изменилось.

— Вы поможете мне? Она помолчала.

— Да. Помогу. Я давно живу и все понимаю. Мне нравится Тимофей Ильич, и мне не нравится, что его пытаются обмануть.

— А я? — спросил Егор и улыбнулся. — Я вам тоже нравлюсь?

Катерина Ивановна посмотрела на него довольно строго.

— А вы, Егор Степанович, никогда не относились ко мне как к личной прислуге.

* * *

Зазвонил телефон, и Димка проворно снял трубку.

— Алло!

— Господина Шубина, пожалуйста, — попросили в трубке сухо.

— Я господин Шубин, — ответил Димка басом. — А что?

В трубке секунду помолчали.

— Если можно, попросите, пожалуйста, господина Егора Шубина, — сказали в трубке еще вежливее и с ударением на слове “Егора”.

Димка покраснел, хотя никто не мог его видеть. Конечно, какой из него господин Шубин!..

— А… он уехал, — сказал Димка неопределенно. — Сейчас, одну минуточку.

Зажав микрофон ладонью, он крикнул:

— Дед! — и помолчал, прислушиваясь. — Деда!!!

— Что ты кричишь, Дима? — спросил тот, появляясь совершенно с другой стороны квартиры. — Что случилось?

— Ты не знаешь, куда Егор уехал?

— По делам, — сказал дед, подумав, — а что?

— Да его спрашивают, — пробормотал Димка и громко произнес в трубку: — Мы точно не знаем, куда он уехал. Это еще рано было.

— Спасибо, — поблагодарили в трубке. — Если он появится, попросите его, пожалуйста, срочно перезвонить в приемную Тимофея Ильича Кольцова.

— Куда? — переспросил оторопевший Димка.

— В приемную Тимофея Ильича Кольцова, — повторили в трубке холодно, и загудел отбой.

— Его ищут из приемной Кольцова, — быстро сообщил Димка деду. Дед уронил газету. — Как ты думаешь, это хорошо или плохо?

Заверещал телефон, и Димка снова схватил трубку: — Да! — Но там почему-то уныло гудел непрерывный сигнал, а телефон продолжал надрываться.

— Не этот телефон! — сказал дед. — Наверное, его мобильный.

Димка швырнул трубку на рычаг и, как гончая по следу зайца, побежал на истеричный телефонный звон.

Дед трусил за ним.

Мобильный почему-то валялся под кроватью в Егоровой спальне. Димка на животе подполз к нему и ответил прямо из-под кровати:

— Да!

— Мне нужен господин Шубин, — промолвил все тот же ледяной голос. Димка так с перепугу и не разобрал, мужской он или женский.

— Он, наверное, забыл мобильный телефон, — забормотал Димка. — То есть не наверное, а точно забыл…

— Очень жаль, — сказали в трубке.

— Дима! — позвал дед.

Димка дернулся и стукнулся головой о кровать.

— Дед, — заорал он, выбираясь на волю, — мы должны его найти! Там что-то случилось. Не зря они его так ищут! Где он может быть?

— Понятия не имею, — сказал дед взволнованно. — А ты не знаешь телефона Лидии? Может, у нее он с собой?

— Нет, — сказал Димка. — Не знаю. Но это просто. Можно позвонить в ее газету, нанести там какой-нибудь пурги, и они дадут. А? Попробовать?

Дед присел на кровать, а Димка устроился на ковре. Так они сидели и смотрели друг на друга.

— Давай попробуем, — решил дед. — Шут знает, что там за дела…

* * *

Лидия считала до ста.

Она уже досчитала до ста тринадцать раз.

…двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре…

Двигатель урчал. Из подъезда вышла бабушка с нейлоновой сумкой и грязной белой болонкой на поводке. Постояла на крылечке и осторожно спустилась на дорожку, уговаривая свою псину не торопиться.

…тридцать один, тридцать два, тридцать три, тридцать шесть… Нет, тридцать четыре, тридцать пять…

Выскочил мальчишка в кое-как надвинутой шапке, зачерпнул снег, метнул в дерево и убежал за угол.

Что можно делать там так долго?! Куда он пропал?

“Господи, помоги ему! Тебе же это так просто, господи! Он ни в чем не виноват, и он самый лучший человек на свете. Пусть я его больше не увижу, пусть он про меня сразу забудет, но только помоги ему! Нет, лучше пусть он про меня не забывает, но только помоги ему, господи!”

…сорок, сорок один, сорок два… Сколько можно считать?! В машине тепло, но почему-то очень мерзнут ноги и по спине ползут мурашки, как будто кто-то изучает ее затылок в прорезь прицела.

“Он придет, а я сижу тут с простреленной башкой, потому что снайперу наплевать на то, что это бронированная машина”.

Снова хлопнула дверь. Пятясь, вышла девица и выволокла за собой коляску. Поправила что-то внутри белого свертка и покатила коляску по дорожке.

Оказывается, мир ничуть не изменился. Люди идут в магазин, гуляют с детьми и собаками. Живут, а не ждут, когда их пристрелят…

“Когда у меня будет ребенок, Шубин купит ему самую шикарную английскую коляску, похожую на карету для Золушки, и будет скулить от счастья и беспокойства, и носиться со мной, и баловать меня, и угождать мне, и искать няньку с гарвардским образованием, и я тогда совершенно разбалуюсь и потеряю человеческий облик”.

Лидия вытерла лоб. Оказывается, в этой машине не просто тепло. В ней чудовищно жарко. Так жарко, что невозможно дышать. А окно открыть нельзя. Шубин запретил.