Тринадцатая редакция. Неубедимый Лукас Ольга

— Сбор подписей за возвращение улице Гоголя исторического названия! — брякнул шемобор и незаметно слямзил с ближайшей полки какую-то бумажку — будто на неё он подписи и собирал.

— А тебе это зачем самому нужно? — как будто даже удивился старик.

— Мне за Гоголя обидно! — признался посетитель (он снова почувствовал свою школьную обиду и был вполне искренним). — Чего у всех есть улицы, а ему — шиш?

И посмотрел такими ясными серыми глазами.

— Вот ведь как бывает в жизни, — почти растерялся колдун, — Тебе за него обидно. А самому Гоголю — наплевать.

— Ну да! Не наплевать ему! — вскинулся шемобор.

— И памятника просил не ставить — поставили целую дюжину. И табличек навешали. И целый бульвар. Переименовали хоть улицу, и тут доброхот нашелся, подписи собирает. — забормотал старик себе под нос, потом строго посмотрел в глаза собеседнику. — Волю покойного надо уважать.

Дмитрий Олегович покрутил в руках листок, который он сцапал с полки. Увидел заглавие — в дореволюционной грамматике — «Воля покойного». Выронил листок на пол. Но тут же поднял и положил на место, поймав тяжелый взгляд хозяина. Неужели это и есть суровый экзаменатор, которого обещал ему Эрикссон? Может, сразу попроситься на пересдачу и удрать за тридевять земель?

«Экзаменатор» закрыл книгу, которую листал, и поманил нового гостя пальцем.

Сделав ещё несколько шагов к прилавку, борец за возвращение Малой Морской исторического названия обнаружил, что в лавке, оказывается, немало посетителей. И среди них даже какие-то знакомые лица имеются.

— Шемобор! Студент! Подлюга! — вразнобой закричали сёстры Гусевы и забились в невидимых сетях.

«Оп! Мунговские Бойцы! Снова. Неужели Эрикссон замутил всю эту историю с шарадой только ради того, чтобы в очередной раз повторить старый трюк с бесноватыми старухами? А может быть, это не простая букинистическая лавка, а мунговское логово? Название такое многозначительное — с них станется. И я его нашел, да. А они мне никакого вреда причинить не могут — покуда на мне амулет. Славно, славно. Старик за прилавком вполне тянет на шефа, или как там у них называется главарь шайки? Разберёмся потом, а пока надо выбираться отсюда и звать подкрепление. А потом — город свободный от мунгов, и я один — весь в белом. Спасибо, учитель».

— Я всё понял про волю покойного. Был неправ. Я пойду тогда? — раскланялся Дмитрий Олегович и сделал шаг назад. И словно упёрся спиной в давно знакомую стену своей тюрьмы.

— Выйти отсюда без моего позволения будет затруднительно, — усмехнулся старик.

— Вы бы и вход закрыли. А то придут какие-нибудь ни в чём не повинные книголюбы, — вмешался Виталик.

— Ага! — потирая руки, произнёс букинист. — Значит, свою вину вы уже признали? Как прекрасно! Вот только шемобора я ну никак не ждал. Может, в расход его? А?

Сёстры Гусевы дёрнулись было вперёд, но невидимая ловушка держала их крепко.

— У меня амулет! — напомнил Дмитрий Олегович и потряс цепочкой.

— Я не верю в этот амулет, — усмехнулся старик.

— Дедушка, миленький, а теперь отпусти нас! — взмолилась Галина. — Мы только убьём его — а дальше делай с нами, что хочешь.

— Нет, мы так не договаривались! — капризно сказал старик. — Лучше уж я сам с вами всеми разделаюсь. И с шемобором — тоже. Извини, бедняга, попал ты сегодня мне под горячую руку.

И снова углубился в чтение старинного фолианта.

Дмитрий Олегович посмотрел на сурового букиниста. Потом — на своих заклятых врагов мунгов. И полушепотом сказал:

— Предлагаю временно заключить перемирие. Как животные на водопое.

— От животного слышу! — не удержалась Марина.

— Нас больше, нам это невыгодно, — отвечал за всех Константин Петрович. — Простите. Ничего личного.

— Мне кто-то говорил, что у всех мунгов очень доброе сердце, — ни к кому не обращаясь, произнёс Дмитрий Олегович. — Я и представить не мог, что они могут отказать в помощи утопающему! Пусть это враг, но…

— Мне кто-то говорил, что шемоборы не тонут, — буркнул себе под нос Лёва.

Букинист, не обращая внимания на эти разговоры, продолжал листать старинные книги. Вот он отложил один фолиант, вот подвинул к себе другой. Под потолком словно сгущались тучи. Где-то в соседнем помещении прокатился раскат грома: это Маша уронила на пол большую алюминиевую кастрюлю с крышкой, а в кастрюле той лежали три оловянных миски и целая дюжина серебряных ложечек.

— Ничего, не помешаю? — на прилавке, аккурат рядом с букинистом, материализовавшись прямо из воздуха, уже сидел Кастор и болтал ножками. — Как тут миленько!

— А ну брысь! — замахнулся на него старик. С громким, очень натуральным обиженным мяуканьем, мунг второй ступени скатился с прилавка и растянулся на полу, стеная и выкрикивая что-то вроде: «Пощадите, барин, не губите жизнь молодую, дайте слово молвить!»

— Умолкни, — приказал хозяин и за шиворот вытащил из-под прилавка полупрозрачного незнакомца, в котором Дмитрий Олегович с удивлением опознал своего учителя, Эрикссона. Встряхнув его, как старую кофту, букинист швырнул и этого гостя на пол, рядом с Кастором и строго сказал:

— Подглядывать вздумал? Покажи себя, соглядатай.

Пойманный с поличным шемобор без движения лежал на полу, неловко подвернув под себя правую ногу.

Живые посочувствовали мёртвым. А потом пожалели себя: если уж этот дед так расправляется с начальством, то с подчинёнными точно церемониться не будет, и все его угрозы — правда.

— И стоила ли эта игра свеч? — тихо спросил букинист. Наверное, он мог бы перенести эту беседу на неосязаемый, невидимый уровень — туда, где общаются друг с другом свободные духи. Но, как видно, решил произвести впечатление на всех присутствующих.

Эрикссон угрюмо молчал. Он незаметно изменил положение своего воображаемого тела в пространстве и уже не лежал, а полусидел, опираясь спиной о книжный шкаф.

— Вообще стоила, — поглядев на него, ответил Кастор. — Если бы не роковое стечение обстоятельств, всё могло бы получиться. И у него, и у меня. Всё время забываю, что живые ни в чём меры не знают. И вечно на этом прокалываюсь.

— Ты не сожалеешь о своём проступке. Ты жалеешь о том, что у тебя ничего не вышло. Напрасно, — покачал головой букинист.

— «Сожалеть» — это слишком здешнее понятие, — парировал Кастор. — Слишком человечье. Вы долго были среди них, забыли, как оно у нас. Была почти неразрешимая задача. Нашлась элегантная возможность её решить. Кто бы не воспользовался такой возможностью?

— Невзирая на то, что за подобный проступок грозит наказание? — нахмурился букинист.

Кастор снова посмотрел на Эрикссона, как бы спрашивая у него разрешения говорить от имени двоих.

— Так уж вышло, что на второй ступени информация циркулирует свободно. Если о наказании знает один — знают все. Узнав о нём, я задумался крепко. Ведь наказание нам с коллегой светит нешуточное: взаимодействовать с живыми, привязать себя вновь к этому миру и утратить часть свободы, которая есть у каждого духа!

— Как будто мы с ними не взаимодействуем, — подал голос Эрикссон. — Получается, что мы уже без вины наказаны.

— И мы, не сговариваясь, решили провернут этот трюк, — закончил Кастор. — Но просчитались. И теперь готовы нести заслуженное наказание. То есть и дальше общаться с этими живыми несмышлёнышами, которые способны запороть даже самое верное дело!

Кастор поднялся с пола и раскланялся. Полупрозрачный Эрикссон, как дырявый надувной матрас, продолжал полулежать там, куда его швырнул букинист.

В лавке было тихо-тихо. Тикали невидимые часы. А, нет, не часы. Кто-то постучал в дверь. И перед этим «кем-то» она нехотя открылась. И даже не пнула его под зад, как Дмитрия Олеговича.

На сцене появились новые персонажи: Даниил Юрьевич в сопровождении Трофима Парфёновича.

— Ну, теперь все как будто в сборе? — отодвигая книги, сказал букинист. И стал выше ростом, шире в плечах. — Ну-ка, ну-ка, идите сюда, любезнейший. Вы, вы. Шеф, стало быть. Мунгов, стало быть. Ближе, ближе. Ай да шеф. А он точно живой? Да ну, не верю я в это. Падай, тело.

— Нет, я не живой, — ответил Даниил Юрьевич, и не думая падать.

— Осечка, — покачал головой букинист. — Ладно. С вами после, а пока — эти двое. Да поднимись ты, ветошь.

«Ветошь», он же — Эрикссон нехотя принял горизонтальное положение и перестал просвечивать. Превратился в обычного неприметного человека средних лет. Если бы кто-то заглянул сейчас в букинистическую лавку, он не увидел бы ничего необычного: сидит за столом хозяин, и, как видно, рассказывает что-то интересное, потому что все покупатели, все, сколько их было в лавке, собрались и слушают его внимательно-внимательно. Некоторые, быть может, и не стали бы его слушать, да выхода не было. Не только Бойцы и шемобор Маркин, но и все мунги угодили в ловушку: даже подумать о бегстве не могли, не то что сделать какое-либо движение, предвосхищающее побег.

— С вашего позволения, я продолжу, — напомнил о себе Кастор, кланяясь ещё учтивее прежнего. — Итак, убедившись в том, что мне это ничем не грозит, я решил воспользоваться вашим могуществом в мирных целях. Если коротко, то вот эти чистые и невинные дети… шемобор, отойди в сторону, я тебя не знаю и не хочу за тебя отвечать… вот эти дети, за исключением шемобора, который не хочет отходить в сторону и делает вид, что я не с ним разговариваю, исполнили в городе все желания, какие только можно было исполнить. Остались одни невыполнимые.

— Значит, внешность обманчива. На вид эти ребята не очень сообразительные, — отвечал старик. — Идею уловил, умолкни. Следующий. — Узловатый палец указал на Эрикссона.

— Мой ученик совершил проступок. Очень серьёзный. И был наказан. Я был так зол на него, что наказание продлилось дольше, чем положено. Я всё никак не мог его простить. А когда простил, решил компенсировать тяжесть наказания. И подготовил ему подарок.

— Подарок — это я? — уточнил букинист. — Ты только не стесняйся.

Эрикссон развёл руками — мол, да, так получилось, что подарок — это вы, надеюсь, вы не в обиде.

— Знаете, если бы у меня был ученик… И я его простил. То я бы ему хорошую книгу подарил. А если бы я был мунговским надсмотрщиком и мои холопы выполнили все желания в городе, я бы им подарил несколько месяцев отдыха. Они, наверное, заслужили. Но уж никак не лез бы в чужую жизнь, непонятную мне, болвану. Как это сделали вы оба!

— Мы рассудили так, — снова вмешался Кастор, — что от вас не убудет, а в мире прибудет. Скажите, ваша умудрённость, что мы, болваны, сделали не так?

— Ничего не появляется из ничего и не исчезает никуда, — отвечал старик, — Будто не знаете. Я не для того отправился на покой, чтобы какие-то взломщики возвращали мне память. Я не для того забыл всё, что умел, чтобы кто-то пользовался моими умениями втихаря. Быть в мире и не означить своего существования — это такое наслаждение! А вы хотели лишить меня этого!

— Но вы же потом всё забудете, ваше превосходительство! — продолжал лебезить Кастор.

— Забыть-то забуду. Но для убедительности придётся неделю полежать в коме. Так себе удовольствие. Да ещё и лавку закрыть на это время.

— На время вашего отсутствия здесь останется кто-то из них, — наконец вступил в разговор Трофим Парфёнович и указал на притихших мунгов.

— Не доверяю я им! Нет в них живой человеческой души! — сварливо отвечал старик.

— Есть. Есть и у каждого. Вы слишком строго спрашиваете.

— И в первую очередь — с себя! С себя строго спрашиваю! Имею право строго спросить и с вас. Но что с вас просить, а? Как глупо, как нелепо, я почти прожил достойную жизнь. Не идеальную, но хотя бы достойную. При жизни я наметил контуры многих жизней. Теперь проживаю их, одну за одной. Отметаю непригодное, радуюсь удачному. Хочу распробовать все до единой. А на этот раз взял книжную жизнь, чужую, вынул из неё все тяготы и сомнения, оставил только книги и печку, да подвал, да шаги за окном. Без любви, безумия, хоровода странных встреч. И жизнь получилась! Без грехов и гордыни, главное — без гордыни. Невидимая миру жизнь. Я не искал после этой жизни покоя, но мог бы найти его. Если бы не вы.

— Жизнь ещё не кончена. Вы сможете всё забыть и дожить её, — напомнил Трофим Парфёнович. Со стороны жутковато было наблюдать этот диалог мёртвого с ещё более мёртвым.

— Это уже не будет достойная жизнь. Ведь мне придётся уничтожить их всех, — кивок в сторону первой ступени.

— В этом нет необходимости, — возвысил голос Трофим Парфёнович. — Можно устроить…

— Я так хочу! — был ответ. — Раньше надо было устраивать.

— А как же старое доброе правило о помиловании? Последняя соломинка, за которую цепляются все утопающие? — встрял Кастор.

— Свободный дух, недавно отпущенный в вечность, который попросит помиловать живых? — глумливо поинтересовался старик. — Хоть раз эта соломинка кого-нибудь спасала? Видели вы когда-нибудь свободного духа, которому есть дело до чего-то, кроме своей свободы?

— Видели, — неожиданно хором ответили Даниил Юрьевич и Кастор. Последний немедленно запустил руку в ближайший книжный шкаф и извлёк из его недр бледную тень, совсем как незадолго до того букинист вытащил Эрикссона.

— Сколько фокусов нам перед смертью показали, — протянул Лёва. — Прям помирать расхотелось.

Тень, вызванная Кастором, принадлежала Андрею, который не сдержал революцию. Да, истёк срок его заточения в материальном мире. Да, он вылетел из Дома Мёртвого Хозяина, в котором пытался остаться навсегда, вылетел яркой искрой, свободной птицей, и, казалось бы, навсегда присоединился к сонму других свободных духов. Но видно что-то он недопонял, видно, зря Даниил Юрьевич укрыл его в своём доме и накормил ответственностью своих подчинённых. Андрей не чувствовал себя до конца свободным. Отмотав жизнь к началу, пересмотрев всё, он понял, как виноват перед Мёртвым Хозяином. Тот приютил его, поддержал, когда, казалось, поддержки и приюта было неоткуда ждать. И как же отплатил за доброту Андрей? Что он сделал? Да просто-напросто попытался отобрать у благодетеля его собственный дом!

Чувство вины росло и росло, притягивая его к миру живых. Недолго ему оставалось быть свободным духом: ещё немного, и чувство это вернуло бы бедолагу на землю, где он начал бы проходить новый столетний круг искупления в образе призрака.

— Не знаю такого и знать не хочу, — едва взглянув на того, кто был когда-то Андреем, объявил букинист. — И не очень-то этот дух похож на свободного.

— Пока ещё он свободный, — возразил Кастор, — Но надоел всем ужасно. Зануда.

Андрей не сразу понял, что его опять вытащили в материальный мир. А когда сообразил это, покорно опустил голову и произнёс:

— Я заслужил наказание. Я виноват. Я должен быть наказан.

— А сейчас-то что не так? — не выдержал Даниил Юрьевич. Вообще-то он надеялся, что этот тип честно отработал своё наказание и давно уже забыл обо всём земном: перед ним открылся такой простор, такая воля, что иначе и быть не могло. А он — снова тут и требует себе какого-то наказания.

Увидев Мёртвого Хозяина, Андрей просветлел лицом и воскликнул:

— Я так виноват перед вами. Я должен быть наказан. Я попрал законы гостеприимства. Я…

— Знаешь, дружочек, для свободного духа ты слишком часто произносишь это странное слово «Я». Попробуй без него, — перебил Кастор.

— Я…

— Вторая попытка. — Кастор был неумолим.

— Все вы, — Андрей обвёл рукой сотрудников Тринадцатой редакции, не замечая, что в их компанию вклинился посторонний. А может быть, он не помнил всех в лицо. — Все вы помогли мне освободиться от моей ноши…

Надо отдать ему должное: он умудрился внятно изложить свою проблему, извиниться и спросить, может ли он как-то искупить свою вину, ни разу не «якнув». «Может, когда захочет», — гордо подбоченился Кастор, так, словно ради этого он Андрея и вызывал. Тем временем в разговор вступил Трофим Парфёнович:

— Тебе известно правило о помиловании? Ты готов попросить за этих людей? Ты можешь попросить так, чтобы тебе поверили?

Андрей вскинулся, словно в него швырнули медузу, и неуверенно кивнул. Когда же до него дошло, что просить он будет не о своём помиловании, что у него есть шанс спасти от смерти вот этих милых ребят, у которых он ещё совсем недавно воровал ответственность, что для этого только-то и надо — быть убедительным и перестать уныло твердить «я виновен, я достоин наказания», — как его словно подменили. Перед букинистом стоял не дух-невротик, кандидат на столетнее терапевтическое пребывание в мире живых, но молодой, решительный, уверенный в себе человек. Да, он был старомоден. Он был многословен. Он был несовершенен. Но он был свободным духом, который попросил о помиловании для других, не для себя. И букинист, как бы ему ни хотелось расправиться с восьмью мунгами и одним шемобором, уже не мог сделать этого без того, чтобы не нарушить каких-то важных устоев. А он был не из таковских.

— Ура? — тихо сказала Наташа. До этого момента лично для неё всё происходящее было очень страшным сном: и вот теперь, кажется, пришло время просыпаться.

— Прямо сейчас я вас всех не буду рвать на мелкие кусочки, — сказал старик. — Жизни свои вы спасли. Кыш отсюда, ты свободен, дух. И не вздумай придумать себе очередную какую-нибудь вину — а то найду, и тогда…

Андрей испарился, как снежинка, угодившая на раскалённую сковородку.

— Ура! — чуть увереннее и громче повторила Наташа.

— А чему вы радуетесь? — удивился букинист, хотя никто пока не радовался. Даже Наташа не радовалась: она почву прощупывала. Надо же как-то привлечь к себе внимание, чтобы понять — пора просыпаться, или кошмар ещё не кончился?

— Сейчас перепланирую наше с вами будущее, — пожевав губами, сказал старик. — Оно и хорошо, что не придётся вас мучить: очень бы я пожалел об этом впоследствии, хотя мимолётное удовлетворение мне бы это принесло. Я по-прежнему очень, очень недоволен. Я в ярости, если можно так сказать. Но против правил не пойду. Я обещал оставить вам жизни — и я сделаю это. Но я не гарантирую, что всё обойдётся бескровно. Нам всем придётся утратить какую-то часть воспоминаний. Ну-ка напомните, когда вы, ротозеи, узнали обо мне?

— В понедельник, ваша милость, — подсказал Кастор.

— А ты? — кивок в сторону Дмитрия Олеговича.

— Сегодня, вот только сейчас, когда ваша чудесная дверь дала мне пинка под зад.

— Ничего не поделаешь. Будешь страдать вместе с остальными. Итак, вы пришли ко мне. Сюда, прямо в лавку.

— Неделю назад? — уточнил Денис.

— Нет, зачем же. Сегодня. Когда пришли — тогда пришли. Минута в минуту. Но вот беда — три стеллажа, такие на вид прочные — взяли и рухнули. И погребли под собой вас. Очень, очень больно. Но не смертельно, как я и обещал. Вас, конечно, соберут по кусочкам, вернут к жизни, по одному выпустят в мир. Воспоминания о последней неделе вы утратите, да это и к лучшему. В остальном… будете люди как люди. К сожалению, такой город, как наш, пустот не терпит. И покуда вы будете лечиться, тут уже возникнет другая команда. Новые мунги будут постигать премудрость ремесла. Старый-добрый шеф станет их воспитывать. А вы… вам придётся вернуться к своим прежним занятиям. Да, шемобора это тоже касается. Вы будете помнить, кем были раньше, но потеряете все знания и умения. Вас спишут с корабля. Навсегда. Ну а я… я, пожалуй, выйду из подсобки на шум, увижу кровь, пойму, что мои изумительные стеллажи стали причиной трагедии, успею вызвать скорую… После чего меня хватит какой-нибудь удар. Лавку, так и быть, закрою. На две недели. Ну а потом вернусь к делам. Хороший план?

— Чудовищный, — тихо произнёс Даниил Юрьевич.

— Зато все, кто на данный момент жив, останутся живы, — возразил хозяин.

«Хищная хохлома» затормозила на перекрёстке. Надо было соблюдать правила движения. А ещё надо было понять, с чего начнётся урок.

Анне-Лизе с трудом давалась роль учителя, но она помнила слова Эрикссона: кто не воспитал ученика, тот после смерти не считается.

Ей не хотелось уйти в небытие, не хотелось посмертной скуки, растянутой на сотню, если не более, лет. Чтобы избежать этого, надо было стиснуть зубы и учить Алису шемоборским премудростям. Вот почему она покинула «Фею-кофею» сразу после того, как там начался спонтанный бардовский слёт и съёмка последнего эпизода великого фильма Порфирия Сигизмундовича. Просто исчезла, оставив Джорджу надежду и сомнение. Надежду на то, что она вернётся. Сомнение в том, что стоит надеяться.

Она заехала за Алисой и в первый момент не узнала ученицу. От нечего делать та решила слегка изменить имидж и «оделась» Анной-Лизой: попросту воспользовалась её косметикой, нацепила фальшивые драгоценности, без спросу вынула из шкафа алую с золотом блузку, которая на Алисе смотрелась как туника. Тунику пришлось перетянуть серебряным пояском. Поясок попросил прихватить серебряную же сумочку с фальшивым бриллиантом, больше похожим на перегоревший электрический фонарик, и серебряные ботфорты на платформе.

— Красиво и ярко! — одобрила Анна-Лиза. — Пойдёшь на улицу этим.

И достала из чемодана просторную и тёплую розовую кофту с нашитыми там и сям золочёными бусинами. Алиса запахнулась в неё, как в шубу, и льстиво сказала:

— Волшебно! Теперь я похожа на настоящего шемобора. То есть тебя!

На самом деле ей просто захотелось послать подальше правила, которым она следовала всю жизнь, когда подбирала одежду и макияж для выхода в свет. Можно ведь хоть раз наплевать на эти условности? Анна-Лиза плюёт каждый день, и ничего, жива, здорова.

Итак, «хищная хохлома» остановилась перед светофором.

— Куда едем-то? — спросила Алиса.

— Куда глаз упадёт, — ответила Анна-Лиза и в поисках подсказки включила радиоприёмник. Покрутила ручку настройки. Прогноз погоды, новости, биржевые сводки — всё не то. Музыку давайте. Музыка — лучший советчик. А вот, кстати, и музыкальный канал. «Как я и обещал, — бодро затараторил диджей, — после рекламной паузы, которая пролетела незаметно, нас ждёт встреча со жгучим, горячим, обжигающим хитом, только на днях сошедшим со стапелей, едва, так сказать, обновившим такелаж. Этот хит подарил нам загадочный дуэт «Две весёлых Гуси», и я надеюсь, что вам сейчас будет так же весело, как и мне! Как вы помните, наша радиостанция проводит конкурс кавер-версий этой песни и победитель, а может быть, победители, если это будет целая группа, получат путёвку на "Евровидение"!» Диджей замолчал. Загорелся зелёный свет. «Хищная хохлома» помчалась вперёд, куда глядели глаза её капитана. В радиоприёмнике зашуршало, ухнуло, зазвенело, грохнуло. Вступили трубы. Тенькнули бубны. Три задорных, будто слегка подвыпивших, тенора затянули нестройно, но гармонично: «Как на Ладожском вокзале всем желанья исполняли».

— А поехали на этот вокзал? — предложила Алиса, доставая из бардачка атлас города, — Будем, как в песне исполнять всем желания.

Лихо развернувшись там, где разворачиваться было строго запрещено, Анна-Лиза направила свой расписной корабль по указанному курсу. Когда понятно, что будем делать сейчас, можно включить автопилот и задуматься о том, что случится потом. А не думать об этом не получается. Непринятое решение напоминает о себе каждое мгновение.

Алиса плохо понимает, когда ей объясняешь словами. Может быть, это сама Анна-Лиза не умеет объяснять — ведь на наглядных примерах ученица всё схватывает сразу. А город большой, пример в нём найдётся для любой темы. Учиться можно ещё хоть целый год, и всё это время быть здесь, рядом с Джорджем. Не принимать решение. А потом? Однажды придётся отпустить Алису в свободное плаванье и снова выбирать: счастье или призвание? Формально Анна-Лиза уже обезопасит себя: шемобору, воспитавшему ученика, посмертная скука не грозит, а всё остальное как-нибудь можно перетерпеть. Даже если она снова откажется от своего ремесла, не произойдёт ничего непоправимого: и без неё желания будут исполняться, как исполнялись всегда. Есть другие шемоборы, есть, в конце концов, мунги. Вот только сама Анна-Лиза перестанет исполняться. Потеряет смысл.

— Поворачивай, поворачивай! — выдернула её из размышлений Алиса. — О чём задумалась?

— Я не хочу потерять свой смысл! — ответила Анна-Лиза, нарезая лихой вираж.

Алиса промолчала: сытый голодного не разумеет. Ей бы найти для начала свой собственный смысл, чтоб было, что терять. Ведь, несмотря на кое-какие успехи в шемоборском ремесле, Алиса всё ещё сомневалась в том, что занимается своим делом. Вернее, дело-то было вполне подходящее, вот только учитель… мог быть построже. В том числе, и к себе. Нет, вы не подумайте, Алиса очень рада, что Анна-Лиза и Джорджио, кажется, снова вместе. Вот только в её представлении учитель — это такой взрослый, мудрый человек, который никогда не спрашивает у ученика советов о том, как ему лучше поступить. И уж конечно не обсуждает с ними свою личную жизнь! Вот такая эта Алиса консервативная, такая несовременная. Что делать!

Но незаданный вопрос требовал ответа, и она выдала очередную домашнюю заготовку — утешительную фразу, которую сочинила сегодня утром, за завтраком:

— Я подумала — когда твой учитель сказал, что у шемобора не может быть семьи, это было не правило. Он оправдывался перед тобою за то, что у него нет семьи. А может быть, это его учитель оправдывался перед ним. Так что ты вполне можешь остаться с Джорджио, а в свободное время учить меня хоть чему-нибудь.

В последнем предложении сквозило раздражение. Ну да, да, давайте уже учиться, а не топтаться на месте, как начинающий шахматист: «А можно так? А нельзя сяк? А если пойти сюда, то он как ответит?» К счастью, Ладожский вокзал был уже рядом. А это давало надежду на то, что лирика закончится и вот-вот начнётся урок.

Задача сегодня: отличать желания истинные от обычных хотений, — объявила Анна-Лиза. — За хотения деньги не платят. Вокзал — это хорошо, многолюдство играет на нашей руке. Я буду показывать — как вычуивать носителей, а ты — подмечай!

И она стала показывать. Вернее, ей казалось, что она показывает. Алиса шла рядом и не понимала, почему её учитель вдруг замирает, словно прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, и потом, указав на очередного, самого обыкновенного пассажира, ставит ему диагноз: «Здесь было желание и сгорело», или «Здесь что-то растёт, но пока — не наше», или даже «Здесь нашу дорогу перешли: его желание уже исполнилось».

— А как ты поняла, что у того, с синим чемоданом, было желание и сгорело, а у этого, с рюкзаком, оно только будет? — спросила Алиса.

— Ты смотришь за мной или за чем? — рассердилась и даже остановилась Анна-Лиза. — Для кого я показываю??

Но она ничего не показывала. Она прекрасно умела чувствовать в людях следы желаний, но делала это скорее интуитивно и разложить процесс по полочкам не могла. А Алисе нужно было именно — по полочкам. «Может, я никогда и не была особо толковой? — задумалась ученица. — Всё это было иллюзией? Мне все поддавались: и в шахматы, и вообще, по жизни? А тут наконец нашелся человек, который не будет мне льстить и повышать самооценку».

— А можно на примере посмотреть? — тихо спросила она. — Хотя бы поговорить с этими людьми. Вглядеться в них. Может быть, тогда я научусь отличать?

— Здравствуй, желание, я шемобор, — даже не потрудившись установить защиту, или хотя бы понизить голос, гаркнула Анна-Лиза. Семейство с тюками, чемоданами и мяукающим в переноске жирным котом шарахнулось в сторону.

— Да нет, нет, не напрямую, конечно, — растерялась Алиса. — Поговорим с людьми, а для вида…

— Здрасьте, люди. Мы пришли говорить с вами для виду! — продолжала издеваться Анна-Лиза. Семейство с котом, отойдя на безопасное расстояние, уже проводило среди детей воспитательную беседу на тему «Так себя ведут люди, которые не слушаются родителей, катятся вниз по наклонной и кончают свою жизнь под забором, не будьте как тётя». Дети, которые не собирались раньше катиться вниз по наклонной, внимательно присмотрелись к большой, яркой, шумной, весёлой тёте. Храброй и не замороченной. Быть как она — не так уж плохо. Может быть, стоит для начала перестать слушаться родителей, которые, следуя заветам своих родителей, шарахаются от каждого куста?

— Я серьёзно, — не сдавалась Алиса. — Например, мы проводим опрос пассажиров. Они приехали, а мы вопросы задаём, у нас такая работа. Вполне правдоподобно. Мы же не предлагаем что-то купить.

— Мы предлагаем что-то продать, — ввернула Анна-Лиза.

— Для начала — просто ответить на вопрос. Можно даже так: вы слышали песню про желания? А у вас есть желание? Мы работаем для…

Анна-Лиза скептически поджала губы: опрос про желания! Не проще ли повесить на грудь табличку «Одинокий шемобор с кучей вредных привычек познакомится с мунговским Бойцом»? Алиса огляделась по сторонам в поисках поддержки. Семейство с котом, кафе, пункт обмена валюты, закрытый киоск с прессой, журнал «Невские перспективы».

— Мы проводим опрос для журнала «Невские перспективы»! — ухватилась за подсказку Алиса. — А? Ну хотя бы попробуем!

Попробовали. Подошли к семейству с котом — и, на удивление, не испугали их. Опрос — это дело хорошее. Рассказав о своих желаниях, родители как будто чуть-чуть расслабились. А дети как будто по-новому на них взглянули. А когда о своих желаниях поведали дети, родители словно бы что-то очень давнее вспомнили, грустно переглянулись и вдруг перестали сутулиться и затравленно озираться по сторонам. Тут о своём желании выбраться наконец из тесной переноски, поспать и съесть две миски корма для толстых, наглых, невоспитанных и самых любимых на свете питомцев напомнил кот, и семейство поторопилось к выходу. А на вопросы отвечали уже другие люди.

Анна-Лиза почти не коверкала фразы. Алиса виртуозно поддакивала собеседникам, словно её учили этому на сертифицированных курсах поддакивания. Всё было так хорошо, что шемоборы даже забыли о цели своего опроса. Опрос сам по себе был целью, радостью, восторгом. Словно они вдвоём очутились в пустой школе, из которой ушли все учителя и другие ученики, и можно было спокойно играть, бегать по лестнице, не опасаясь завуча или старшеклассников, которые придут и помешают. Можно было даже выкрасть классный журнал и исправить в нём отметки, только вот бесцельно играть и бегать было интереснее. Вопрос — ответ. У вас есть желание? Спасибо, всего хорошего.

В Санкт-Петербурге действительно не осталось исполнимых желаний — так, по крайней мере, было пять дней назад, на момент визита Кастора в офис Тринадцатой редакции. Но каждый день в город приезжали новые люди. И приезжали они на вокзал.

Шемоборы самовольно захватили столик, за которым обычно стоял распространитель сим-карт: сегодня его отправили на более бойкое место, а стол унести забыли. Организаторы фальшивого опроса разрезвились не на шутку: не только скрываться перестали, но ещё как будто нарочно старались привлечь к себе побольше внимания. Алиса достала из сумки ноутбук, поставила на столик и делала вид, что фиксирует все ответы. Узнать её сейчас было невозможно, даже защита не понадобилась. А если кто-то и думал про себя: «Надо же, как эта девица с опросом похожа на ту светскую курицу из Москвы», то тут же останавливал себя: «Ну да, станет такая спускаться со своего олимпа к нам, простым смертным».

— Как будто мунговских Бойцов посадил в мешок и унёс к себе в пещеру тролль, — озвучила свои мысли Анна-Лиза.

— Опрос, опрос, не проходите мимо! — зазывает людей Алиса. Вот она тянет за рукав какого-то помятого бедолагу: — У вас есть желание? — И даже без подсказки Анны-Лизы понимает, что желание у этого человека есть. — Ну-ка, покажите билет на поезд. О, билет выигрышный! Плацкарт, верхняя боковая полка напротив туалета! Туалет, говорите, в первый же час пути засорился? Тем более. Это компенсация. Значит, желание такое…

И Алиса уже вбивает нужные фразы в форму договора и распечатывает три экземпляра на портативном принтере.

— Вот, подпишите тут, тут и тут. Да, как в песне.

Телефонный автомат — совсем рядом. Позвонить куратору, похвалиться достижениями — и продолжать веселье. Всем, всем исполним желанья, не спешите, в порядке очереди. Знали бы мунговские Бойцы, кто воспользуется в корыстных целях их весёлой песенкой, закусили бы своими локтями.

Схлынул поток пассажиров, а до прибытия следующего поезда оставалось ещё около трёх часов.

— Обеденный антракт! — объявила Анна-Лиза. Но Алиса мотнула головой и указала на человека, который вроде бы никуда не ехал и никого не встречал. Или встречал? Человек стоял возле закрытого газетного киоска, то смотрел на свежий номер «Невских перспектив», то вглядывался в даль, вытягивая и без того длинную шею.

— В нём есть желание! — наудачу сказала Алиса. Анна-Лиза повернулась к человеку, сложила руки так, словно он кидал ей большой надувной пляжный мячик. «Поймала» мяч. И прямо заурчала от удовольствия! Алиса никогда такого не видела.

— Здравствуйте, — подходя к тревожному человеку, сказала Алиса. — Мы проводим опрос. Про желания.

В последний момент она почему-то решила не говорить, что опрос проводится для журнала «Невские перспективы».

— А, желания. На Ладожском вокзале. Всем желанья исполняли. Это рекламная акция? — без особого интереса спросил человек. Он был весь погружен в свои мысли.

— Может, и исполним, — загадочно сказала Анна-Лиза. — Какое оно у вас?

— Я бы хотел снова быть журналистом, хорошим корреспондентом, в достойном издании. У меня это лучше всего получается! — вырвалось у человека. Он даже сам растерялся: ну не собирался говорить об этом первому встречному. Да вдобавок сам не мог сформулировать это желание уже неделю. И вдруг.

— Уволили? — с сочувствием спросила Анна-Лиза.

— Я ушел сам. Против судьбы не попрёшь. Я теперь — всем известный писатель и должен оправдывать ожидания. Писать, писать и писать великое, вечное.

— А как вас зовут? — спросила Алиса. Вот бедняга этот знаменитый писатель. Может, научить его ставить защиту? Неудивительно, что так озирается: ждёт, что поклонники налетят, на сувениры разорвут.

— Моя фамилия — Белочкин. — представился человек.

— Не знаю такого, — растерялась Алиса, — Вы, наверное, под псевдонимом пишете?

— Нет, я так и подписываюсь — Белочкин, — совсем не обиделся, а немного воспрял духом тревожный человек. — А вы — слышали про меня?

— Никогда! — ответила Анна-Лиза, которая путала Шекспира с Шекли, а на вопрос о любимом писателе гордо отвечала: «Гюго Дюма», полагая, что это имя и фамилия одного человека.

Белочкин перестал озираться по сторонам.

— А спросите, спросите вот их… Посторонних людей, — он указал на посторонних людей, делавших заказы в кафе, — Просто вы ведь уже и так опрашиваете. У вас опыт…

— Эй! Эй, люди! Посторонние! — весело крикнула Алиса. — Человек, вот вы, который обернулся — знаком вам такой писатель — Белочкин?

Человек, который обернулся, помотал головой. Очередь повторила его жест.

— Детский писатель? — спросила продавщица.

— Взрослый! — храбро ответил уже сам Белочкин.

— Взрослый мне не нужен! У меня дети! — ответила продавщица. — Не отвлекайте от работы.

Тревожный Белочкин сразу перестал быть тревожным. Напротив того — он заулыбался, разрумянился, расцвёл, как майский тюльпан.

— Вы так радуетесь тому, что не знамениты? — удивилась Анна-Лиза. Как часто попадались ей люди, мечтавшие прославиться! И с каким удовольствием она организовывала им момент славы — чаще всего новость в хронике происшествий: «Попал под велосипед гражданин N».

— Заметно, что я радуюсь? — ещё больше обрадовался Белочкин. А вот Анна-Лиза, наоборот, помрачнела. По всему было видно, что у человека только что само собой исполнилось желание. Даже не само собой, а при её участии. Но договор не подписан! Пропало дело!

Желание — вновь стать журналистом, не тащить тяжелое бремя известного писателя, который должен нести людям истину, — перестало тяготить Белочкина. Он поблагодарил Алису, поклонился Анне-Лизе и побежал из здания вокзала на улицу, на ходу набирая тайный номер Миши Ёжика.

— Теперь и я поняла, как выглядит желание! — обрадовалась Алиса. — Давай до конца дня ты мне не будешь подсказывать?

— Не буду, — буркнула Анна-Лиза. Упустить желание! Которое она сама же и раскрутила! Какой позор. Ну что ж, будем считать, что оно было хорошим наглядным примером для её ученицы.

Ермолай Телегин, смелый разоблачитель графа Толстого, тоже был на Ладожском вокзале. Он как раз искал Белочкина. Через его протекцию хотел снова подкатить к редактору «Невских перспектив». «Пообещаю никогда не писать исследовательскую статью о его творчестве. Он, как писатель и живой классик, оценит! И всё для меня сделает в благодарность», — размышлял Ермолай. Но Белочкин был уже далеко — Миша принял его назад с радостью и теперь ждал в редакции в надежде, что лучший автор поможет ему спасти один безнадёжный материал.

Телегин бродил по этажам в поисках Белочкина. От него фонило исполнимым желанием. А ещё пахло каким-то очень неприятным стиральным порошком: было ясно, что его неглаженные брюки и рубашка только утром извлечены из стиральной машинки. Он хотел произвести на Белочкина благоприятное впечатление.

— Вон тот, да? — ещё издали заметила неприкаянного Ермолая Алиса.

— Повезло тебе. Не упускать! — скомандовала Анна-Лиза, и они снова развернули свою опросную лавочку.

— Желание? — спросил Телегин. — Да, есть такое. Смотрите, какой у меня план завоевания мира.

И начал расписывать. Как его разоблачительные статьи — сперва о классиках, потом о современниках, о их тайных, обнаруженных им одним, страстишках, — покоряют читателей. Все читают, передают друг другу зачитанные журналы. «Ты слышал? Ты читал! Вот Телегин-то, а! Голова! Вот это открыл нам всем глаза!» Телегин заливался соловьём. Потом — токовал тетеревом. Он слышал уже только себя.

— Слушай, я не хочу исполнять это желание, — сказала Алиса. — Оно слишком гадкое. Так можно?

— Я тоже не хочу, — призналась Анна-Лиза. — Он ведь и про Гюго Дюма может придумать!

— Давай просто уйдём. Он и не заметит.

— Уйдём — а кто-то его найдёт и исполнит. Лучше мы перегорим его желание!

Существует в арсенале шемоборов и мунгов такой несложный трюк. Действует только на исполнимые безопасные желания. Их можно запускать на полную мощность: пять минут — и желание перегорело. Каждый такой случай надо непременно обсуждать с высшим руководством и, только получив одобрение, приступать к делу. Но это по правилам. Вообще-то руководство совершенно не обязательно тревожить по такому пустяковому вопросу.

— Научу тебя и этому, — сказала Анна-Лиза. Телегин продолжал токовать.

— Да нет, план всё-таки хороший, — помолчав, сказал букинист, — даже слишком хороший, гуманный и продуманный. Для таких обормотов, как вы. Взяли и вмешались не в своё дело, будто своих дел вам было мало.

— Простите нас! — неожиданно вступил Шурик.

— Что-что? — прищурился старик.

— Простите. За то, что мы вмешались, — повторил Шурик. — Мы не хотели причинить вам зла.

— «Мы хотели причинить всем добра!» — передразнил его букинист. — Молодец, хоть один извиниться додумался. Но нет. Не принимается. Вот смотрю я на вас, и такое у меня возникает чувство, будто в прошлой жизни я вас сам придумал. А в этой забыл, как вернуть туда, откуда придумал. Да это бы все проблемы решило!

— Вы придумали нас из головы, — осторожно подсказал Виталик. — Хотите, мы сей же час вернёмся на своё место?

Старик в некотором испуге прикрыл руками голову, будто ожидая, что мунги и шемобор уменьшатся до размера ос и влетят в его черепную коробку, как в гнездо.

— Ладно, оставайтесь тут, — милостиво сказал он. — Вы определённо мне удались. Собственной жизнью живёте. От меня почти не зависите.

— Почти? — удивился Лёва.

— Почти. Потому что я ведь в любой момент могу передумать. Или вспомнить, как убрать вас отсюда, не травмируя мою старую голову.

— Вы же обещали свободному духу! — напомнил Даниил Юрьевич.

— Обещать-то я обещал. Только вы всё равно ходите по тонкому льду. Один неверный шаг — и я позволю себе поверить, что никому и ничего не обещал.

Все стихли. Букинист поднялся с места, вышел из-за прилавка. От него инстинктивно отпрянули. Каждый в этот момент малодушно молил: «Только не меня, пожалуйста!»