Агафонкин и Время Радзинский Олег

– Да уж, – сказал Агафонкин. – Что и говорить. Нуждаемся в сильной руке. В державной длани. Особый у нас путь. Особый взгляд.

Сурков посмотрел в окно на кремлевскую стену с бегущими по ней зубцами в виде ласточкиных хвостов.

– Алексей, – Сурков показал на стену, – обратите внимание, что большинство зубцов имеет бойницы – узкие щелевидные отверстия. Видите?

Агафонкин кивнул.

– Вот, – сказал Сурков, – это и есть наш взгляд из Кремля: смотрим на мир через амбразуры.

– Не узко? – спросил Агафонкин. – Видимость не ограничивает?

– Зато зрение фокусирует, – засмеялся Сурков. – Что касается особого пути… Джон Джэй, один из американских отцов-основателей, как-то сказал про Америку: “Этой страной должны управлять те, кто ею владеет”. Это, Алексей, капитализм. А у нас, в России, знаете как?

– Как?

– У нас наоборот, – пояснил Сурков. – Те, кто управляет страной, должны ею и владеть. Это, понимаете, как называется?

– Бандитизм? – предложил Агафонкин свой вариант государственного устройства России.

– Бог с вами, – улыбнулся Сурков. – Это – суверенная демократия.

Он посмотрел на пустой чайник, потянулся к зеленой кнопке вызова на селекторной коробке, помедлил и передумал. Агафонкин подвинул ему свой нетронутый чайник и ящичек с разными видами заварки.

– Угощайтесь, Владислав Юрьевич, – сказал Агафонкин. – Я не буду.

Сурков поблагодарил, но агафонкинский чай брать не стал. Взглянул на часы, на полированную поверхность стола. “Ждет кого-то, – подумал Агафонкин. – Или чего-то. Зачем им юла?”

– Зачем вам юла? – спросил Агафонкин.

Сурков удивился:

– Как же, Алексей? Представьте, что каждая страна – как видеоигра. Со своей стори-лайн. Понимаете?

– И какая игра Россия? Шутер? – поинтересовался Агафонкин. – Убиваем побольше – набираем очки?

– От нас зависит, – ответил Сурков. – Теперь мы сможем эту стори-лайн переписать.

– Так вы, Владислав Юрьевич, эту стори-лайн и так пишете, – сказал Агафонкин. – Вместе со своим ЧДВ-ВВП.

– Если бы, – покачал головой Сурков. – Мы, Алексей, пока персонажи в чужой стори-лайн. А теперь появилась возможность стать авторами.

Дверь комнаты открылась, и из освещенного коридора вошел Путин.

Он был не один: за ним, вытянув руки, стоял наставник агафонкинского детства, математик и эрудит Платон Тер-Меликян.

Платон Ашотович держал юлу.

* * *

Болезнь почек мучила Поликарпова, изводила и портила жизнь. Он старался пить меньше жидкости – подчас не пил и стакан воды за день и все одно каждый час бегал по малой нужде. Только в случае Поликарпова эта нужда была не малая: за раз из него выходило по литру, а то и больше, темно-желтой, густой, дурно пахнущей мочи.

Поликарпов выучил от врачей, что его болезнь называется полиурия. “Звучит красиво, да только ссаться все время некрасиво, – горевал Поликарпов. – В придачу и хлопотно”.

Полиурия мешала работе: работал бы Поликарпов, скажем, в кабинете, в офисных условиях, где захотел по нужде – вышел, прошелся по теплому коридору в туалет, и нет проблем. Его же служба требовала ненормированного рабочего дня и постоянной смены объектов: то в помещении, а то часами на улице, и все время – каждую секунду – в полной боевой готовности. В полной боевой.

Капитан Поликарпов охранял Президента России. Обеспечивал его безопасность в местах постоянного и временного пребывания и на трассах проезда.

Это называлось задача номер один согласно Положению о Федеральной службе охраны. В Положении перечислялось еще десять задач, но эта была самая важная.

С обеспечением безопасности в местах постоянного пребывания Президента Поликарпов проблем не видел: в этих местах были туалеты. Кроме того, кто-нибудь из коллег всегда мог его подменить. Лучше, конечно, не злоупотреблять, а то пойдут разговоры и отправят на внеочередное медосвидетельствование, которое – с такой-то болезнью – признает его негодным к службе. Поликарпов же службой дорожил.

“Хоть бы болезнь другая, – мучился Поликарпов, – колит там или гастрит”. Многие в службе болели желудком: примут таблетку, перетерпят, но остаются на месте – на посту, а не ищут где б отлить. Дело-то серьезное, государственное – Самого охраняем, а тут только и думаешь, будет на объекте поссать или нет. Одно расстройство.

Вот и сейчас ему было нужно. Их машина двигалась в беспорядочном автопотоке Щелковского шоссе по направлению к Лосиному Острову. Слева и справа не было ни деревца, ни кусточка – лишь бегущая полоса дороги: негде встать.

“Сука Кедров, – злился Поликарпов. Он оглянулся на чучмека в длинном черном грязном халате, сидевшего рядом с лейтенантом Спиридоновым на заднем сиденье. – Ну, почему я должен его везти хер знает куда. Сам-то поехал на Первый пост, выслужиться. Самолично доставить объект задержания”.

Кривоносый Кедров руководил операцией по задержанию Агафонкина и изъятию юлы. Поликарпов понимал, что, доставив обоих лично, Кедров заработает дополнительные очки по службе, лишний раз засветившись перед Самим. Ему же выпало везти чурку, оказавшегося с Агафонкиным. Его вообще никто не ожидал: о нем ничего не говорилось в оперативной разработке.

– Чего с ним делать? – спросил Поликарпов Кедрова, пока Агафонкина сажали в микроавтобус. – Куда его?

– Принимай решение по ситуации, Михалыч, – сказал Кедров ждущему указаний Поликарпову. – Мысли оперативно.

Поликарпов понял, что Кедров не хочет брать на себя ответственность. Оставалось брать ответственность на себя.

Чурка не говорил по-русски, не имел документов и – после быстрой проверки по базе данных – не проходил ни по одному розыскному списку. Он был никто и никто его не искал. Никому не нужный чучмек.

“Будем действовать в соответствии с законом”, – решил Поликарпов. Он набрал номер Федеральной миграционной службы, представился и попросил старшего по дежурству. Коротко объяснил ситуацию – нелегальный мигрант, оказавшийся в зоне выполнения спецоперации, – и получил согласование ФМС.

– Куда его? – спросил водитель.

– В Гольяново, – сказал Поликарпов. – В лагерь мигрантов.

В Гольяново – путь неблизкий. Оттого и мучился сейчас Поликарпов, думая, где б отлить.

Темуджин смотрел на затылок сидящего перед ним круглоглазого демона и гадал, почему вместо Небесного царства бога Тенгри его отправили в Аллараа Дойду – Нижний мир, которым правил злой Эрлик-хан и его прислужники – демоны елчи. Круглоглазые елчи схватили и посадили его в диковинную арбу с окнами – дом на колесах. Арба шумела, рычала ровным, глухим рыком и ехала сама собой. Вокруг было множество таких же странных повозок без лошадей и ослов.

“Хотя, – думал Темуджин, – старый шаман Оюунгэрэл говорил, будто у неба девяносто девять слоев. Может, я и на небе – только на низшем слое – и должен заслужить подняться к Хухэ Мунхэ Тенгер, заработать эту честь”. Он принялся гадать, сколько лет будет длиться его служба, пока не выпадет предстать перед Небесным Отцом и объяснить, почему не выполнил его завет – идти на запад. Мужчины из клана борджигинов не бежали от ответа: они держали ответ.

“Я скажу ему, что сначала хотел идти на восток – в Землю чжуржэней, – думал Темуджин. – Он поймет, когда я ему объясню”.

Через темные окна самодвижущейся арбы проглянуло бледное солнце, и Темуджин решил, что это хороший знак: ведь он собирался идти на восток за своим солнцем – за оранжевым шаром, который странствующие чжуржэньские фокусники прятали в старом ларце.

Он должен был его отыскать.

Поликарпов не мог больше терпеть. Его распирало, давило на низ живота, и он сжимал колени, не давая моче вырваться, политься наружу. Он думал, подходит ли эта ситуация под задачу номер 11 Положения о Федеральной службе охраны. Согласно Положению последней, одиннадцатой, задачей сотрудников ФСО являлось обеспечение собственной безопасности. Поликарпов чувствовал, что заполняющая его моча угрожает его безопасности. И тем самым ослабляет оперативную готовность, что ставит под угрозу выполнение задания. Стало быть, подходит.

– Андрей, тормозни здесь, – сказал он водителю. – Выйти нужно.

– Есть, товарищ капитан, – машинально ответил водитель и тут же, осознав слова Поликарпова, поправился: – Константин Михалыч, здесь встать негде.

– Маяк включи и встанешь, – сжав зубы, приказал Поликарпов.

* * *

Агафонкин любил грибы. Больше всего любил жареные опята с картошкой и чтобы сбоку – на краю тарелки, на ободке – крепкий, с пупырышками, пахнущий чесноком и укропом соленый огурец. У Агафонкина был простой вкус в еде: Митек особо не баловал.

“Зона комфорта, – думал Агафонкин. – Непонятное, необъяснимое – и сразу хочется успокоить себя приятным и знакомым: опят с картошкой поесть”.

Он понимал, что Платон не пропадет, не испарится, не исчезнет, сколько бы грибов он, Агафонкин, не съел, но поделать ничего не мог: тарелка с хрустящей, покрытой коричневой корочкой картошкой и масляно блестящими опятами стояла перед глазами, манила, звала вкуснейшим запахом, сворачивала полость рта голодной слюной. Как дополнительная издевка, картошка с грибами была посыпана мелко порезанным зеленым луком.

– Приветствую, Алексей. – Путин прошел к столу и сел спиной к бегущему за окном краю кремлевской стены. – Чаи, вижу, с Владиславом Юрьевичем распиваете?

– Алексей Дмитриевич отказывается, – покачал головой Сурков. – Не удается, Владимир Владимирович, проявить гостеприимство.

– Что так? – удивился Путин. – Может, печенья? – Он указал на поднос в центре стола. – Это вот финское, без сахара. На ксилите.

– Спасибо, не голоден, – сказал Агафонкин.

– Ну и хорошо, – согласился Путин. – Тогда давайте к делу. – Он повернулся и кивнул на Платона, вошедшего в комнату, но продолжающего стоять у закрытой двери с юлой в руках. – Платона Ашотовича представлять не нужно: вы – старые знакомые.

Агафонкин ничего не ответил. Он смотрел на Платона, Платон смотрел мимо Агафонкина.

– Присаживайтесь, Платон Ашотович, – пригласил Путин. – Разговор у нас долгий, устанете стоять.

Платон кивнул и сел, положив юлу перед собой. Агафонкин заметил, что у него дрожат руки. “Боится, – решил Агафонкин. – Или стыдится. Сейчас узнаем”.

– Владислав Юрьевич, – спросил Путин, – вы уже объяснили суть проблемы?

– Владимир Владимирович, – развел руками Сурков, – успели только затронуть предысторию вопроса. Только подобрались.

– Значит, мы вовремя, – сказал Путин. – Если предысторию обсудили, можем сразу к делу. Правильно, Алексей?

“Вербует, – понял Агафонкин. – По привычке вербует. Стандартный метод: приучить вербуемого говорить “да” – соглашаться, чтобы потом было психологически легче согласиться на сотрудничество”. Он проходил это много раз во время допросов: пространства-времена менялись, приемы оставались.

Агафонкин ничего не сказал. Он продолжал смотреть на Платона, пытаясь прочесть его состояние. “На чем его подловили? – думал Агафонкин. – Запугали? Купили? Принудили?” Он хотел знать, что Платон рассказал о Квартире.

– Речь пойдет о крайне важном деле, – не обращая внимания на молчание Агафонкина, продолжал Путин. – Не просто государственной важности, а, я бы сказал, государственной сверхважности. И в этом деле, Алексей, нам – России – нужна ваша помощь.

Он сделал паузу, ожидая вопросов Агафонкина. Агафонкин молчал: у него не было вопросов.

Сам расскажет.

Путин налил себе норвежской воды “Voss”, отпил. Он смотрел на Агафонкина, сложив губы в чуть заметной улыбке, словно тот был упрямым ребенком, которому приходится объяснять понятные взрослым вещи. В улыбке была не снисходительность, а скорее понимание.

– У нас в стране, Алексей, отчего теперь все беды? – спросил Путин и, не дожидаясь ответа, сказал: – От 90-х. – Он помолчал, дав словам утвердиться, стать фактом, и повторил, разбивая на слоги: – От де-вя-но-стых. Понимаете?

Агафонкин ничего не сказал, да и говорить было нечего. Ясное дело: от 90-х.

– У нас что произошло? – продолжал Путин. – Что произошло в 90-е? СССР потеряли? – Он загнул крепкий большой палец. – Потеряли. Национальное богатство во время приватизации разбазарили? – Указательный палец загнулся вслед за большим, ведя отсчет бедам России. – Разбазарили, – ответил самому себе Путин. – Еще как разбазарили. – Он покачал головой, жалея разбазаренное национальное добро. – Идем дальше: возникновение олигархов, пытающихся диктовать власти свою политику, допустили? Допустили, – загнулся средний палец. – Теперь: мировой престиж потеряли? Потеряли, – согласился с Путиным его безымянный палец, складываясь под грузом потери страной мирового престижа. – Вот, – покачал головой Путин, – и, наконец, образование либеральной оппозиции, действующей по указке зарубежных врагов России, допустили? – Он укоризненно посмотрел на Агафонкина, словно тот был лично ответственен за возникновение либеральной оппозиции. – Допустили, – ответил на поставленный вопрос загнувшийся мизинец. – До-пус-ти-ли.

Путин потряс перед собой сложенные в большой твердый кулак пальцы, грозя 90-м. “Не может быть, – мелькнуло у Агафонкина, – не решится. Да и невозможно это”. Он пытался перехватить взгляд Платона, подтвердить возникшую догадку, но Платон не позволил: смотрел в никуда.

– Вот, – улыбнулся Путин своей хорошей, открытой улыбкой, – и нам с вами, Алексей, предстоит все это исправить.

Агафонкину захотелось финского печенья на ксилите. Он бы сейчас и на сахаре съел.

Агафонкин смотрел на юлу, отражавшуюся в темной лакировке стола. Словно две сросшиеся юлы – сиамские близнецы. Одну можно было потрогать и закрутить, другая же оставалась недоступна – отраженье реального, мираж. Или она тоже могла крутиться – веретено Линий Событий, опоясывавших наши жизни – меридианы судьбы? Агафонкин представил две крутящиеся в разные стороны юлы.

– В чем идея? – спросил Агафонкин.

– Идея? – нагнул голову Путин, словно удивляясь его непонятливости. – Идея, Алексей, простая: отменить 90-е. То есть, – поправился он, – не совсем отменить, а в том виде, как они имели место. Идея, Алексей, исправить ошибки предшествующего руководства. Послужить России. Родине. Вот в чем идея. – Путин помолчал и заговорщически подмигнул Агафонкину: – Тем более что полдела мы с вами уже сделали. Осталось закончить.

– Мы с вами? – поинтересовался Агафонкин, пытаясь унять холодок дрожи внутри. – Не припоминаю, чтобы я соглашался.

– Как же? – развеселился Путин. – Письма-то мои возили, а это что? Это – подготовительная работа, обеспечение оперативной базы. Инструктаж.

Он улыбался Агафонкину, удивляясь, как тот не понимает простых вещей. Агафонкин и сам удивлялся.

Оставалось понять.

Признать.

– С чего начались 90-е? – спросил Путин и сразу ответил: – С августовского путча. Это и был поворотный момент, когда новая власть получила мандат. Когда народ выбрал эту власть. Ну, если и не весь народ, – поправился Путин, – то его активная часть. После путча ельцинская власть могла творить что хотела: и приватизацию, и либерализацию, и… да что угодно, – закончил Путин, рубанув ребром ладони воздух. – Пока люди не поняли, куда все идет и власть не потеряла этот мандат.

Агафонкин слушал, гадая, зачем он им нужен: у них была юла. И Платон, знавший, что такое юла.

– И что, – вслух сказал Агафонкин, – вы хотите помочь ГКЧП? Встать на их сторону?

– Помочь ГКЧП? – Путин покачал головой, не веря в бестолковость Агафонкина. – Что вы! Нет, конечно: гэкачеписты – отработанный материал. Они, конечно, искренне пытались остановить развал страны, но на этом этапе народ их не поддержит. Наоборот. – Путин доверительно наклонился к Агафонкину. – Мы, Алексей, хотим помочь победить путч. Защитить, так сказать, завоевания демократической революции. – Он засмеялся, приглашая Суркова посмеяться вместе с ним. Тот улыбнулся, внимательно следя за Агафонкиным серьезными красивыми темными глазами.

– Путч же и так победили, – сказал Агафонкин. – Без вашей помощи.

– Именно, именно, Алексей, – обрадовался Путин, – наконец-то дошло – именно: без нашей помощи. – Он снова подмигнул Агафонкину: – А нужно, чтоб с нашей. Чтобы именно наша команда защитила страну от путчистов. Понимаете?

Агафонкин начинал понимать.

– Смотрите, – продолжал Путин. – Я в этих письмах самого себя – тогдашнего – проинструктировал и других подготовил: всех своих ребят собрал к 91-му – Ротенбергов, Тимченко, Сечина, Якунина. Ковальчука. То есть они и так со мной были, – поправился Путин. – Они по жизни со мной, но теперь я поставил конкретную задачу: стратегия команды во время августовского путча. Все на местах, ждут – в том времени. И сам я, вместо того чтобы кабинет Собчака охранять, – рассмеялся Владимир Владимирович, вспоминая охрану им кабинета питерского мэра, – буду в этот раз со своими в Москве – поближе к центру. Будем охранять Президента. Бориса Николаевича.

– И? – спросил Агафонкин.

– Что “и”? – удивился Путин. – Переломный момент в жизни страны: суматоха, хаос. Запросто можно выплыть наверх. Взять власть.

– А как же Ельцин? – не понял Агафонкин. – Он же Президент.

– Ну, Ельцин, – сжал губы Путин. – Ельцин. Время-то какое было, Алексей? Опасное было время: всякое могло случиться. Тем более, – добавил он, вздохнув, – тем более Борис Николаевич был человек неосторожный: любил рисковать, на танк полезть. И это, заметьте, во время вооруженного конфликта. Лез на рожон. Так ведь, Владислав Юрьевич? – спросил он молчавшего Суркова.

Тот кивнул, соглашаясь: так и было. Опасно во время путча лазить на танки.

– В общем, Алексей, думаю, идея ясна: Борис Николаевич – национальный герой, первый Президент России, трагически погибший от рук контрреволюции. Да так и лучше, сами подумайте: останется человек в народной памяти незапятнанным, почитаемым, как… Ленин. Именно, – обрадовался Путин, – как Ленин. Символ революции. Вовремя уйти – большое дело.

“Сурков придумал, – решил Агафонкин. – Бог-Отец умер, завещав мандат Богу-Сыну. Вот он – Институт культуры, режиссура массовых театрализованных представлений. Не зря учились, Владислав Юрьевич. Не зря”.

– Но группа беззаветных защитников молодой демократии сумела подавить путч, защитить завоевания революции, пронести знамя через огонь и так далее, – продолжал Путин. – А в награду за подвиг – возьмем власть на десять лет раньше. Вы не думайте. – Он отрицательно покачал головой. – Это не мне нужно: у меня и так все в порядке. А вот миллионам россиян, миллионам советских граждан в этом случае не придется страдать от развала, раскола и разрухи 90-х. Не для себя стараюсь.

Он помолчал, потер ладони и добавил:

– Не допустим грабительской приватизации стратегических отраслей. Не позволим возникновения олигархов. Предотвратим распад великой страны – сохраним Союз. Родина-то, Алексей, она у нас одна.

Агафонкин кивнул, соглашаясь.

– Владимир Владимирович, вам, вероятно, объяснили, – Агафонкин указал на Платона, – что юла может менять Линии Событий. Но даже если вы создадите новую Линию Событий, то на этой, нынешней, в которой мы с вами сейчас беседуем, это никак не отразится: просто будет еще один вариант отдельного События. Без продолжения. – Он нагнулся вперед, стараясь донести до Путина смысл сказанного. – А главное, вы, теперешний, даже не узнаете, получилось у вас создать новую Линию или нет. – Агафонкин улыбнулся. – Если, конечно, я вам об этом не расскажу.

– Тогда и волноваться не о чем, Алексей, – весело сказал Путин, – тогда никто ничем не рискует, правильно?

– Правильно, – согласился Агафонкин; почему-то он не был так уж уверен.

– Значит, по рукам? – кивнул Путин. – Вы с нами?

– Не понимаю, для чего я вам нужен? – спросил Агафонкин. – Вот она юла – закручивайте. Отменяйте 90-е.

– Если бы было так просто, – вздохнул Путин. – Юлу должны закрутить вы.

* * *

Саша снова болел: щеки покрылись мелкой сыпью, язык красными зернышками – скарлатина. Он дышал с хрипами, пытаясь заглотить воздух, которого не хватало легким. Катя смазывала детским вазелином шелушащиеся ладони и уши ребенка, поила сладким чаем, а он лежал на раскладушке, порой заходясь в конвульсии кашля, словно хотел вывернуть горло наизнанку.

Хуже всего было по ночам: Сашин кашель будил ближних соседей по коммунальной квартире, где они снимали комнату. Старая толстая, вечно замотанная грязным платком Петровна, жившая с больной дочкой в комнате слева, ругалась, что малой не дает спать и тревожит дочку, которая, проснувшись, начинала истошно кричать, жалея свои сны.

Возможно, в этих снах она была здорова: могла и говорить, и ходить. Оттого и горевала, что разбудили.

Справа жил Гоша Бура – вор, освобожденный в амнистию по случаю сталинской смерти. Гоша не ругался: он вообще много не говорил, но каждый раз, встретив Катю в коридоре или подождав за дверью общего туалета, молча хватал ее пониже спины, а иногда лез и спереди. Так же молча Катя толкала его в грудь, но понимала, что долго не продержится: Гоша смотрел на нее бусиничными, глубоко спрятанными глазами и слизывал выступавшую в потрескавшихся уголках рта слюну. “Чего ломаешься, цыца, – незло спрашивал Гоша, – все равно дашь. Ты ж шалавая – по глазам вижу”.

После гибели мужа Кате велели освободить служебную квартиру, и она ушла, оставив прежнюю завидную жизнь. Тетя Вера умерла, и в доме в поселке художников Сокол, где Катя выросла, поселились чужие люди: некуда было идти. Профком театра написал ходатайство о комнате, ее очередь шла, тянулась и никак не наступала. Главный режиссер Театра оперетты Канделаки звонил важным людям, просил войти в положение одинокой беременной вдовы, важные люди обещали, в положение входили, но комнату не выделяли. Канделаки не сдавался и продолжал подписывать письма от театра, уходившие по инстанциям – в никуда. И он, и его жена Шмыга жалели Катю. После случившегося с ней горя ее в театре стали больше любить.

Первый год Катя жила на оставленные мужем деньги и продаже вещей, что скопила за время замужества. Вещи Катя продавала подругам по театру и их знакомым, выходило неплохо. Она хорошо и много ела – за двоих, как и полагалось женщине, ожидавшей ребенка. Вещи, однако, кончились, с ними кончились и деньги. Комнаты, что она снимала, становились все хуже – меньше, грязнее, дальше от центра, и Саша, словно заражаясь наполнявшим их воздухом несчастья, болел все больше.

Саше – названному в честь мужа – шел пятый год. Он рос красивым, но болезненным ребенком – с частыми простудами, заставлявшими ее брать больничный и пропускать репетиции. Постепенно ей стали давать меньше ролей, перевели во второй состав, и жизнь – веселая, искрящаяся, жизнь – постоянное приключение, жизнь – поиск любви, зависть подруг, прежняя Катина жизнь превратилась в сидение с нездоровым молчаливым ребенком, чьи зеленые глаза будили память о других зеленых глазах, что она старалась забыть, оттого что ничего, кроме боли, они ей не принесли.

Иногда она думала плюнуть на все и отпереть дверь ночью, ответив на дробный стук Гоши Буры – пус-ти пус-ти пус-ти. В одну из таких ночей Катя решила вести дневник.

Она купила тетрадь и, подумав, как начать, написала на первой странице:

“23 октября 56-го я познакомилась с Алешей, после репетиции, перед вечерним спектаклем. Пушкинская площадь. Так началось мое горе”.

Катя посмотрела на запись и принялась плакать: она долго не позволяла себе думать о нем, называть его имя. Назвала, записала и поняла, что любит. И будет любить.

Она знала, что никогда не расскажет сыну про Алешу: его отцом останется Александр Михайлович, застрелившийся у себя в кабинете от того, что она полюбила другого. Для сына существовала другая история: папа-герой погиб, выполняя важное задание Родины. Мальчику нужно было кем-то гордиться: не ею же.

Катя плакала тихо, давя слезы, чтобы не разбудить метавшегося в жару сына: он заснул посреди ночи, накашлявшись до мокротной хрипоты.

До утра оставалось совсем немного.

* * *

У Агафонкина не было настоящих друзей в пространстве-времени, где он рос. Ребенком его не отпускали во двор одного – чтобы не сболтнул лишнего, и он рос в Квартире с ее обитателями – Митьком и Матвеем Никаноровичем.

Эти двое друзьями не были; были скорее родителями. С Мансуром Агафонкин не дружил никогда: тот был или пьян, или с похмелья. Так что если у Агафонкина и был кто-то, хоть немного, хоть в чем-то похожий на друга, так это Платон Ашотович Тер-Меликян.

“Оттого еще больнее”, – думал Агафонкин, слушая Президента Российской Федерации Владимира Путина.

– Почему я должен закручивать юлу? – спросил Агафонкин. – Вы хотите поменять историю, отменить определенную Линию Событий, повлиять на жизни миллионов людей – вы и закручивайте. Берите на себя ответственность. Вот, – он кивнул на Платона, – у вас здесь сидит приглашенный специалист, доктор математических наук, между прочим. Пусть закручивает.

– Алексей, Алексей, – Путин выставил раскрытые ладони, словно хотел заверить Агафонкина, что ничего от него не прячет, – зря вы на Платона Ашотовича обижаетесь: он – наш давний… знакомый, еще в советские времена помогший, между прочим, – Путин одобрительно взглянул на Платона, – помогший органам обезвредить антигосударственную группировку, действовавшую в Московском университете. А мы, Алексей, своих не оставляем… не оставляем вниманием. Так что поддерживали связь… на всякий случай.

– А тут – Квартира ваша. Когда Платон Ашотович рассказал курировавшему его в то время товарищу, мы, конечно, не поняли, не осознали весь потенциал – врать не буду. – Путин вздохнул, сокрушаясь об утерянных возможностях. – Сотрудники, ответственные за контакт, оказались, прямо скажем, без воображения. Информация, однако, осталась в… – Он замялся, опасаясь сказать лишнее, – сработала выучка. – Есть, Алексей, такое понятие в оперативной деятельности: “латентная разработка”. То есть наблюдаем и ждем, пока станет ясно, что с этим делать. Как использовать. Вот вы, Алексей, и были в латентной разработке. Пока не пришло время вас активизировать. Понятно?

– В общих чертах, – кивнул Агафонкин. – То есть понятно, например, что человек, которому я доверял с детства, оказался подлец и стукач. – Он постарался поймать взгляд Платона, чтобы прочесть в нем, отозвались ли его слова болью, но не смог: Платон смотрел на юлу.

– Алексей, Алексей, – расстроенно закивал головой Путин, – позвольте заверить, что Платон Ашотович хорошо к вам относится и всегда говорит о вас – и не только о вас – с уважением. Просто он – человек, которому близки интересы государства, небезразлична его судьба. И оттого он с нами. Так ведь, Платон Ашотович? – спросил Путин.

Платон кивнул, продолжая смотреть на юлу.

– Вот, – закончил Путин, – теперь, Алексей, понимаете.

– Понимаю, – признался Агафонкин, – но только в первой части – про подлеца и стукача, как я и сказал. А вот почему я должен закручивать для вас юлу – не дошло, извините. Я и так для вас письма возил, нянчился с вами маленьким. А вы, между прочим, Владимир Владимирович, в детстве были, прямо скажем, не ахти.

Путин засмеялся, вспоминая, каким был в детстве.

– Да и детство, Алексей, было не ахти, – согласился Путин. – Разруха после войны, не отстроились еще, жили тесно, бедно. – Он помолчал, думая про те времена. Улыбнулся. – Вы, впрочем, там бывали: нечего вам рассказывать. А по поводу юлы, – сказал Путин, – почему вы должны это сделать, это лучше к Платону Ашотовичу. – Он доверительно наклонился через стол к Агафонкину: – Там столько мудреного, что я, признаюсь, сам мало понимаю. – Он обернулся к Платону: – Прошу вас, Платон Ашотович, объясните нашему гостю, почему только он может закрутить эту юлу. Так ведь?

Платон налил воды, отпил, прокашлялся, прочищая горло, и, продолжая глядеть на юлу, не поднимая глаз, начал говорить:

– Не совсем: закрутить юлу может любой. Но чтобы достичь желаемого результата, это должен сделать Алексей. Юла… – Платон замялся, подыскивая слова. – Мы, по правде, не знаем, как работает юла, как она устроена и откуда взялась, но знаем, что она делает: юла способна взять закрутившего ее человека в одну из его Линий Событий – вариант жизни. Что, кстати, – заметил Платон, – подтверждает Частную теорию относительности, описывающую пространство-время в виде псевдориманового многообразия с одним отрицательным собственным значением метрического тензора.

Путин заговорщически сделал Агафонкину большие глаза – все полез в науку – и начал что-то чертить на листке бумаги. Сурков внимательно слушал объяснение Платона: хотел понять.

– Юла, – продолжал Платон, – делает реальным использование многомерного времени, показывая оператору – закрутившему ее человеку – разные временные измерения, где он функционирует. Проблема, как я ее понимаю из практики Мансура, начинается, когда оператор хочет перенестись в один из этих вариантов, сделав его доминантным, или, – Платон оторвал взгляд от юлы, но удержался, не посмотрел на Агафонкина, – или хочет создать свою Линию Событий, свой вариант времени – еще одно ее измерение.

– Вот, – прервал его Путин, не отрываясь от своего занятия, – это, Алексей, важный момент. – Он поднял голову: – Платон Ашотович, объясните, пожалуйста, Алексею, почему создать свой вариант действительности – проблема.

– Теоретически это возможно, – пояснил Платон. – Но практически возможно только в том случае, если время меньше единицы.

Платон посмотрел на Путина, рисовавшего нечто псевдогеометрическое, тоже взял лист бумаги и крупно написал на нем:

T < 1

Показал лист присутствующим.

– При этом условии можно путешествовать не только вдоль линейной оси времени, но и между разными временными измерениями. Однако, – поспешил заметить Платон, – с точки зрения антропного принципа это невозможно, поскольку, если T, время, меньше единицы, – он указал на листок, – то протоны и электроны будут неустойчивы и начнут распадаться на более массивные частицы. Что, в свою очередь, означает, что организмы, функционирующие по известным нам физическим законам, не могут существовать в мире многомерного времени.

– Вот, – поднял голову от бумаги Путин, – поглядеть можно, а потрогать никак. Простому человеку там не выжить.

– Совершенно верно, – кивнул в сторону Президента Платон. – Утверждение верное для всех известных нам случаев физической реальности, кроме одного – Алешиного. Кроме случая, когда оператор является Неинерциальным Наблюдателем.

Агафонкин знал это объяснение: сам много лет назад в ресторане “Якорь” рассказывал Платону, что отрицательное время, позволяющее путешествовать вдоль оси Линии Событий, возможно при отрицательной массе Наблюдателя. Он вспомнил, как писал формулы на салфетке и как внимательно на них смотрел Платон. “Интересно, – подумал Агафонкин, – я тогда ему объяснял формулу отрицательного времени, которую от него же потом – что такое потом? – и выучил. Где курица, где яйцо?”

Путин смотрел на Агафонкина с уважением. Он ценил людей с особыми способностями.

– Алеша может менять свой гравитационный потенциал… непонятно как, – заметил Платон. – Хочу подчеркнуть, и говорил об этом неоднократно, – он обратился к Путину, – что механизм изменения им, в остальном, скажем, нормальным человеком гравитационного потенциала неизвестен. Что создает определенную опасность и вносит в наш… э-э… эксперимент фактор непредсказуемости. Говорил и скажу еще раз: слишком много неизвестных вводных.

– Не переживайте, Платон Ашотович, – заверил Путин. – Я вам тоже говорил и скажу еще раз: на вас никто не возлагает ответственности. Ответственность я беру на себя.

“Как и положено Президенту”, – подумал Агафонкин.

– Это все мне и так известно, – сказал он вслух. – Но я пока не понял, почему я должен закрутить юлу.

– Объясните нашему другу, – попросил Путин. – Доходчиво.

Платон Ашотович снова отпил воды. Помолчал, повертев листок в воздухе. Затем решился и взглянул на Агафонкина.

Тот не ожидал и оттого не смог сделать свой взгляд убийственно-презрительным. Обычный получился у Агафонкина взгляд. Человеческий.

Платон потер крылья носа, посмотрел в окно на желтеющий вдали кусочек фасада Потешного дворца. Агафонкин тоже посмотрел, но с его места бывшие палаты вора и мздоимца, царского тестя боярина Ильи Милославского, доведшего москвичей до Медного бунта, были плохо видны.

– Чтобы юла создала новую Линию Событий, нужен ускоритель, – сказал Платон. – Как синхротрон.

Он взглянул на Путина и Суркова и пояснил:

– Синхротрон – резонансный циклический ускоритель. Позволяет сохранить постоянный радиус орбиты пучка разгоняемых частиц, в то время как магнитное поле, определяющее этот радиус, возрастает.

Путин развел руками и кивнул Агафонкину – говорил вам мудрено

Сурков что-то пометил на лежавшем перед ним листке.

– Как синхрофазотрон? – спросил Сурков.

– Не совсем: у синхротрона в отличие от синхрофазотрона остается постоянной частота ускоряющего электрического поля. Именно это – теоретически по крайней мере, – поспешил добавить Платон, – может позволить не только создать, но и сохранить новую Линию Событий. То есть юла ее создает, а Неинерциальный Наблюдатель – с его уникальной способностью менять собственную массу на отрицательную – способен эту Линию сохранить. Алеша, судя по всему, может выполнить функцию синхротрона, закрутив юлу, разогнав новую Линию Событий.

Агафонкин вспоминал уроки Платона, обдумывая обоснование высказанной тем мысли. Если он, Агафонкин, при взятии Тропы действительно меняет свою массу на пучок ультрарелятивистских частиц, для которых период обращения определяется только длиной орбиты, то коль скоро эта длина не меняется, нет необходимости изменять частоту электрического поля. Стало быть, новая Линия Событий могла сохраниться – стать постоянной, а не распасться, исчезнуть, как случалось с Мирами Мансура.

Новая Линия Событий переставала быть зыбкой, временной интервенцией. Она становилась полноправным, постоянным вариантом реальности. Юла могла показать, предложить, но чтобы сохранить новую версию реальности, был нужен он – Агафонкин.

А что? Могло и получиться – сотворить новый мир. Будем как боги.

– Вот, Алексей, – радостно сказал Путин, – без вас – никак. Потому вы и должны закрутить юлу. Решайтесь.

– Зачем мне это? – спросил Агафонкин.

Путин перестал улыбаться. Посмотрел Агафонкину в глаза.

– Во-первых, интересно: меняете историю. Я это ощущение по себе знаю: принимаешь решение, влияющее на судьбы миллионов людей, и думаешь: ведь действительно правда ваша – был шпана дворовая, по краю прошел – мог и в колонию загреметь, а сейчас – вот что делаю. – Он помолчал. – Если б не Рахлин – тренер мой, если б не самбо с дзюдо – не знаю, чтоб со мной и случилось. А теперь – Президент России, – заметил Путин. Он улыбнулся: – И это во-первых.

– А во-вторых? – спросил Агафонкин.

– А во-вторых, – сказал Путин, – вы, Алексей, должны о семье подумать: мы им, конечно, в Огареве условия создали, но без вас-то им плохо. Скучают. А мы, пока не уговорим, вас отпустить не можем: вы здесь нужны. Сколько продлится – от вас зависит. Мы с Владиславом Юрьевичем – люди терпеливые и спешить нам некуда: нам и на этой – как вы называете? – Линии Событий неплохо. Можем и подождать, пока вы не согласитесь. А семье без вас худо: дядя ваш там один, братик маленький без вас растет. Скучает, должно быть.

“Платон им не рассказал про Матвея, – понял Агафонкин. – Только про меня и юлу. Интересно”.

Он понимал, что его не отпустят, пока не согласится. Если же сможет убежать, не отпустят Матвея с Митьком.

Он также понимал, что не отпустят его и потом: если получится, перед Путиным открывалась возможность менять События, создавать новые Линии, творить собственный мир – невиданная для человека власть.

Абсолютная.

“Власть коррумпирует, – вспомнил Агафонкин. – Абсолютная власть коррумпирует абсолютно”.

– Что нужно для консервации новой Линии Событий? – спросил Агафонкин. – Я знаю, как взять Тропу. А как создать новую Линию Событий? Просто закрутить юлу?

Он не обращался к Платону напрямую, но было ясно, что обращался к нему.

Платон нашел его взгляд и ответил не сразу. Они смотрели друг на друга, и Агафонкин почувствовал, что Платон что-то ему говорит. Только что?

– Алеша, – Платон взял в руки юлу, – чтобы создать и удержать новую Линию Событий и сделать ее доминантной, ты должен сформировать Намерение. Твое Намерение послужит аналогом постоянного радиуса орбиты разгоняемых юлой частиц новой Линии Событий: оно окружит эту новую Линию как кольцо. И определит События на этой Линии. Понял?

Агафонкин кивнул: понял.

Платон протянул ему юлу.

Юла не имела температуры: не была ни холодной, ни теплой, словно не взаимодействовала с окружающей средой. Вещь в себе и для себя.

– Отлично, – сказал Путин. – Вы, Алексей, приняли правильное решение. Давайте, формируйте Намерение.

Агафонкин кивнул и поставил юлу на острый кончик, придерживая сверху, чтоб не упала.

Он сформировал Намерение.

* * *

Лучшее место для кордона было на соединении Ильинки с Ветошным переулком: с одной стороны узкий Ветошный легко запирался бронетранспортерами, с другой лежал пустырь, оставшийся на месте гостиницы “Россия”. Сюда, на пустырь, очищенный от строительного мусора, в срочном порядке перебрасывали роты московского ОМОНа. Их предполагалось укрыть за высоким забором, чтобы обеспечить фактор внезапности при атаке.

Строительный самоходный кран продолжал двигаться по горящей Ильинке в сторону Красной площади, сметая на пути заслоны полицейских машин и – через неровные интервалы – ударяя в стены домов огромным металлическим шаром, предназначенным для слома зданий: управлявшие краном употребляли шар по назначению.

Операция по нейтрализации крана и восстановлению правопорядка была поручена оперативному полку полиции Главного управления МВД России по городу Москве. ОПП командовал полковник Томашев, которому доложили, что строительный кран модели “Юргинец” КС-5871 на собственном ходу движется по направлению к Кремлю, не подчиняясь приказам остановиться, не вступая в переговоры и нанося попавшемуся на его пути имуществу значительный урон. Кроме того, имелись значительные жертвы с фатальным исходом среди бойцов и гражданского населения.

Томашев принял решение остановить кран на Ильинке, не дав ему выйти к сердцу России – Красной площади. Деться с Ильинки “Юргинцу” было некуда: сзади напирали бронетранспортеры, державшиеся, впрочем, в некотором отдалении, поскольку два из них уже были покорежены прицельными ударами шара. Оттого и стягивались силы ОМОНа к громадному пустырю – дырке в центре столицы: предстоял бой.

“Если не остановим, вызову армию, – думал Томашев. – Пусть МВО разбирается”. По регламенту при подходе крана к Красной площади он должен был доложить генералу армии Мурову – начальнику Федеральной службы охраны, отвечавшей за охрану Кремля и высших гослиц. Томашев надеялся, что до этого не дойдет.

Его беспокоили результаты видеонаблюдения: на кадрах, снятых с полицейских машин и бронетранспортеров, были отчетливо видны люди в кабине. Один – по виду выходец из Средней Азии – управлял краном, другой же, европейской внешности, в сером пальто и кепке, сидел рядом, не обращая внимания на происходившее, словно ничего особенного и не происходило.

Ни тот ни другой не вступали в переговоры с полицией. Они изредка говорили друг с другом, но микрофоны направленного прослушивания не могли подобрать звук их речи внутри кабины. Один из слухачей утверждал, правда, будто там, внутри, играет протяжная заунывная восточная музыка.

Джихадисты? Утверждать точно пока нельзя: недостаточно оперативных данных.

Люди в кабине, однако, еще полбеды: Томашева больше тревожили странные, необъяснимые вещи относительно самого крана. После первых жертв в районе пересечения Ильинки с Ипатьевским переулком было принято решение уничтожить нарушителей, и капитан Кирисенко, руководивший атакой на месте, приказал выпустить по крану противотанковую управляемую ракету (ПТУР) М-47 – с плеча. Ракета, легко пробивавшая броню, ударила прямым попаданием в застекленную кабину, но не разорвала ее на кварцевую жаркую массу, перемешанную с кусками сидевших внутри людей, а расплющилась и стекла по гладкой поверхности кабины, как брошенное о стену яйцо. В отличие, правда, от яйца не оставив даже следа подтека.

Все последующие ракеты, попав в кабину, вели себя так же: при контакте становились жидкими и стекали по прозрачной кабине на дорогу, где, подымившись, исчезали, испарялись, словно табачный дым.