Тринадцатая редакция. Модель событий Лукас Ольга

— Не можно, — строго ответила Вероника. — Мне надо, чтобы этот котёнок написал у меня под дверью?

— Что вы. Это очень деликатный котёнок. Хотя с виду и не скажешь, — покачал головой Виталик и приступил к еде.

Вероника присела напротив и поймала себя на том, что ей очень хочется погладить этого деликатного котёнка по взъерошенным волосам, только чтобы не отвлечь его от еды. Сейчас, когда он молчит и занят важным делом, его можно как следует рассмотреть.

Впрочем, молчание длилось недолго.

— Как же с вами хорошо, Вероника. Вы меня кормите сейчас — и ничего не требуете взамен!

— Интересно, а что я должна потребовать? Всё съеденное вернуть обратно? — удивилась та.

— Это было бы смешно.

— Но выглядело бы отвратительно.

— Точно. Мне, знаете, так удивительно везло всю жизнь, что женщины от меня постоянно чего-то требовали. Сначала бабушка требовала быть нормальным ребёнком и не позорить её перед соседями. Потом мама требовала, чтобы я нашёл себе нормальную профессию, вместо того чтобы ковыряться в компьютерах.

— Чем же это не профессия?

— Сам не знаю. Потом... Потом разные девушки начали требовать у меня отчёт: где был, почему не позвонил, почему не отвечаешь в аське, я три часа ждала, когда же ты обратишь на меня внимание, почему ты игнорируешь мой романтический статус ВКонтакте, ведь я писала его для тебя, чей номер высветился у тебя на мобильном, с кем тебя вчера видели на Фонтанке, кто эта Наташа, которая всё время подходит к телефону у вас на работе и так далее.

— Неужели у них мало своих забот? — удивилась Вероника. — Ну, теперь я спокойна за своего бывшего кавалера — он непременно найдёт себе более внимательную и заботливую подругу.

— Более заботливую, чем вы? Немыслимо! — Виталик перешёл на откровенный подхалимаж, но его собеседница этого даже не заметила. Она прикидывала — стоит ли дальше продолжать этот разговор или она и так уже слишком много сказала?

— У меня есть одно правило, — наконец решилась развить тему Вероника, — я готовлю достаточно хорошо и разнообразно и могу накормить любого. И прошу взамен только одного — не есть мой мозг! В противном случае я становлюсь неприятной. Говорю обидные вещи, о чём потом жалею, выставляю человека за дверь, о чём потом совсем не жалею, ну и так далее.

— Очень вкусная еда, — тут же ввернул Виталик, — а сырой человеческий мозг — фу, гадость! А вы обычно выставляете навсегда? Или есть шанс вернуться?

— Вернуться? Вернуться всегда можно. Я отходчивая. Если, конечно, речь идёт не о совсем запредельных гнусностях. Только прежде никому ещё гордость не позволяла вернуться.

«Мне позволит, — с облегчением подумал Виталик, — потому что, если я провалю это задание, моя гордость раздавит меня и уничтожит!»

— Вы никогда не хотели стать священником? — неожиданно поинтересовалась Вероника. — Вам необыкновенно легко исповедоваться. Подругам бы я ни за что такого не сказала, не говоря уже о мужчинах, а вам так и тянет выболтать всё, что у меня на уме, без всяких угрызений совести.

«Благодарю вас, добрая госпожа, — мысленно раскланялся Виталик. — В священники мне, значит, пора. Потому что я не мужчина. Но не подруга — и на том спасибо».

— Знаете, мне неловко об этом говорить, но я вынужден открыть вам глаза на одну существенную деталь, — собравшись с духом, сказал Виталик (Да! И пусть после этого выгоняет, но терпеть такое нет никаких сил!). — Как это ни прискорбно, но я всё-таки, скажем так, мужчина. Вот. Теперь вы это знаете, и моя совесть чиста.

— Я вижу. Открывать мне глаза на детали вашей анатомии нет необходимости. Давайте лучше говорить о... Ну, скажем, о ситуации на мировых фондовых рынках. Вы обратили внимание, что...

Виталик смотрел на неё и не мог произнести ни слова: все мысли закончились, как будто пересекли некую невидимую черту, без предупреждения обращающую в ничто всё, что с ней соприкасается. Даже информацию о фондовых рынках.

— Эй, вы засыпаете? — Вероника озабоченно помахала рукой у него перед лицом, потом подпихнула поближе заварочный чайник.

— Я любуюсь, — честно ответил Виталик.

— Чем именно?

— Собеседником.

«И вот теперь меня выгонят!» — гордясь своим безрассудным поступком, подумал Техник.

Вероника удивлённо огляделась по сторонам в поисках третьего собеседника, потом самодовольно усмехнулась:

— Надо же, а по вашей манере одеваться ни за что не скажешь, что у вас такой хороший вкус. Впрочем, вы же художник.

И это вместо того, чтобы выгнать!

— Вы — волшебница, фея, богиня и бог!

— Льстец, — отмахнулась Вероника. — Льстец и подхалим! Необязательно выдумывать эти громоздкие эпитеты, мне просто нравится вас кормить. Ну в самом деле.

— Подхалим — да, — не стал отпираться Виталик, — но никак не льстец! Зачем выдумывать какие-то комплименты, напрягать мозги, лишнюю враку потом запоминать, если каждый человек всегда обладает парой-тройкой качеств, достойных всяческих похвал? Надо их только подцепить и продемонстрировать хозяину в самом выгодном свете.

— Я и так прекрасно осведомлена о всех своих достоинствах. Какой в этом смысл? — пожала плечами Вероника.

— Величайший! Если какой-нибудь, скажем, человек — ну вот вы, к примеру, — будет знать, какие его качества нравятся лично мне, он их при мне будет нарочно демонстрировать, чтобы я снова сказал что-нибудь хвалебное. И в итоге нам обоим будет хорошо. Он — похвалы от меня выслушивает, я — его прекрасными свойствами наслаждаюсь.

— А если человек не слишком заинтересован в похвалах?

— Тогда он просто глубже закопает в землю свои бесценные таланты, а я по любому в накладе не останусь.

— То есть всё делается исключительно из корыстных побуждений?

— Конечно! Я — ужас до чего корыстный и эгоистичный тип!

— Тебе так нравится казаться хуже, чем ты есть? — Вероника неожиданно перешла на «ты».

— Нет. Мне как раз нравится казаться лучше, чем я есть. Но для этого надо бездарно сыграть в плохого парня — чтобы всем стало понятно, какой я на самом деле замечательный.

— Ты и вправду замечательный. Во всяком случае, не такой плохой, как тебе кажется.

— Так «замечательный» — или «не такой плохой»? Нужно определиться в терминах!

— Ты такой замечательный, когда не паясничаешь. И даже когда паясничаешь — не такой уж и плохой, — улыбнулась Вероника.

— Вот уж кого не упрекнёшь в подхалимаже — так это тебя.

— Это ты увидел во мне ещё одно бесценное качество? Ну что ж, обещаю демонстрировать его в твоём присутствии как можно чаще.

— Благодарю, прекрасная и щедрая госпожа. Может быть, я тогда посуду помою? В качестве ответной любезности?

— Э, нет. Мыть посуду в моём доме позволяется только очень избранным.

— Ну извини.

— Но ты вполне можешь вынести на помойку мусор... — Вероника взглянула на часы, — минут этак через пятнадцать.

Виталик два квартала шлёпал по лужам с пакетом, полным мусора, пока не вспомнил, что его надо бы выбросить. «И завтра к ней пойду, — подумал он, швыряя свою ношу в мусорный бак, — если понадобится, буду выносить мусор, мыть машину, ходить за хлебом в магазин. Сделаю всё, что ей будет нужно. Хотя у неё и без меня всё есть. А то, чего нет, она с лёгкостью приготовит. А у меня есть только любовь. Сырая любовь, её не нужно готовить, и она, как нефть, брызжет во все стороны. Наливай и пей. Только она такое не пьёт».

Сёстры Гусевы возвращались с охоты ни с чем. Весь день они искали Мишу и Колю, ну или хотя бы Студента. Город смеялся над ними, изгибался, путал и манил, выводил на ложный след. Все трое были здесь. Вроде бы живые — но какие-то подпорченные. Три живых шемобора, из которых два изгнанника, плюс два шемобора второй ступени, их обычным Бойцам не учуять, — не многовато ли будет? Неужели опять начинается звездопад желаний, вроде того, что был этой зимой? Впрочем, нет, не начинается. Иначе бы Разведчики целыми днями бегали по городу, собирая носителей, а они всё больше сидят по местам.

Вот и Лёва, несмотря на позднее вечернее время, торчал на втором этаже Тринадцатой редакции и вяло бил кулаком в стену коридора, будто выполнял какое-то нудное спортивное упражнение.

— Ты тут чего забыл? — спросила у него Галина.

— Я злюсь. Что, не видно? — грубо ответил тот.

— Не видно. Кто так злится? — поддела его Марина.

— Я так злюсь! — выкрикнул Лёва

— Ну-ну. Это уже больше похоже на правду. Продолжаем концерт, — поаплодировала Марина.

— Чего надо? Меня достали все — это ясно? — рыкнул Лёва.

— Ещё злись. Сильнее, — наступала Галина.

— Валите уже отсюда, я правда за себя не отвечаю! — сорвался на крик Разведчик.

— Не верю. Настоящей злости слова не нужны, — покачала головой Галина и прислонилась спиной к стене.

— Покажи нам, как ты злишься, — приказала Марина. — Не надо за себя отвечать, если что — мы сами ответим.

Лёва расправил плечи, подпрыгнул на месте, сжал кулаки. И замер. Только что его переполняла ярость — ну в самом же деле переполняла! Хотелось рас-ко-лошматить тут всё, раз-нес-ти в крошку. Орать хотелось. Кататься по земле. Ввязаться в крупные неприятности, и наплевать, что потом будет. Драться, хрипеть, сдохнуть тут, принеся в жертву своей злости всё, что только у него есть. И вдруг — когда шлюзы открылись, когда уже стало можно не сдерживать себя и за себя не отвечать, слиться с яростью в одно прекрасное целое и стать диким, не рассуждающим о последствиях хищником — всё закончилось. Где-то на периферии сознания прыгала маленькая, сморщенная ярость, размахивала флагом, пыталась привлечь к себе внимание, но стоило сфокусировать ней внимание — и она ускользала, становилась ещё меньше, хотя и продолжала скакать, как большая.

Лёва упал на одно колено, упершись ладонями в пол. Надо было восстановить дыхание, собраться с силами, чтобы идти. Но для начала — встать. Буря отступила, забрав с собой всё. Теперь с Лёвой мог справиться и ребёнок, не то что Бойцы Гусевы.

— Что вы со мной сделали? — тихо спросил он.

— Мы? Пальцем тебя не трогали. А гипнозу не обучены, — притворяясь старой безобидной бабушкой, прошамкала Галина.

— Ты сам это с собой сделал. И всегда делаешь, когда без толку злишься, — пояснила Марина.

— Я люблю свою ярость, — стараясь сфокусировать взгляд на собеседницах, медленно заговорил Лёва. — Она — как сверхъестественная сила, как знак свыше, как молния и гром, которых невозможно не заметить. Ярость говорит: иди за мной, и я иду. Иду, и прихожу туда, где мне надо быть. Я не умею покоряться — судьбе, обстоятельствам, людям. Я покоряюсь только своей ярости. Только она способна сдвинуть меня с места и заставить сделать то, что я совсем не планировал.

— Тогда встань и иди за ней, — приказала Галина. — Просто встань и иди. Мы поддержим тебя, если будешь падать.

Лёва не смог ослушаться — как будто не эта старая грымза, а сама ярость говорила с ним. Где-то вдалеке мерцала красная светящаяся точка — всё, что осталось от ярости. Она исчезала. Её было нужно догнать, остановить, вернуть.

Куртку на Разведчика накинула Галина, Марина заботливо повязала ему шарф. Сёстры Гусевы погасили свет, закрыли дверь и догнали его во дворе.

Свежий воздух, влажный, пахнущий сырой землёй, прибавил Лёве сил. Он шагал по улице, а где-то совсем рядом, в тени домов, крались его спутницы. А может быть, они и не крались, а вполне открыто шли чуть поодаль.

Лёва увидел этого человека, когда тот сворачивал во двор. Нет, это был не носитель желания. И не пиардиректор издательства Мегабук. Но это был тот самый тип, ради которого на него снизошла сегодня священная ярость.

Правильно приготовленный, Разведчик способен вычислить даже самого неуловимого шемобора — при условии, если сам не знает, на кого охотится.

Галина Гусева пружинящим шагом двинулась следом за незнакомцем.

Лёва прислонился к стене дома — его покинули даже воспоминания о ярости, а вместе с ними — и остатки сил.

— Всё-таки не зря мы тебя в тот раз из-под пули вытащили, — шепнула ему на ухо Марина и сунула в руку мятую пятисотрублёвку. — Поймай машину, езжай домой, купи себе чего-нибудь выпить.

Незнакомец выудил из кармана мятый клочок бумаги, поглядел на него и набрал на двери код.

Галина сделала сестре едва заметный знак — «поторопись». А потом ещё один — «это он».

Покинув логово Коли и Миши, вырвавшись из этой трясины, исподволь затягивающей слишком уверенного в своих силах путника, Дмитрий Олегович пообещал себе в следующий раз не относиться к противнику снисходительно — это может плохо кончиться. Начать, скажем, стоит с Бойцов. Да, он трижды обдурил их и оставил с носом, но это ничего не значит. Не зря же они ходят в легендах своего цеха. Хотя, может быть, всё дело в среднем уровне представителей этого цеха: если остальные Бойцы — совсем недоумки, то эти вполне могут считаться лучшими из лучших.

Нет, так не пойдёт. Начнём всё сначала.

Есть Бойцы. Есть бывшие шемоборы, которые настолько бывшие, что Бойцам их не учуять. Есть шемобор, которого не окончательно повысили в должности (Эрикссон может сколько угодно твердить, что его не повысили, а понизили, но фактически Дмитрий Олегович сейчас действует как вторая ступень). Бойцы — не самонаводящиеся биороботы из фильма ужасов, а живые люди. Надо привлечь к себе их внимание, стать настолько заметным, насколько позволяет здравый смысл.

Оказалось, что после стольких лет удачной маскировки не так-то просто взять и сразу же стать заметным. Не ходить же в самом деле с плакатом «Я — шемобор!». Лучше всего найти носителя и начать демонстративно его окучивать. Легко сказать — найти! Дмитрий Олегович даже заметил одного парня, очень напоминающего носителя, но тот шустро нырнул в подземный переход возле Гостиного двора и затерялся в толпе.

В тот день шемобор Маркин и сёстры Гусевы один раз постояли рядом в пробке в соседних маршрутках, дважды пересеклись на эскалаторе — старухи спускались в метро, он поднимался наверх, — несчитаное количество раз в одно и то же время проходили буквально по соседним улицам, но так и не увидели, не почувствовали друг друга.

Дмитрий Олегович хорошо запомнил последнюю встречу: Бойцы были похожи на двух разъярённых человекоподобных хищников. Конечно, сейчас он не обращал внимания на двух маленьких неприметных старушек со старомодными сумочками. Сёстры Гусевы в свою очередь зорко присматривались к подворотням и закоулкам, выискивали таящихся и скрывающихся. Где им было узнать своего врага в человеке, расхаживающем по улицам совершенно открыто и свободно.

Наступил вечер. Дмитрий Олегович устал, замёрз и проголодался. Эрикссон, который наверняка легко мог вычислить место дислокации зловредных Бойцов, не показывался, хоть ученик и пытался посылать ему мысленные сигналы. Маркин скрипнул зубами — из-за этих старух может всё сорваться. С чего он вообще взял, что с лёгкостью найдёт Бойцов в огромном городе? Может быть, правила игры поменялись, и теперь он — ищет, а они — прячутся? В таком случае, играть можно до бесконечности: тот, кто прячется, всегда находится в более выигрышном положении, поэтому Бойцов в каждой команде мунгов обычно двое. «Там у Джорджа в охранниках какой-то бывший гопник подвизается, — подумал Дмитрий Олегович. — Пообещаю ему денег, пусть позовёт своих ребят и поможет мне с поисками. Деньги, правда, придётся клянчить у Джорджа. Отвратительно и унизительно. А может быть... Да зачем искать? За те же деньги нанять двух артисток, пусть переоденутся, загримируются, роли свои запомнят».

Может быть, для того, чтобы отправить Мишу и Колю в крысиный ад, в самом деле нужно привести к ним этих Бойцов. Но для того, чтобы узнать правду о договоре, который подписали родители, достаточно найти двух более-менее убедительных старух.

Поскольку шемобор и не думал прятаться, то он не заметил невысокого черноволосого парня, свернувшего во двор следом за ним. Не заметил и две серые тени, мелькнувшие и затаившиеся в тёмном углу.

Джордж пришёл домой незадолго до возвращения друга. Обычно он оставался внизу до последнего посетителя, но иногда позволял себе отдохнуть — хозяин всё-таки, имеет право.

— Если хочешь есть, поторопись. Елена Васильевна приготовила восхитительный пирог с рыбой, я выпросил немного для тебя, но постепенно подъедаю его сам. Так что раздевайся и топай на кухню, — объявил он.

— А водки с перцем выпить у тебя найдётся? — хрипло спросил его друг, вваливаясь на кухню. — Я сегодня весь день шлялся по холодным улицам этого отвратительного и негостеприимного города, и одного только пирога с рыбой мне будет недостаточно.

— За что же ты так наш город-то ненавидишь, не понимаю? — пожал плечами Джордж, доставая из кухонного шкафа едва початую бутыль очередной самодельной настойки.

— Ты разве не чувствуешь, как он давит на тебя?

— Город давит? Не чувствую. Может быть, привык? — пробормотал хозяин и потянулся за рюмками. — А как именно он давит?

— Всей своей гранитной мощью, всей своей недолгой историей, всеми своими мифами и легендами. Вцепился в загривок и всё сильнее сжимает зубы.

— В загривок вцепился? Может быть, тебе сходить к мануальному терапевту? Они такие проблемы легко устраняют. Хочешь, прямо сейчас Даше позвоним — я её сто лет знаю, она мне позвоночник выправила так, что...

— Это не мне, это городу нужен мануальный терапевт. Такой, который вправит ему на место историю. Потому что невозможно, немыслимо так долго находиться в этом густом киселе, замешанном на прошлом и будущем. Я сижу в этой комнате, а история течёт сквозь меня, и портреты бывших жильцов укоризненно смотрят на меня со стен.

— Надо же, какой ты впечатлительный. А на меня они не смотрят, хотя я не поленился и вызнал историю этой квартиры и даже всего дома. Послушай, это довольно забавно: пять лет назад моя квартирка была частью огромной коммуналки. Ну, не слишком огромной, но и не маленькой всё же. Потом её выкупили какие-то ребята, в той половине, что побольше, поселились сами, а этот закуток, с выходом на чёрную лестницу, им почему-то не понравился. Вон там, где кончается коридор, раньше был проход дальше, стену потом поставили.

— То-то мне всё время хочется пройти сквозь эту стену, — хмыкнул Дмитрий Олегович. — Подхожу к ней, утыкаюсь лбом, иду назад. Я думал, это привычка.

— Привычка?

— Неважно. Там, где меня Эрикссон держал, тоже был такой фокус со стеной.

— Фокусов здесь много. В моей комнате, например, жил сумасшедший, его даже по два раза в год госпитализировали. Но он умер за двадцать лет до перепланировки. Потом комната досталась одной весёлой семейке: муж и жена — хиппи, у них — вечные посиделки, эзотерика доморощенная, медитации, харе-кришна, а потом они как-то вдруг всем племенем откочевали в неизвестном направлении, прихватив ещё парочку жильцов. Просто исчезли, ничего с собой не взяв. Непонятная история: вдруг раз — и уехали навсегда. Даже дверь не закрыли — впрочем, они её никогда и не закрывали. Кто-то из их компании потом приходил, говорил, что они все уже в нирване, комната им не нужна, но им занялась милиция, а комната отошла государству. Ещё здесь математик один жил, всё мечтал решить какое-то уравнение, сидел ночами над тетрадью, писал формулы. И когда вдруг понял, что к чему — в четыре часа ночи, — у него в ручке паста кончилась. И в другой тоже. И карандашей не нашлось. Он хотел было кровью дописать, как и положено настоящему мученику науки, но пока булавку нашёл, пока палец расковырял — всё забыл. И так уже не вспомнил, а тут перестройка — и он стал компьютерами торговать, переехал вскоре в отдельную квартиру. А здесь поселилась гадалка...

— Хватит, — твёрдо сказал Дмитрий Олегович, — на этом погружение в историю дома предлагаю прекратить. Тем более что я её и без того чувствую. И так везде. Во всём, я имею в виду, городе. В других городах такого нет.

— Ты говоришь это для того, чтобы никто не догадался, что ты безумно любишь Питер. А кто — никто? Чтобы я не догадался? А я догадался. И что теперь? Думаешь, я буду обидно смеяться и показывать пальцем: смотрите на дурачка, он в город влюбился, как будто город ответит ему взаимностью

— Да насчёт взаимности я как раз совсем не переживаю.

— А насчёт чего переживаешь?

— Ну это же так банально — любить Петербург. Всё равно что Анджелину Джоли любить. Много ли надо ума и фантазии, чтобы полюбить её? Нет, не много.

— Она, кстати, отличная.

— Да не то слово. Увидел — и люби. А с Питером сложнее.

— Ты имеешь в виду Брэда Питта?

— Я имею в виду этот чёртов город, в котором мы сейчас находимся.

— Потому что ты здесь родился. И любить город, в котором родился, — это так банально, правда?

— Особенно, если он такой красивый...

— ...как Анжелина Джоли

— Да при чём тут... Ну да, это же я сам. Вот если бы я в нём не родился. Если бы он был другим.

— Если бы Анжелина Джоли была ископаемым мамонтёнком Димой.

— Отличный мамонтёнок, кстати. Тёзка мой. И такой же, как я, ископаемый... Да, так было бы проще. Этот город слишком много обо мне знает. Он помнит меня слабым.

— Слабым? Тебя? В три месяца и три дня от роду?

— То, что тебе казалось силой, было упрямством. А упрямство — это слабость. Но я не хочу об этом говорить, даже с тобой. Пока что мне больше нравится об этом думать.

Он специально сказал «Даже с тобой». Надо же как-то дать понять Джорджу, что он ему всё-таки дорог, а говорить это прямым текстом не позволяла... сила? ...слабость?... упрямство?

Некоторое время они сидели молча, прихлёбывая настойку с перцем и какими-то травами. Дмитрий Олегович отведал пирога и нашёл его превосходным.

— Слушай, а ты ведь не в Петербурге родился, — через некоторое время сказал Джордж.

— Да и я тоже. Мы с тобой родились в Ленинграде. В городе, которого уже нет ни на одной карте. Так что люби себе преспокойно Санкт-Петербург — это совсем не твой родной город.

— По-настоящему мы с тобой родились не «где», а «когда». В школьном возрасте. В девяностые. Когда доллары были зеленее, а трава забористее.

— А потом мы родились ещё раз — уже в нулевые. Когда помирились.

— Недавно мы снова родились. И ещё родимся не раз, — пробормотал шемобор, поднимаясь из-за стола.

Вечер заканчивался хорошо. А артисток на завтра он обязательно найдёт. Встанет в семь утра — и сразу же найдёт.

— Ну, чего он там? — толкнула сестру Марина Гусева.

— Переродиться хочет. И дружка своего подбивает.

Они стояли под дверью и прислушивались к тому, что происходит внутри. Постепенно голоса, доносившиеся из квартиры, становилось всё отчётливее — видимо, алкоголь поворачивал рычажок регулирования громкости в мозгу Студента и его приятеля.

— Он там до завтра зависнет, вот тебе зуб. Можно пробежаться до дома и вздремнуть часа четыре, — подытожила Марина.

— Вот тебе коготь — на этот раз мы его не упустим. Дремать будем по очереди. Вон, на подоконнике, — распорядилась сестра. «Если убить одного Студента, его смерть, конечно, на двоих не поделишь, — думала она, засыпая, — но их там, в норе, двое, а это значит...»

День пятый

Если долго мучить любого человека, то он добровольно согласится отправиться хоть в крысиный ад, хоть в тараканий, хоть в осьминожий, лишь бы избавиться от страданий. Так решили Марина и Галина Гусевы. Они почти не спали этой ночью: сидели на подоконнике, прижавшись друг к другу, накрывшись защитным колпаком, досадуя на то, что люди могут обнимать друг друга только лапами, но не хвостами, и обсуждали план действий.

Эти двое, что сидят сейчас в норе, конечно, рано или поздно оттуда выскочат. И вот тогда хватай их, вяжи, тащи в укромный угол, где никто не услышит их криков.

Впрочем, Джордж серьёзно расстроил эти кровожадные планы: проснувшись утром, он решил, что с «Феей-кофеей» ничего не случится, если сегодня он выключит будильник, перевернётся на другой бок и поспит до обеда. Поэтому из норы вышел только один Студент.

Он так торопился — казалось, что Бойцы или хотя бы старухи, которые смогут убедительно их изобразить, совсем рядом, — что пробежал мимо Галины и Марины, даже не взглянув в их сторону. Защита защитой, но опытный шемобор даже не заметил, что на подоконнике кто-то сидит!

— Один есть, — сказала Галина, мягко спрыгивая на пол и потягиваясь.

— На-начнём с него, — заикаясь от нетерпения, вторила Марина.

Как сладко преследовать врага, который не видит тебя и думает, что он в безопасности! Хочется, чтобы эта погоня продолжалось бесконечно. Студент, казалось, не понимал, куда идёт, а может быть, интуитивно пытался сбить с толку преследователей — но не на тех напал. Все его глупые уловки сёстры Гусевы в момент разгадывали, и от этого им становилось ещё радостнее.

— А теперь вспомни, как мы упустили его в прошлый раз, — неожиданно прервала это веселье Марина.

В самом деле, когда-то давно они насмехались над молодым неопытным шемобором, которого сейчас хлоп — и прихлопнут, но почему-то не прихлопнули, а вместо этого потеряли всю свою команду.

— Зырь в оба, — приказала Галина. — Хорошо бы подслушать, что он там по телефону болтает. Подходим поближе?

Дмитрий Олегович на ходу обзванивал агентства, предоставляющие артистов для праздников, презентаций, митингов и вооружённых восстаний. Вчера перед сном он нашёл в Интернете несколько десятков подходящих сайтов, но гладко написанные обтекаемые фразы не всегда соответствовали реальности: там, где была почасовая, а не посуточная оплата, предлагали нанимать за раз от тридцати человек и больше. Там, где вроде бы и цены не кусались, и оплата была гибкой, не было подходящих старушек.

— Зато у нас есть два чернокожих кубинца, близнецы, — соблазнял невидимый собеседник. — Возьмите, они сделают всё, что вы захотите. Только они плохо понимают по-русски.

— Мне не нужны кубинцы, ни чернокожие, ни краснокожие! Есть у вас две старушки — нормальные, обычные, как на лавочках сидят?

— Есть, есть старушка! Очень колоритная пара!

— Пара? — обрадовался Дмитрий Олегович. — Это как раз то, что мне нужно!

— Бабушка и внук — оба эмо, волосы — голубые с розовыми прядями, хорошо катаются на роликах. Могут петь на два голоса.

— Обычные, скромные старушки есть?

— А... вы об этом. Подождите, я посмотрю по базе... Знаете, нет. Все на митинг ушли. Позвоните через неделю — может быть, найдём вам кого-нибудь.

— Спасибо.

«Всё-таки мы, молодые, недооцениваем бабулек, — с тоской подумал Дмитрий Олегович, — а ведь на их стороне — жизненный опыт. В каждой женщине за семьдесят хочется видеть добрую бабушку, нянюшку, этакую Арину Родионовну. А если бабушка в молодости была фурией мировой революции? Неужели она хоть сколько-нибудь изменилась?»

Сёстры Гусевы чуть замедлили шаг, позволив Студенту немного оторваться.

— Клиент хочет старушек. Нельзя отказывать клиенту, — прошипела Галина. — В конце улицы он повернёт налево — там будет такой удобный проходной подъезд, — обходим и огородами — на базу.

Встать утром, умыться, позавтракать, выйти на улицу. Спуститься в метро. Подняться на поверхность. Пройти пятнадцать минут быстрым шагом, приложить карточку к двери чёрного хода, подняться на второй этаж, приложить карточку к следующей двери, потом — к ещё одной и приступить к своим ежедневным обязанностям. Всё это было бы терпимо, если бы не полная неожиданностей жизнь шефа парижских мунгов.

Мсье Жиль был прекрасным администратором — но этого, кажется, было недостаточно. Этого всегда было недостаточно, и он сразу сказал, что не справится с таким объёмом работы, а Кастор тогда ухмыльнулся и беспечно ответил: «Справитесь, куда денетесь». Ошибся.

Нет, со стороны, конечно, всё выглядит вполне на уровне. Желания исполняются, шемоборы быстро сматывают удочки и убираются прочь из города, почуяв присутствие Али и Ахмеда; тех, что не успевают убраться, убирают. Но смысл-то где?

Парижские мунги верят в своего шефа — да и как иначе? Они твёрдо знают, что мсье Жиль решит все вопросы. Когда-то он необычайно гордился таким положением вещей, эта вера добавляла ему очков в собственных глазах. Но постепенно заметил, что подчинённые просто переложили на него свои проблемы — и расслабились.

Ему бы тоже расслабиться. Можно было бы раздать этим ребятам их проблемы обратно — пусть сами справляются. Да, так бы и стоило сделать, если бы не Жан Клодель, которому больше всех надо, который обязательно встрянет и скажет что-нибудь обидное — и, увы, справедливое. Вот уж у кого проблем больше, чем у других, — и как он сам с ними справляется? Болтливый, самонадеянный, плохо образованный, вульгарный мальчишка — но какой прекрасный работник. К нему не придерёшься — а тут ещё он начал обучаться работе с защитой, и, как говорит Мари, делает успехи. Клодель, Клодель, кругом Клодель. Почему бы ему — раз он такой бойкий — самому не взять на себя руководство?

Вот. Прозвучало. В голове прозвучало, но всё-таки. Никто не слышал? Пожалуй, что никто.

— Никто, никто не слышал, — раздался в кабинете весёлый голос Кастора, а потом и сам он обнаружился сидящим на стуле напротив мсье Жиля, — совсем никто. И я не слышал. И могу сделать вид, что не понял.

— Нет уж. Не надо делать вид, — не стал юлить шеф парижских мунгов. — Я сам слишком долго делаю вид. Надоело. Отпусти меня, хозяин.

— Жиль, дружище, ну какой я тебе хозяин? Обидеть меня хочешь — так и скажи.

— Отпусти, — повторил мсье Жиль и посмотрел Кастору в лицо. Ощущая кожей защитный кокон, которым Кастор всегда накрывал его кабинет, он совсем расслабился, превратился то ли в дряхлого старика, то ли в ребёнка.

— Отпустить можно, — вполне серьёзно кивнул Кастор, — только куда ты пойдёшь? Чего ты хочешь?

— Хочу стать обычным человеком. Не моё это, не могу. Не верю. Как Гийом умер, я совсем перестал верить во все эти чудесные исполнения желаний. Кажется, что я дурю людей. Даю им не то, что им нужно. Вместо счастья — леденец на палочке.

Кастор немедленно вытащил из воздуха чупа-чупс.

— Хочешь? — И, убедившись в том, что мсье Жиль леденцами не интересуется, прожевал конфету вместе с обёрткой и палочкой и почти мгновенно проглотил. — Совсем уходить собрался или только из мунгов?

— А разве можно от вас уйти?

— Конечно, можно. Мы же не мафия какая-нибудь. Мы куда более могущественная банда, нам не нужно убивать отступников.

— Потому что они сами себя убьют? — хмыкнул мсье Жиль.

— Нет. Просто мы не испытываем комплекса брошенки, — пожал плечами Кастор. — Ушёл человек — и ушёл. Значит, так ему лучше. А раз ему хорошо — то и нам неплохо. Только ведь ты не хочешь уходить. Ты хочешь заниматься своим делом — и это нормально. И если должность шефа причиняет тебе неудобства, то всегда можно договориться о разделении обязанностей. То, что Клодель — мальчишка, совсем не плохо. У него энергии и сил хватит на двоих. У меня в Петербурге есть такой персонаж — Даниил. Он, правда, умер сто лет назад, на том и держится, потому что только мёртвый человек, которому не надо спать и есть, способен всё успевать — совсем как мальчишка Клодель. Кстати, взгляни на часы. Ты не против, если я поприсутствую на вашем собрании?

Пятничное собрание профсоюза обычно посвящалось рассказам о том, что было достигнуто за неделю. Мсье Жиль не допускал излишней лирики. Что сделано? Что не сделано? Почему? Все свободны, займите свои места.

Присутствие Кастора немного удивило и даже напугало команду: каждый стал вспоминать, что он на этой неделе не сделал или сделал не так, чтобы вызвать гнев высших инстанций. Один Жан беспечно уселся на свой любимый стул, закинул ногу на ногу, откинулся на спинку и приготовился слушать. Маша присела рядом с ним, чувствуя себя лишней, — защита, которую, как длинный развевающийся на ветру плащ, таскал на себе Кастор, делала её присутствие ненужным.

— Что там наш шемобор? — для начала спросил мсье Жиль у Али и Ахмеда.

— Ушёл, — бодро отрапортовал Али. — Как и положено по правилам, мы окружили его с трёх сторон, но дали уйти с четвёртой. И он ушёл. Значит, ему суждено было уйти.

— Это вы сейчас сами такие правила придумали? — нахмурился мсье Жиль.

— Не, это от древних китайцев ещё, — вмешался Ахмед. — Правило нерушимое. Что мы можем поделать?

Мсье Жиль вопросительно посмотрел на Кастора — раньше он не слыхал о таком, а от этих хитроватых Бойцов можно было всякого ожидать. Кастор умиротворяющее кивнул — мол, да, действительно, парни не врут.

— Очень странное правило, — нервно дёрнул щекой мсье Жиль, — шемоборы, небось, церемониться с вами не стали бы!

— Это же ещё не повод уподобляться шемоборам! — вскочил с места Жан.

— Отличный ракурс. Вот так и стой, — кивнул ему Кастор. Жан расправил плечи, гордо вскинул голову: выговор получай — но лица не теряй. Это было его личное правило, он его придумал для себя ещё в школе.

— Познакомьтесь, мадам и мсье, ваш новый шеф — Жан Клодель, — после короткой паузы произнёс Кастор. — Пока он будет совмещать обязанности Техника и руководителя, но, я так понимаю, у тебя на примете есть один парень, из библиотеки?

— Есть, — кивнул Жан. — Какие обязанности я буду совмещать?

Все вопросительно посмотрели на мсье Жиля.

— Выхожу из профсоюза, — развёл он руками и улыбнулся — впервые за несколько месяцев. — Буду у вас на подхвате. Вот, может, поучусь защиту держать. Ну мало ли. А руководить буду только нашей забегаловкой. А то распустились! Менеджеры зала жалуются!

— Они всегда жалуются, — раздался недовольный ропот. — Работа у них такая — они ж больше ничего не умеют, кроме как ходить везде, шпионить, а потом жаловаться.

— Вот я и прослежу, чтоб они поменьше жаловались не по делу, — успокоил всех мсье Жиль.

Жан всё ещё стоял, обдумывая свалившееся на него назначение.

— А я теперь на всех собраниях профсоюза буду за вашим столом сидеть, да? — спросил он у шефа.

— И когда я буду строго с тебя спрашивать за работу парижского филиала, ты тоже будешь сидеть за этим столом, — ухмыльнулся Кастор, невзначай демонстрируя Жану окровавленные клыки.

Будущего шефа это заявление ничуть не испугало. Он подвинул свой стул поближе к столу мсье Жиля повернулся ко всем лицом и заговорил вполне будничным тоном:

— Тогда продолжим. Маша, что было сделано за неделю?

«Ну, вот и пятница», — подумал Алик Орехов, передвигая рамочку на календаре на одно деление вправо. За пятницей всегда следовали два страшных дня: суббота и воскресенье, когда родители частенько приглашали своих знакомых, готовых — в обмен на дармовую еду и выпивку — поддерживать разговоры о гениальном мальчике, говорившем басом.

Такие посиделки всегда заканчивались одинаково — родители включали видеозаписи, Алик выскальзывал из квартиры и долго, до позднего вечера, бродил по улицам. На что он надеялся? На то, что ему встретится кто-то, кто подскажет, как надо жить и что делать? И вот ему встретился такой человек — Шурик. Но он говорил совсем не то, что Алику хотелось услышать. «Ты и сейчас знаменитость, — должен был сказать гипотетический Кто-то Знающий. — Вот видишь, волшебная калитка? Пройди сквозь неё — там, по ту сторону калитки, тебя ждёт слава, успех, настоящая жизнь!» А что вместо этого сказал Шурик? «Ты сейчас — никто. И никакой волшебной калитки не существует. Хочешь её открыть — сначала построй. Я скажу тебе, где взять материалы и инструменты».

Вздохнув, Алик поплёлся на кухню — завтракать с родителями было неприятно, но выходить на улицу и видеть там этих обычных, ничем не примечательных людей сегодня было ещё неприятнее.

— Мы подумали, Алечка, и вот что решили, — пожелав ему доброго утра, сказала мать. — Неплохо было бы открыть музей-квартиру.

— Чей? Кого? — тупо спросил Алик, намазывая варенье на блинчик.

Страницы: «« « ... 89101112131415 » »»