Тринадцатая редакция. Модель событий Лукас Ольга

— Твою. В смысле, тебя, — не отрываясь от еды, пояснил отец.

— При жизни? — уточнил сын.

— М... — Мать критически оглядела его, как бы говоря: «И это ты называешь жизнью?» — Музейквартиру мальчика, который говорил басом. — Она подавила рыдания. — Того милого мальчика, которого больше нет с нами.

— Может, для порядка пришьём самого мальчика? — поинтересовался Алик. — А то как-то некрасиво. Музей-квартира, а в квартире — экспонат живой. Гомункулус ходячий.

— А мы всё продумали, — улыбнулась мать, — всё уже решили. Ты будешь смотрителем. Экскурсоводом. Кто же лучше тебя может рассказать о себе самом? Ты и представить в лицах можешь, и пошутить, и обходительный. Что скажешь?

Алик мрачно достал из кармана сигарету, потянулся за коробком, чиркнул спичкой и посмотрел на пламя.

Огонь... Да гори оно всё!.. Экскурсоводом в музее имени себя... Спалить хату — и никакого вам музея... Везёт огню — он свободная стихия... Музей четырёх стихий... Продать коллекцию. И учиться — на кого угодно! И подрабатывать — хотя бы водителем! А что, бомбить по ночам, собирать истории. Я же обходительный. И представить в лицах могу. И бомбить можно сколько угодно.

Алику показалось, что он всегда мечтал сесть за руль, но родители отговаривали — мал ещё, молод. И курить тоже молод. И жить — молод. А вот для того, чтобы быть нашим любимым сыном, уже староват. Лучше будь экскурсоводом в музее нашего любимого сына. Умершего так трагически в самом расцвете карьеры.

— Ну, так что ты скажешь? — не дождавшись ответа, повторила мать.

— Да согласен он — что, по лицу не видишь? — не отрываясь от еды, пробубнил отец.

Алик вышел в коридор, дымя сигаретой, что строго запрещалось. Сорвал со стены ненавистную афишу. Одну, вторую, третью. Скомкав, швырнул на пол.

Потом закрылся в своей комнате — когда-то давно он сам поставил щеколду, чтобы хоть ненадолго чувствовать себя свободным от настойчивого родительского внимания.

Алик взял с полки телефон и позвонил Шурику. Конечно, разбудил его — этот растяпа опять забыл завести будильник и чуть не проспал на работу.

— Ты что-то вчера говорил про музей... так вот, я согласен, — выдохнул Алик. И понял, что волшебная калитка существует — и всегда существовала.

Алик никогда ещё не принимал решение самостоятельно. Оказалось — это так просто!

Он не испытал шока от исполнения желания, как многие другие носители, — скорее, он избавился от некоего «шока от исполнения не своего желания», преследовавшего его с того момента, когда он впервые вышел на сцену и пробасил: «Здравствуйте, товарищи!»

Он стоял у окна и смотрел вниз, во двор: дети топали в школу, парень лет восьми вёл сестрёнку за руку в детский сад, кто-то принимал решение прогулять уроки, кто-то верховодил в компании сверстников.

Какого уровня свободы достигнет эта малышня лет через двадцать? А достигнет ли? Захочет ли достигать?

Завоевав свободу во взрослом возрасте, Алик не будет растрачивать её на пустяки, обменивать на деньги, внимание или пустые похвалы. Он знает цену свободе, он знает, как тяжело быть несвободным. Свобода свободна от условностей, и ей дорог каждый.

Рождённый свободным дорог ей как родное дитя.

Получивший свободу в подарок — как брат или как сестра.

Освободившийся, рвавшийся к свободе и достигший — как возлюбленный.

А дарующий свободу другим дорог ей... как сама свобода.

Дмитрий Олегович очнулся на полу в тёплом вонючем помещении. Пахло окультуренным общественным туалетом, тщательно отмытым, сбрызнутым очистителем воздуха, но всё равно — общественным, и всё равно — туалетом. Открывать глаза и подавать признаки жизни было рановато: убивать его никто не собирается, если бы хотели, то убили бы уже давно, а так, находясь в якобы полубессознательном состоянии, можно услышать переговоры похитителей и узнать о своей участи.

— Ну, чего там нового? — спросил хриплый низкий женский голос.

— Да всё путём. Цианид с утра на всех кидается, требует писать объяснительные записки, — ответил второй, чуть повыше, но тоже хриплый. — Я сказала — мы с ночи на задании.

— Нового, говорю, чего?

— У него ещё комп полетел, а там программа нужная, а в ней цифры, которые он вчера весь день вбивал и никуда не сохранил. Гумир занимается восстановлением данных с убитого диска и ругается — у него как раз какая-то идея появилась, а его выдернули.

— Интересно, а Гумир сможет восстановить данные с убитого шемобора?

— А оно нам надо?

— Тсс... О мёртвых — либо хорошо, либо ничего.

— Вот уж фигу. Он ещё не мёртвый. И кто это только выдумал, что о мёртвых можно либо хорошо, либо ничего?

— Может быть, сами мёртвые?

Наступило молчание. Слышно было, как звенят, соприкасаясь друг с другом, тонкие металлические инструменты — будто хирург раскладывал на столе скальпели, иглы и свёрла.

«„Восстановление данных с убитого шемобора“ — звучит не сказать чтобы очень жизнеутверждающе», — подумал Дмитрий Олегович. Своё тело он ощущал целиком — впрочем, это ни о чём не говорит. Сам же на днях говорил Эрикссону: люди чувствуют ампутированную конечность и через день, и через месяц после операции. Но боли тоже не было — может быть, ещё поборемся?

— Я его ослепила из того, что было, — неожиданно фальшиво пропел низкий голос. — Скажи, хорошо, что мы его ослепили?

— Нормально, — ответил тот, что повыше, — не повредит. А вот ты, парень, под ногами не болтался бы, потому что, когда мы придём в ярость и экстаз, может и тебе по чайнику прилететь.

Дмитрий Олегович попытался пошевелить глазными яблоками под плотно прикрытыми веками. У него это получилось, боли он тоже не почувствовал, но как знать, что за люди его пленили? Две старухи и кто-то третий, кто болтается у них под ногами. Это как минимум. Две старухи, две кровожадных старухи. А уж не те ли это бесноватые Бойцы? Нечего сказать, удачно и вовремя!

Дмитрий Олегович резко поднялся на локте и открыл глаза. Смутные силуэты скользили на грязнобелом фоне. Мир утратил резкость, причём настолько, насколько это возможно при зрении минус... сколько там в прошлый раз намерил штатный шемоборский доктор? Помнится, он ещё предлагал сделать операцию, а Эрикссон не дал денег. И вот теперь — пожалуйста. Эти злобные мегеры вытащили у него из глаз линзы, и пленённый шемобор видит немногим больше, чем с закрытыми глазами.

— Добренькое утречко! — ехидно произнёс низкий голос. Один из силуэтов двинулся к нему. Над пленником склонилась старушка — точно такая, какую он пытался найти всё утро, да так и не нашёл. Можно было не сомневаться в том, что второй силуэт принадлежит не менее подходящей старушке!

— Здравствуйте, товарищи Бойцы, — ответил Дмитрий Олегович. Язык слушался плохо. Приветствие получилось каким-то жалким. Ноги ниже колена не желали двигаться — а может быть, их уже нет?

— Ох, скоро возмездие свершится! — посулила старуха. Это была Галина Гусева.

— Вы сначала посмотрите, что у меня на шее, — уже более отчетливо произнёс шемобор, — а потом говорите о возмездии.

— А ну-ка, — к нему подошла вторая, — что там у него на шее? Камень? Он топиться шёл, а мы ему все планы сбили?

— Сейчас посмотрим, — первая резко дёрнула ворот рубашки, вырвав две пуговицы, и вытащила амулет на цепочке. — Это всё, что ты можешь оставить в наследство своему ученику? Конечно, мы передадим ему этот сувенир. Скажи, как найти малютку, и дело будет сделано.

— Посмотрите повнимательнее, — сквозь зубы процедил пленник.

— Думаешь, не стоит отдавать такую ценную вещь младенцу? Считаешь, что мы должны забрать её себе? — уточнила Марина.

— Попробуйте, — презрительно ответил Дмитрий Олегович, хотя в его положении не следовало бы хамить: одна старуха держит наготове нож (она подошла достаточно близко для того, чтобы можно было его рассмотреть), вторая натянула злосчастную цепочку: чуть дёрнет посильнее — и может сломать шею. Да с чего он вообще взял, что эта безделушка как-то поможет против двух опытных Бойцов? Поверил Эрикссону? Сам виноват.

— Смотри-ка, а я думала, он хочет от нас этим барахлом секонд-хендовским откупиться, — тем временем сказала Марина. — Надо же, какой умненький. Понимает, что откупаться от нас бесполезно, решил сохранить лицо перед смертью.

— Недолго тебе с этим лицом ходить, дружочек, — посулила Галина. — Мы тебе сейчас будем делать пластическую операцию. Начнём с глазок, пожалуй. Невыразительные у тебя глазки, приятель, водянистые какие-то.

— Имейте в виду, что отдача не заставит себя ждать. Вы точно уверены, что не узнаёте амулет мира и бездействия?

— Амулет чегоооо? — притворилась глуховатой Марина. — Ну-ка повтори, милок, бабушка слышит плохо.

— Мира, — чётко и внятно повторил шемобор. — И без-дей-стви-я. Пока это, как вы говорите, секондхендовское барахло висит у меня на шее, я не могу причинить вам, бестолковые мунги, никакого вреда.

— Конечно, не можешь! — обидно захохотала Галина. — Мы тебя врасплох застали и в угол загнали. Ты теперь, голубчик, ничегошеньки не можешь.

— Но и вы тоже не можете навредить мне, пока учитель не снял с меня этот амулет. И сами его снять не сможете, даже не пытайтесь. Я пытался уже.

— Ха-ха-ха, старая шемоборская дохлятина надула этого лошару деревенского! — развеселились старухи. — Повесил ему на шею какую-то цацку бесполезную, а он и поверил! Уши развесил — как же, великий учитель никогда не обманет! А учитель нарочно это всё подстроил, как в прошлый раз. Помнишь, когда мы тебя чуть не прихлопнули?

— Так не прихлопнули же, — продолжал изображать спокойствие Дмитрий Олегович, хотя такой поворот событий уже не казался ему невозможным, — и сейчас не сможете.

— Тебе ещё не надоела его болтовня? — спросила у сестры Марина. — Может, рот ему заткнуть?

— Не надо. Иначе как же мы насладимся его предсмертными воплями и мольбами о пощаде?

Пустые разговоры ни о чём надоели не только сёстрам Гусевым, но и их третьему сообщнику — маленькому, серому и хвостатому Буське. Молодой крыс жил в общественном туалете — том самом, в котором сёстры Гусевы когда-то отмывали писателя Бржижковского, — и чувствовал себя здесь хозяином. Сородичей он не очень любил, людей, если честно, — тоже, а сестёр Гусевых терпел только потому, что они были непонятно кем — не люди, но и не крысы.

Буська был довольно крупным экземпляром, даже по меркам уличных крыс. Он медленно подошёл к парализованному шемобору, поставил лапки ему на грудь — холодные розовые лапки с острыми коготками (Дмитрий Олегович почувствовал омерзение и иррациональный ужас), примерился для первого укуса — и вдруг какая-то необъяснимая сила приподняла зверька в воздух, перекувырнула несколько раз и отбросила в угол.

Буська пискнул, вскочил, отряхнулся и принялся ожесточённо вылизываться.

— Да не мог он тебя лягнуть, — отмахнулась Марина, — у него ноги парализованы, чтоб не сбежал, как в тот раз. Не надо было вперёд старших лезть. Сам себя и вини.

— Так что, это правда, что ты нам про цацку тут наговорил? — нахмурилась Галина. Кажется, проклятый Студент вновь собирался от них ускользнуть.

— Вы видели сами. Ваш прихвостень даже не успел меня укусить. Поскольку угроза минимальна, то и ответ минимальный. Ну, кто хочет попробовать? Вдруг вам всё-таки удастся достать меня прежде, чем вас поразит молния правосудия?

— И долго ещё ты будешь в этом ошейнике ходить?

— Пока учитель не сочтёт, что я загладил свою вину перед ним.

— Какой послушный пёсик. Лежать! Дай лапу! — заулюлюкала Марина.

Дмитрий Олегович, не примериваясь, размахнулся, пытаясь достать склонившуюся над ним ухмыляющуюся физиономию, но ловкая старушка легко отскочила в сторону. А может быть, её тоже спас амулет.

— А скажи тогда, почему твоя цацка не сделала с нами ничего, когда мы тебе впрыскивали снотворное, а потом парализующее? — задумчиво спросила Галина.

— Потому что формально вы не причинили мне никакого вреда. Скорее уж наоборот. Я ведь систематически не высыпаюсь. А благодаря вам мне даже выспаться удалось!.

— А ноги? Это ничего, что ты ног своих не чувствуешь и не почувствуешь ещё около двух часов?

— Ноги тоже пусть отдохнут. Я до крови стёр их этими пижонскими ботинками.

— А линзы?

— Я сам должен был снять их ещё вчера и поменять на новые. Строго говоря, вы оказали мне набор услуг, за которые, впрочем, мне нечем платить.

— А ты не беспокойся. Заплатишь за всё, — посулила Галина. — Деньгами не возьмём, только кровью.

Старухи отошли к дальней стене и снова превратились в расплывчатые силуэты. Они не скрывали от жертвы своих планов. Галина — как более ловкая — попробует одним ударом разрубить цепочку; у неё наверняка это получится, хотя в ответ эта цацка, скорее всего, размажет её по стенке. Но это не имеет значения. Потому что беззащитный Студент будет полностью во власти Марины, а уж она отомстит ему за всех.

— Хороший план, — вмешался Дмитрий Олегович, снова поднимаясь на локтях. — Можете делать со мной, что хотите, вот только Миша и Коля сегодня продадут квартиру и уедут неизвестно куда.

— Нам должно быть дело до квартиры каких-то паршивых Миши и Коли? — удивилась Галина. — Нет, нам есть дело только до тебя.

— А ведь их двое, — продолжал Дмитрий Олегович. — И это они украли у вас билет в крысиный ад. А я всего-то навсего дважды избежал ваших смертоносных объятий. Но теперь я попался, я полностью в вашей власти и признаю ваше численное и интеллектуальное преимущество надо мной. Так что решайте, кто вам больше навредил...

— Ты убил нашу команду! — перебила его Галина.

— Нет, что вы. Я тогда даже не знал, что их убьют. Просто позвонил куратору и сказал: так и так, сэр, между мной и носителем встали какие-то незнакомые люди. Это кто-то из наших? Как прикажете действовать? Остальное сделал куратор — послал убийц, я имею в виду. Мне же велел действовать так, будто ничего не произошло.

— Ну врёт же! — скривилась Марина Гусева. — И почему мне так хочется ему верить?

— Потому что я — один и мою шкуру на двоих не поделишь, — проникновенно пояснил Дмитрий Олегович. — А их — двое. И будет честно, если они ответят перед вами сполна.

— Будет честно, если мы тебе, болтуну, горло перережем, — перебила его Галина. — Тебе-то какой прок от того, что мы мочканём заодно и этих уродов? Просто подличаешь напоследок?

— Подличаю, конечно, — не стал отпираться Дмитрий Олегович, — а ещё мне у них кое-что выспросить надо. А они упираются, скрытничают, отнекиваются — и готовы во всём признаться только в вашем присутствии.

— В нашем присутствии? Совсем им, что ли, жить надоело?

— Я не знаю, — ответил Дмитрий Олегович, — но живут они паршиво. Плохо они живут, лучше бы умереть, чем так жить. А может, им интересно. Они же исследователи. А никто раньше такого не делал — не пересаживал человеку крысиную душу.

— Живут, живут, касатики, — почему-то обрадовалась Галина. — Мы думали, они померли и дразнить нас приехали, а они живёхоньки!

— Так вот зачем ему понадобились две старухи, — сообразила Марина. — Помнишь, он по телефону говорил? Хотел обмануть супостатов.

— А тут такие мы — хобана! Не ждали? — воскликнула Галина. — Подождём, пока дохляк этот будущий встанет на ноги, — и вперёд. Только надо к его ошейнику какой-нибудь крепкий поводок привязать. Чтоб не делся никуда. Я тут где-то даже что-то подходящее видела...

— Линзы для начала верните мне, — с интонациями капризной принцессы попросил Дмитрий Олегович, — и крысу свою бешеную подальше отгоните.

На диване в приёмной сидели Лёва, Шурик и Виталик и писали объяснительные записки. Константин Петрович с утра всегда был особенно строг, а тут ещё компьютер сломался, вот он и решил взяться за дисциплину.

— Натах, напомни, а чего он там наобещал нам? — попросил Лёва.

— Сказал — что за каждую минуту опоздания будет теперь штрафовать на сто рублей, — без запинки повторила Наташа. Она уже пятый раз произносила эту фразу, специально, чтобы пробудить в Лёве боевой дух и азарт борьбы с бюрократизмом.

— То есть я месяц без зарплаты буду куковать? — подсчитал в уме Шурик.

— Слушай, а если я на час раньше приду — он мне премию в шесть тысяч выпишет? — заинтересовался Виталик. — Не помешало бы.

— Да и мне тоже! — хором сказали Лёва и Шурик.

Наташа виновато промолчала — по её мнению, на такую щедрость рассчитывать не стоило. Не дождавшись ответа, вся троица вновь погрузилась в сочинение объяснительных. Которые велено было обязательно написать от руки — для пущего уничижения опоздавших.

Когда записки были готовы, в приёмную заглянул Денис.

— Хорошо, ребята, что вы все здесь, — сказал он и почему-то выразительно посмотрел на Виталика. — У меня не ладится кое-что. Есть вопросы. По делу.

— Понял, понял, выставляю. — Виталик небрежным жестом ударил пальцем о палец. — Мы внемлем тебе.

Денис ещё раз мысленно прокрутил в голове вопрос, который он собирался задать честнй компании, и наконец произнёс:

— Скажите — бывает такое, чтобы желание носителя внезапно исчезло? Испарилось? Не перегорело, а просто перестало быть?

— А симптомы какие? — заинтересовался Шурик.

— Желание обнаружилось, мы его занесли в базу, я взялся его исполнять, — начал Денис.

— А потом у Цианида гикнулись все базы — и желание исчезло. В смысле, исполнилось, — предположил Виталик. — Было бы здорово. Я мог бы тогда грохать базы раз в неделю — и никакой лишней работы!

— Нет-нет, — покачал головой Денис, — это случилось два дня назад. Пока я думал, как подступиться к клиенту, у него пропало желание. Я прикрепил к нему ещё один датчик — и точно, желания больше нет.

— А... это вчерашний? — покивал Виталик. — Точно, никакого желания. Как будто и не было никогда. А что, раньше разве было? Ты ничего не перепутал?

— Да вот в том-то и дело, что было, — обескураженно покрутил головой Денис. — Не может же человек взять и на ровном месте отказаться от самого важного желания?

— Может, — как всегда внезапно в приёмной появился шеф. Впрочем, на этот раз он проник в помещение самым обычным способом: поднялся по лестнице, открыл дверь в приёмную. — Вы не следите за продукцией конкурирующих издательств — а зря. Недавно в продаже появилась очередная книга из серии «Остановите свои желания». Если следовать всем советам, желания можно и в самом деле остановить. Что и произошло с твоим носителем.

— А можно всем носителям такие книжки выдать? — оживился Лёва.

— Выдать-то можно. Но выполнят советы — считаные единицы. Пробовали уже, и не раз. Этот фокус очень давно выдумал один ленивый индийский мунг. Он прикинул, что в целом наша задача формулируется так: устранять слишком страстные желания, делать так, чтобы они не отравляли атмосферу. Самый простой способ решения этой задачи — исполнение желаний. Это примерно как сорняки выпалывать. Какое-то время всё тихо, но потом они прорастут снова. И тогда он решил изменить правила. Собрал нескольких носителей и научил их основной технике избавления от желаний. Носители охотно вовлеклись в эту игру. Совсем они, конечно, от желаний не избавились. Но главного наш мунг добился — желания перестали быть заветными, перестали отравлять атмосферу, и хитроумный изобретатель предался отдыху и медитациям. С тех пор такая идея время от времени приходит в головы нашим коллегам. Некоторые даже с первоисточником не удосуживаются ознакомиться. Сел, придумал — и ну внедрять в массы.

— А шемоборы, значит, до такой идеи так и не допёрли? — с видом превосходства спросил Лёва, как будто бы он сам и был тем самым, первым ленивым и изобретательным мунгом.

— А шемоборы заинтересованы как раз в обратном, — улыбнулся Даниил Юрьевич. — Чем больше желаний — тем больше денег. У них же сдельная оплата, и за опоздания их никто не штрафует. Кстати, я надеюсь, вы поняли, что штрафов не будет — ни сегодня, ни впредь?

— Теперь поняли, — за всех ответил Шурик. — И это хорошо.

— Значит, шемоборы должны были придумать какую-то мотивирующую философию, — задумчиво сказал Денис.

— Верно мыслишь, — похвалил его шеф. — Все эти пособия на тему «Желайте больше, стремитесь к успеху» — как раз их рук дело. Хотя пробудить в человеке желание против его воли ещё труднее, чем загасить.

— То есть получается, что у истоков любой философии освобождения от желаний стоит ленивый мунг, а у истоков потребительской философии «желайте большего, ведь вы достойны» — жадный шемобор? — подвёл итог Денис. — И оба преследуют свои собственные цели и совсем не думают о людях и их благополучии?

— По-разному получается, — загадочно ответил Даниил Юрьевич. — Думаешь иной раз только о себе, а получается польза всем вокруг.

— А ленивые шемоборы бывают? А жадные мунги? И какие цели они преследуют? — заинтересовалась Наташа.

— Жадные мунги известно, кого преследуют! — не выдержал Виталик. — Меня, например! Преследуют, потом штрафуют на сто рублей за минуту опоздания и думают, что это — хорошо!

p>Не стоило, ох не стоило ему будить лихо, пока оно тихо. Потому что дверь в приёмную распахнулась, и Константин Петрович, во всём блеске своей ярости, предстал перед коллегами.

Виталик, Шурик и Лёва непроизвольно вжались в диван. Денис сделал неуверенный шаг в сторону кофейного автомата. Наташа постаралась слиться с окружающей средой и спряталась за недельной пачкой писем и газет. Один только Даниил Юрьевич продолжал стоять там же, где стоял, — у входа в приёмную, возле вешалок.

— Всё ещё объяснительные пишете? Или так просто болтаете? — хищно поинтересовался Константин Петрович. — Наташа, с кем у меня на сегодня встречи назначены?

— У меня всё записано! — потянулась к пухлой конторской книге Наташа.

— Не надо, не надо, — жестом остановил её Константин Петрович. — Я-то знаю — тебя решил проверить. Такие вещи надо помнить! Денис, хотелось бы ознакомиться с результатами твоей работы. Давно я их не видел.

— Я могу подготовить подробный отчет о том, почему этих резуль татов нет! — гордо вскинул голову Денис.

— Мне не нужны оправдания. Мне нужен результат. Так, теперь вы трое — очередь дошла до Лёвы, Шурика и Виталика, — как собираетесь отрабатывать опоздание? Я ещё посмотрю, что вы там в объяснительных написали. Так, дальше что? — повернулся он на каблуках — и опустил глаза, не в силах выдержать спокойный, насмешливый взгляд шефа.

— Дальше — это где? — подзадорил его Даниил Юрьевич.

— Ну... эээ... — развёл руками Константин Петрович. Мол, вы же сами всё видите. Бездельники. Лодыри. Тунеядцы. Как тут не потерять голову? А потерявши голову, как не начать нарушать субординацию?

В глубоком смущении он сцапал с журнального столика объяснительные записки и сделал вид, что внимательно их изучает. Пока он пристыжено молчал, из приёмной испарились все. Только Даниил Юрьевич остался стоять на месте.

— Нет, ну вы посмотрите, что творят! А вы говорите, — снова взорвался Константин Петрович. — Послушайте только: «Объяснительная. Я, ценный работник Разумный, вместо того чтобы работать и приносить прибыль своей кампании, исчисляемую миллионами долларов, вынужден писать какие-то хреновы записки, потому что Рублёву К. П. делать нечего, вот он и придумывает всякие себе развлечения». Это, по-вашему, не хамство?

— Ценный, да ещё и разумный. Должны же у него быть хоть какие-то недостатки? — пожал плечами шеф. — А что с тобой? Выглядишь так, будто Атлант попросил тебя подменить его минут на пять и немного подержать небо, а сам ушёл пить пиво и пропал лет на двадцать.

— Много мелких атлантов... Всё рушится. Одно не предвидел. Другое не учёл. Третье не соизмерил — и планы насмарку.

— Так, постой, а при чём тут ты? Как можно предвидеть и соизмерять случайности?

— Я должен был. Я мог хотя бы попытаться.

— А ты в лотерею когда играешь, всегда предвидишь, на какую цифру выигрыш падёт?

— Я не играю в азартные игры.

— А с жизнью зачем в них играешь? И вечно недоволен собой. Ты что, создал этот мир, чтобы он подчинялся тебе во всех мелочах?

— Нет, но я мог бы...

— Мог бы создать? Создашь — поговорим.

— Нет, я мог бы предви...

— Костя... Костенька... — Это было что-то новое. Костенькой шеф его ещё не называл. — Ты в могущество не заигрался? Ты не слишком много на себя берёшь, когда говоришь тому, кто создал этот мир: «Так, дальше что?»

— Вы? — с восхищением спросил Константин Петрович, обводя взглядом приёмную. — Так это вы? Всё это....

— Да при чём тут я, — досадливо махнул рукой Даниил Юрьевич, — я ничего пока не создавал. Разве что детей. При жизни. Хорошие, кстати, получились дети. Не то что нынешнее племя. Но, пытаясь контролировать всё до мелочей, ты ведёшь себя как начальник мироздания. А это, насколько я могу судить, не совсем так. И мироздание это понимает. И даже некоторым образом выражает недовольство, подкидывая тебе всё новые и новые мелочи, которые ты не можешь предвидеть. В воспитательных целях. Вдруг ты выучишься хорошим манерам и перестанешь задирать голову вверх и начальственно прикрикивать: «Так, дальше что? А почему без моего разрешения?»

— Ну, просто репутация... Мне хочется выглядеть в глазах деловых партнёров ответственным человеком, который в состоянии контролировать непредвиденные ситуации.

— Костя, живи проще. Легче живи. Ни один деловой партнёр не может заменить сексуального.

— Почему же? — смущённо поправил очки Константин Петрович и от волнения заговорил быстрее и громче. — У делового партнёра есть масса преимуществ перед... перед другим партнёром. Можно завести сколько угодно деловых партнеров, и они не только не будут ревновать друг к другу, но ещё и смогут стать партнёрами межу собой. Деловой партнёр может быть любого пола, возраста, обладать любой внешностью и комплекцией. С ним можно поддерживать отношения по переписке без ущерба для этих самых отношений. Ты можешь вообще никогда не видеть человека и при этом гордо говорить о нём: «Это — Иван Иваныч, мой деловой партнёр». Деловой партнёр не требует, чтобы ты обедал с его истеричной мамашей. Ваши отношения четко регламентированы. Вы можете заключить договор о серьёзных отношениях на год или даже на месяц, и никого это не шокирует. Деловому партнёру всегда звонят по делу, столько раз, сколько потребуется, и не нужно заниматься самоедством из серии «я звонил ей уже пять раз, а она мне — только три»...

— Костя, ты это серьёзно сейчас? — вздохнул Даниил Юрьевич.

— Да, а что? — вскинулся Константин Петрович, не обратив внимания на предупреждающий сигнал.

— Ничего. Просто я подумал — вдруг ты шутишь?

— Шучу? Такими вещами не шутят! Я отдаю работе всего себя, душу свою, можно сказать...

— Зачем отдавать работе душу? Она не шемобор — не оценит, — холодно ответил Даниил Юрьевич.

Константину Петровичу почудилось, что из приёмной, а заодно и из его лёгких кто-то выкачал весь кислород. Нет, показалось. Медленно-медленно, маленькими порциями он начал вдыхать воздух. Наверное, такие же ощущения испытывает влюблённый, когда слышит от предмета своих грёз: «Уходи! Я тебя не люблю!»

— Душно стало? Пошли воздухом дышать, — кивнул Даниил Юрьевич, делая знак следовать за собой.

Они вышли на лестничную площадку. Константин Петрович постарался ни о чём не думать: изгнание — значит изгнание. Награда — значит награда. На небо — так на небо. В ад — значит, в ад. Оглядевшись по сторонам, шеф резко наклонился, приподнял плинтус и вытащил из этого тайника клюку с металлическим клювом на конце. Затем ловко вставил клюв в отверстие на потолке и повернул рукоятку. Наверху что-то щёлкнуло, посыпалась пыль, часть потолка мягко поплыла вверх, открылся лаз. Даниил Юрьевич перевернул клюку, пошарил другим её концом в недрах загадочного лаза и вытянул складную лестницу, достававшую аккурат до самого пола.

— Полезай вперёд, — приказал он.

Константин Петрович давно не занимался физическими упражнениями, поэтому, взобравшись на чердак, слегка запыхался. Даниил Юрьевич уже ждал его наверху. Хорошо ему — перенёс себя наверх одной только силой мысли.

— Тут темно, дай руку, — чуть мягче сказал он. Так, держась за руки, шеф и его заместитель дошли до чердачного окошка, открыть которое вообще не составляло никакого труда. Видимо, Даниил Юрьевич и сам здесь часто бывал, и других приглашал.

— Вылезай, — улыбнулся он.

Жмурясь от яркого солнца, Константин Петрович выбрался на крышу и тут же ухватился за ближайший выступ.

— Не бойся, Костя. Не упадёшь, — сказал шеф. И тот сразу перестал бояться. Просто понял каким-то десятым чувством, что дом не позволит ему упасть вниз.

— У мунгов есть одно преимущество перед остальными людьми, — заговорил Даниил Юрьевич, балансируя на самом краю. — Свои желания мы исполняем сами.

Константин Петрович сделал несколько шагов верёд, пошатнулся и безответственно уселся на крышу, упершись ладонями в горячее железо и откинув голову назад. В выемке рядом с его левой ладонью обнаружились сохранившиеся с прошлого года сухие и лёгкие кленовые носики. Подчиняясь какому-то странному рефлексу родом из детства, он подхватил рукой побольше маленьких самолётиков и, размахнувшись, швырнул их вперёд. Они разлетелись, как стая буровато-серых ночных мотыльков, медленно-медленно опускаясь вниз в поисках почвы, на которой можно укорениться.

— Может быть, кому-то из них удастся прорасти. Потом, в будущем, — неуверенно пояснил он свои действия.

— Нет никакого будущего! — засмеялся Даниил Юрьевич и, сделав один неуловимый шаг вперёд, очутился рядом с ним. — Только настоящее. Его ты можешь подержать в руках, взвесить, ощупать. Оно — реально. Прошлое — это только воспоминание. Будущее — предчувствие возможности. И то, и другое находится у тебя в голове, а ты в этот момент находишься здесь.

Константин Петрович кивнул: сейчас ему совсем не хотелось спорить, и если уж начистоту — думать ему тоже не хотелось.

По двору на детском самокате ехала молодая элегантная дама в длинной красной юбке. Ребёнок (вероятно, владелец двухколёсного средства передвижения) бежал рядом и, скорее всего, давал советы.

— Вы создали эту иллюзию специально для меня? — тихо спросил Константин Петрович

— Ага, делать мне больше нечего. Скорее всего, ты сам её и создал. А ещё вероятнее, что она появилась тут без нашего участия. То же самое произойдёт с твоим желанием. Расслабься, позволь себе хотя бы немого побыть свободным, и оно, возможно, сбудется безо всяких усилий и с твоей, и с моей стороны.

— Я должен стараться, чтобы оно сбылось. Должен быть хорошим и заслужить, — вяло запротестовал Константин Петрович, но уже скорее по инерции, а не по велению души.

— Любовь — это не награда и не оценка по поведению, — умиротворяюще произнёс шеф. — Это — выигрыш. Самый случайный из всех выигрышей. Ты вытянул счастливый билет — теперь смотри не потеряй его, а лучше беги скорее за своим призом.

Парижские мунги как будто проснулись от спячки: оказалось, что мир полон удивительных возможностей. Что невыполнимые на первый взгляд желания — вполне выполнимы. Что казённая форма, делающая всех служителей «Макдоналдса» похожими на телепузиков, создана специально для того, чтобы собственная одежда сотрудника — да пусть даже дешёвые джинсы с распродажи в арабском квартале — казалась верхом изящества. Но главное — что новоявленный шеф не только с готовностью берёт на себя все проблемы подчинённых, но и всерьёз собирается их решать.

— Вы меня с четырёх сторон окружили, а надо с трёх — слышали, что Бойцы сказали? Китайская мудрость не зря гласит! Нельзя к шемоборам относиться добрее, чем к собственному шефу! Как самый главный, выписываю себе отпуск на два часа. Буду гулять по городу и пухнуть от гордости. А сопровождать меня будет вот она. — И Жан указал на печальную Машу, забившуюся в самый дальний угол.

На улице было солнечно и тепло — настоящее лето, особенно по питерским меркам.

— Почему ты взял меня с собой? — спросила Маша. — Тебе же одному будет легче собраться с мыслями.

— С какими мыслями? Я просто воспользовался случаем, чтоб свалить с работы и погулять. А тебя прихватил потому, что ты приуныла. Завязывай давай с этим уже. Уныние — признак душевной лени.

— Лени?

— Конечно. Для того чтобы унывать, не надо ничего делать: действовать, думать, добиваться. Сижу такая и унываю. Может, найдутся дураки и пожалеют меня.

— Я не унываю. Я просто чужой себя почувствовала.

— Хватит чувствовать себя чужой — ты не только своя, ты теперь ещё и любимчик шефа. Заметила, как все тут же кинулись выслуживаться передо мной? А ты — нет. За это я тебя и выбрал.

— Видишь, как полезно унывать! — улыбнулась его собеседница. — Если бы я стала действовать, думать, добиваться, то торчала бы сейчас за прилавком.

— Даже если бы ты стала действовать или добиваться, я всё равно бы выбрал тебя. Потому что мы с тобой похожи — я же уже говорил. А что не попыталась мне понравиться — это просто дополнительный яркий штрих к твоему и без того прекрасному портрету. Знаешь, когда я первый раз влюбился — в одного парня, на три года старше, — я очень старался ему понравиться. Из кожи вон лез. Но он решил, что я — слабый. И не достоин общения на равных. Отказал даже в дружбе — не лезь, сказал, ко мне, я в бесплатной прислуге не нуждаюсь, и перед пацанами стыдно. С этого момента я решил: всё, хватит, не буду пытаться понравиться кому-то. Нравиться надо себе.

— Да, верно, — кивнула Маша.

— К тому же если не пытаешься понравиться комуто одному, то можешь понравиться сразу многим! — подмигнул Жан.

— Ну ты действительно всем нравишься. А вот я — нет. Пытаюсь я нравиться или не пытаюсь — всё равно.

— Ну, привет. Мне ты нравишься. Старику Жилю — тоже. Даже дядьке Кастору... да и остальным.

— Амадин, — вздохнула Маша. — Амадин не скрывает своего отношения ко мне! А относится она ко мне с презрением. Конечно. Стыдно быть такой, как я.

Амадин — одна из менеджеров зала: красотка мулатка с осиной талией и длинными ногами. В профсоюзе она не состояла, мунгом не была, но Маше досаждала при всяком удобном случае.

— Это не твои проблемы, а проблемы Амадин, — жёстко сказал Жан. — Ей должно быть стыдно за то, что она не умеет управлять собственными эмоциями и ведёт себя как пятилетний ребёнок. С женщинами такое случается, если спать с ними, но не любить.

— Какой специалист! Ты когда-нибудь спал с женщиной, чтобы так рассуждать?

— Конечно! Спал, и не раз. Неужели я буду упускать шансы, которые подкидывает мне жизнь? Только... — Жан покраснел — такое Маша видела впервые. — Только я никогда не чувствовал себя таким развратником — ни до, ни после. Это было самое порочное, что я когда-либо делал. Когда я в школе перепродавал наркотики, что вообще-то запрещено нашим законом...

— Нашим тоже.

— ...даже тогда я не чувствовал себя таким плохим и порочным.

— Значит, тебе всё-таки нравятся девушки?

— Нет. Мне нравится быть плохим парнем. Для этого нужны женщины и наркотики. А когда я просто хочу нормальной человеческой любви — есть мужчины и вино.

Они прошли несколько кварталов в молчании, думая каждый о своём. Но тут из набежавшей тучи закапал дождь: летний, тёплый и ароматный.

— О! Первый в этом году дождь с феромонами! — воскликнул Жан, подставляя лицо каплям. — Но давай-ка всё же пересидим его в кафе, чтоб не перевозбудиться!

Жан Клодель не тратил времени зря: в кафе он успел обменяться телефонами с незнакомым томным скандинавским красавцем, а затем, между кофе и ещё кофе, продемонстрировал Маше, как ловко он умеет держать и не упускать защиту целых пять минут подряд.