Тринадцатая редакция. Модель событий Лукас Ольга

— У меня уже всё получается, — самодовольно заявил он, — хотя твой Пьер-Константин, наверное, научил бы меня ещё чему-нибудь.

— Константин Петрович!

— Ты что, хочешь, чтобы твой друг ломал язык обо все эти ваши славянские «тщь-бжь»?

— Обо что, прости? Что это сейчас было?

— Звукоподражание. Правда, ужас? А ты, между прочим, называешь этими некрасивыми комариными звуками своего возлюбленного. И меня пытаешься заставить. Нет уж. Пьер-Константин звучит изящнее. И вообще, французский язык куда нежнее всех прочих. Когда я говорю, мне кажется, что я целую собеседника, глубоко, страстно, долго...

— Даже если ты не испытываешь к нему симпатии? Даже если вы говорите по делу?

— Даже! Это же так волнительно, подумай. Ты разговариваешь с мсье Жилем, рассказываешь ему про то, что ты сделала за неделю, и при этом страстно целуешь его в губы.

— Брр... — вздрогнула Маша, — не нахожу в этом ничего привлекательного.

— Нет, ты не поняла. Не нужно целовать старика. Но ты не можешь не поцеловать его, когда вы разговариваете. И так со всеми. Все целуют всех. Постоянно. Во время любого, даже самого пустого разговора. Нука скажи что-нибудь по-русски.

— Я люблю тебя, о великий, могучий, свободный русский язык! — патетически воскликнула Маша.

— Кто же так целуется? — завопил Жан. — BDSM — не мой выбор! Нежнее! И больше страсти!

— Я люблю тебя, — со всей возможной страстью в голосе, какой она от себя даже не ожидала, повторила Маша, радуясь тому, что никто из присутствующих её не знает и уж тем более не понимает того, что она говорит, — о великий, могучий, свободный русский язык!

В этот момент в зале, и без того не слишком шумном, наступила абсолютная тишина.

— Во даёт! — по-русски сказал какой-то мужчина за дальним столиком, которого Маша в жизни не приняла бы за соотечественника.

— Бедный, бедный Пьер-Константин! — противным голосом пропищал новоявленный шеф парижских мунгов. — И это, по-твоему, страсть? Такое ощущение, что ты схватила меня за плечи и бьёшь затылком о стену. Кирпичную, твёрдую стену.

— Я тебя сейчас в самом деле схвачу за плечи и встряхну! — разозлилась Маша.

— О, сладкая родная французская речь! — отпрянув в сторону, воскликнул Жан. — Благодаря тебе я ощущаю на своих губах поцелуи этой прекрасной, но грозной девы! Ну а теперь — на правах руководителя — повелеваю тебе погулять ещё немного, а затем возвращаться на работу. Дождь, кажется, уже прошёл.

— А ты?

— Мне тут, — Жан стремительно выставил защиту и зашептал, — проверить одного носителя надо. Правда, я не уверен, что он носитель. Разведчик притащил контакт, контакт оказался битый. И непонятно, кто его испортил — он или я. Понимаешь, пока я был Техником, я мог обдурить разведку и послать перепроверять носителя, нет вопросов. Но теперь... теперь он не может меня ослушаться — я же, чёрт меня побери, шеф. Короче, не выдавай! Пусть чувак не чувствует себя обязанным!

Маша, поражённая его логикой, не нашла что ответить.

Она вышла на улицу. Дождь и в самом деле прошёл, на покрытых нежной молодой листвой ветвях деревьев висели крупные дождевые капли. Вооружённые профессиональной фототехникой туристы ловили эти капли в объективы и причмокивали от восхищения, просматривая получившиеся кадры.

После разговоров о любви, а может быть, оттого, что дождь и вправду был какой-то особенный, Машу захлестнули романтические воспоминания, к которым примешивались строчки из попсовых песенок, кадры из лирических комедий, страницы из книг. Надо было обязательно поделиться этими ощущениями, их было так много, что можно было взорваться или улететь в небеса. Маша зашла в маленькое подвальное интернеткафе, заплатила за пятнадцать минут улыбчивому арабу (тот явно оказался в выигрыше, потому что минимальная сессия была час) и открыла свой почтовый ящик.

Написать Константину Петровичу по-русски всё то, что она сейчас почувствовала, девушка не решилась. Но не написать — просто не могла. И у неё был прекрасный выход — воспользоваться французским, «языком любви». Он, конечно, потребует перевода — и потом она переведёт эти сбивчивые, захлёбывающиеся радостью глупые фразы нейтрально и остроумно. Ну вот. Письмо отправлено. Маше стало ещё веселее, ещё легче и радостнее. Она шла по городу, шла, куда глаза глядят, куда ноги несут, и улыбалась. На углу стоял знакомый саксофонист и наигрывал песенку о замечательном соседе — в своей аранжировке, конечно, но не узнать её было нельзя.

Константин Петрович так любил свою работу, что всякую преграду, встававшую между ними, воспринимал как личного врага. Любви у него не было очень давно, а может быть, и никогда. Наверное, поэтому любовью всей его жизни была работа. И вот сегодня все — и люди, и техника, и обстоятельства — как будто сговорились и не давали им слиться в полноценном экстазе.

Пока Гумир чинил внезапно забастовавший компьютер коммерческого директора Тринадцатой редакции, самому директору пришлось временно перебраться за резервный ноутбук. Надо будет сказать Гумиру, чтобы поставил всё необходимое программное обеспечение и сюда тоже.

После неожиданного разговора на крыше Константин Петрович немного успокоился, извинился перед Лёвой, Шуриком и Виталиком за инцидент с объяснительными записками. Сделал пару пометок в ежедневнике, открыл почтовый ящик и первым делом увидел свежее письмо от Маши. Улыбнулся. Но тут же скроил серьёзную физиономию: а вдруг кто увидит и обо всём догадается? Он открыл письмо — и даже отпрянул от монитора: не сразу понял, что письмо написано по-французски. Сначала было решил, что против него ополчилась вся техника и в ноутбуке сбились кодировки. «Совсем заработалась, — с нежностью подумал Константин Петрович, разглядывая послание, — бедняга! Так устала, что пишет мне по-тамошнему. Но я же не свинья, чтобы у уставшей и утомившейся девушки требовать перевода!»

Маша изредка писала ему латиницей, но чаще всётаки пользовалась онлайн-конвертером.

Да какая разница, что и как написано, на каком языке. Главное — что вот оно, письмо. Она о нём вспомнила и помахала рукой. А он тоже помашет в ответ. Только не сейчас. На письма Константин Петрович отвечает из дома: ведь там, вдали от всех, можно подумать, расслабиться, и никто не увидит твою довольную физиономию и ни о чём не догадается.

На столе затрезвонил телефон. Наташа предупредила, что пришла посетительница, которая записывалась на приём.

Константин Петрович давно уже занимался всеми финансовыми делами питерского филиала. В том числе выдавал деньги всем местным фрилансерам, работающим на московский офис.

Пришла переводчица — приятная пожилая дама в жемчугах. Переводами она занималась исключительно ради собственного удовольствия, но от гонораров не отказывалась.

— У вас не будет сдачи? — спросил Константин Петрович, сверившись с накладной. Пошарил в конверте с мелкими купюрами. Пошарил даже в собственном бумажнике.

— Что ж вы так не подготовились? — улыбнулась переводчица.

Константин Петрович в этот момент готов был её убить, Много она понимает!! Сидит у себя в квартире, переводит любовные романы и горя не знает! А тут человек из сил выбивается, но стоит ему допустить малюсенький промах — как ему на это указывают.

— Знаете, что! — мгновенно взяв себя в руки, сказал этот выбивающийся из сил человек. — Переведите мне один... эээ... документ. Важный. И мы будем квиты. Садитесь вот здесь.

Переводчица пожала плечами и присела за стол.

Сам Константин Петрович тем временем свирепо обшаривал папки и книги, стоявшие на полках: вдруг мелочь всё же где-то завалялась? Ну мало ли. Сегодня же ещё кто-то может подойти.

— Готово, — ухмыльнулась переводчица. — Хоть на старости лет узнала, как выглядят важные документы. Расписку я на столе оставила. Перевод — тоже.

— Погодите, — остановил её Константин Петрович. В последний момент он решил убедиться в том, что не зря платит двести рублей из своего кармана. Взял в руки листок и стал читать слово за словом, букву за буквой. Уши у него покраснели, он ослабил узел галстука, несколько раз поправил очки.

Переводчица с любопытством наблюдала за этими метаморфозами.

Разве он, простой смертный человек, несовершенный, жадный, вздорный, заслужил такую любовь?

— Напишите ответ, — уже не опасаясь разоблачения (всё равно выдал себя с потрохами), приказал Константин Петрович.

— Вы хотели сказать — другой важный документ? — невозмутимо уточнила переводчица.

— Ну да, ну да, другой и очень важный, — нервно встряхнул головой коммерческий директор.

— За те же двести рублей?

— Сколько вам? — порывисто спросил Константин Петрович, хватаясь за бумажник.

— Да шучу я, шучу. Экий вы нервный. Ну ещё бы, такие важные документы не каждый день приходят. Что будем писать?

— Напишите вот здесь печатными буквами, чтоб я мог переписать без ошибок, — распорядился он. — Значит... Вот, пишите. «Как хорошо, что ты есть на свете. И что ты есть на свете в тот самый момент, когда на нём есть я. И что мы встретились».

— Это действительно важный документ, — без тени улыбки сказала переводчица.

Когда она ушла, Константин Петрович почти рухнул на свой стул — столько эмоций он никогда ещё не испытывал. Когда он набирал SMS, у него ходуном ходили руки. Он сверялся с каждой буквой. Трижды перепроверил написанное и отправил сообщение Маше.

Такие слова нельзя доверять компьютеру. В монитор в любой момент могут заглянуть чужие. Компьютер, оснащённый Интернетом, — идеальное средство для дружеской переписки. Но для любовной лучше использовать SMS.

Дмитрий Олегович решительно заявил, что самый короткий путь к дому Коли и Миши лежит через дворы и скверы, а автобусы, троллейбусы и маршрутки только кружат по району и в итоге могут привезти совсем не туда. С ним, по счастью, не спорили.

Он шагал, независимо поглядывая по сторонам, и не обращал внимания на конвоирующих его Бойцов.

Самое сложное было уже позади. Кажется, в метро он дважды отключался, и старухи Гусевы, пиная его локтями, на весь вагон кричали: «Нализался, окаянный, совсем ни стыда ни совести». Они, конечно, и не думали ждать, пока Студент придёт в себя окончательно: вытолкали его на улицу, чуть только он смог подняться и сделать несколько неуверенных шагов.

Ноги подкашивались, казалось, что он идёт по грампластинке, которая вращается всё быстрее и быстрее, но он просто делал шаг, потом ещё один, и ещё. А потом рядом обнаружился Эрикссон, и идти стало совсем просто.

— О, дохлятинка импортная! — не удержалась Галина. — В каком виде прикажете подать этого индюка? Мелко порубленном или цельнозажаренном?

— Я ещё не решил, — ухмыльнулся Ингвар, — и вообще я предпочитаю импровизацию.

— Мы тоже, — хлопнула его по плечу Марина (и тут же отдёрнула руку: возникло ощущение, будто она с размаху шлёпнула ладонью по куску сырого теста).

— А ты что по сторонам зыркаешь? Побег замыслил? — обратился Эрикссон к ученику.

— Ага, побег, — огрызнулся тот. — Куда я денусь от этих фашистских гарпий?

— Надеюсь, вы поняли, дамы, что это был комплимент? — галантно уточнил мёртвый старик.

— А то! Даже два комплимента! — кокетливо хихикнули ужасные старухи.

Они почему-то разрезвились, как дети: казалось, им было неважно, кто тут живой, а кто мёртвый, кто мунг, а кто шемобор. Дмитрий Олегович был почти уверен в том, что учитель в последний момент снимет с него амулет и Бойцы прикончат его за компанию с Колей и Мишей. Марина с Галиной тоже думали о чёмто подобном, и от этого только возрастала их симпатия к «дохлятинке импортной». Эрикссон же свои мысли держал при себе: понять, о чём в этот момент думал он, было невозможно.

— Всё-таки не зря мы шемоборов глушим, — заметила Галина. — Вы дохлые куда приятнее живых. Сейчас дельце обтяпаем — и давай, может, в кабак закатимся? Только отправим двух кукусиков в крысиный ад. А третьего — в шемоборский.

— Крысиный ад? — переспросил Эрикссон. — А почему, собственно, ад? Вы там были, чтобы говорить, что это ад?

— Не были и не собираемся! — быстро ответила Марина и сплюнула через плечо.

— Так не говорите, про что не знаете. Никакой там, конечно, не ад. Вот люди — сперва выдумают слово, потом присочинят к нему страшную сказку и давай этим словом, вместе со сказкой, затыкать все логические дыры. Там, куда должны отправиться ваши обидчики, находится скорее чистилище, если использовать понятную вам терминологию. Впрочем, в русской культуре, кажется, нет такого понятия?

— Всё у нас культурно и по понятиям. Короче, мы тебя поняли, — успокоила его Галина. — Только где же тогда ад? Мы-то их в ад хотим отправить!

— Ад — здесь.

— Чего? Совсем что ли опух, старый? — резко схватила его за воротник пальто Галина, но воротник растаял у неё в руках, а Эрикссон продолжал как ни в чём не бывало:

— В одном вы правы. Крысиный ад, который конечно же совсем не ад, всё же не для людей предназначен.

— Так может быть, не называть его адом? Может быть, это просто другой мир — с другими законами? — вмешался Дмитрий Олегович.

— Вообще-то слова тебе не давали, — перебила его Марина. — К чему ляпнул?

— К тому, что милейшие Миша и Коля добровольно должны занять ваше место и отправиться в этот удивительный, прекрасный мир по велению своих чёрных сердец. Думаю, я смог бы их уговорить. Если, конечно, меня опять не загипнотизируют. Вы колите меня, что ли, булавками, если увидите, что я заснул. И сами уши не развешивайте. Не верьте ни одному его слову.

— Булавок нет, — развела руками Галина, — вместо иголки буду тебя ножиком пырять.

На этом разговор пришлось прекратить: все четверо стояли на площадке перед дверью квартиры, в которой поселились изгои.

Коля распахнул дверь настежь, даже не спросив, кого это принесло. От желающих купить квартиру у него уже кружилась голова, на вопросы он отвечал автоматически: на жилплощади никто не прописан, сантехника в плохом состоянии, капитального ремонта в доме давно не было и так далее. Но на этот раз разговор предстоял более серьёзный. Коля беспомощно огляделся. В горле пересохло, и он не мог позвать на помощь. К счастью, Миша был уже тут как тут. Само гостеприимство: он помог сёстрам Гусевым повесить одежду в гардероб, предложил гостям домашние тапочки, одарил каждого доброжелательной улыбкой, скроенной точно по его мерке, так что даже Эрикссон на какое-то мгновение увидел изгнанника во всей его былой славе.

— Своими руками погубить такой талант, — покачал он головой. — Будь ты моим учеником, я бы тебя выпорол.

— О, милейший, оставьте пока свои фантазии, всему свой срок, быть может, со временем мы их осуществим, — приобнял его за плечо Миша. Рука его как будто сжала кусок пенопласта, но он не подал виду и продолжал бормотать что-то бессмысленно-успокаивающее, всё понижая и понижая голос, пока не дошёл до драматического шёпота.

— Слушай, а интересно ты работаешь. Грубо, но действенно, — перебил его Эрикссон. — Мне в целом понятно, как у тебя это получается, а по деталям я сориентируюсь чуть позже. Ты же продолжишь сеанс гипноза, верно?

Галина, Марина и Дмитрий Олегович вздрогнули и проснулись. Оказалось, они по-прежнему топчутся в коридоре, а что же было минуту назад? Они вошли, сняли верхнюю одежду, нацепили растоптанные тапочки, и... вспышка, потеря памяти.

— Вот это номер! — проворчала Галина и чиркнула по ладони припрятанным в рукаве скальпелем. Слизнула кровь, удовлетворённо кивнула.

Марина молча протянула ей руку. Дмитрий Олегович, превозмогая отвращение (неизвестно, чем больны эти лучшие подруги гигантских сортирных крыс!) принял из её рук короткий острый кинжальчик и последовал примеру Бойцов.

— Кровные братья и кровные сёстры. Дикость какая! Каменный век. Какие вы недалёкие, унылые и неинтересные, — капризно сказал Миша. — Я хотел перенести нас всех в волшебный мир грёз, а вы... Ну пойдёмте, что ли, присядем.

На кухне было чуть чище, чем в прошлый раз: со стола недавно убрали, посуду помыли, и стульев хватило всем.

— Ну что ж, давайте познакомимся поближе, — заулыбался Миша, поигрывая ямочками на небритых щеках. Всё это выглядело бы беспомощно и жалко, если бы не производило нужный эффект. Дмитрий Олегович впился ногтями в свежую ранку на руке, очнулся и отчеканил:

— Это — ваши давние подружки, бывшие крысы, мои уважаемые кредиторы, Бойцы команды мунгов, Марина и Галина Гусевы. Я, как и обещал, привёл их к вам. Ваша очередь.

— Мне, право, даже как-то неловко... — протянул Миша, оглядывая сидящих за столом. — Всё-таки тут твой учитель — вы же его учитель, верно? Да, я не ошибся. Тут твой покойный учитель, тут твои непримиримые враги, а ты при них так серьёзно лопухнулся!

Марина с Галиной дружно фыркнули.

— Кстати, а почему вы его до сих пор не убили? Честно говоря, отправляя его к вам, я на это очень рассчитывал, — продолжал Миша.

— Вот тут уже ты серьёзно лопухнулся. Сначала — обещанное. Потом они меня убьют, — спокойным, будничным тоном сказал Дмитрий Олегович. — Итак, договор, подписанный моими родителями, гласил...

— Гласил? Он сказал — гласил? — переспросил Миша, поворачиваясь к Коле.

— Или голосил? — отвечал тот. — Разве кто-то здесь голосил? Я вот не слышал.

— Странный он у вас какой-то, — обращаясь к Эрикссону, сказал Миша, — слышит потусторонние голоса. Говорят, такое бывает за несколько часов до повышения по службе. Верно?

Дмитрий Олегович ещё глубже впился ногтями в порез. Сёстры Гусевы мирно дремали на своих стульях. Учитель... скорее притворялся, что дремлет, но кто его знает?

— Повышение по службе — удел неудачников, — переняв интонации Миши, заговорил Дмитрий Олегович. — Меня же ждёт удивительный мир. Мир, в котором не существует ничего, кроме моей силы и моей воли. Американские горки разума. Аквапарк чистой энергии. Я буду галактикой и в каждый момент существования смогу находится в миллиарде разных точек себя — одной только силой сознания.

— Что это значит — в миллиарде разных точек? — с интересом переспросил Коля.

— Кем захочу — тем и буду. Вот что значит. Захочу — буду тобой. Но это вряд ли. Захочу — стану бабочкой. Долечу до цветка, стану цветком. Стану влюблённой парой. Стану океанской волной, смывающей целые материки. Потом солнцем. Потом коралловым полипом.

— Полипом-то зачем? — удивился Миша.

— Для разнообразия. И потом, мне всегда было интересно узнать, что чувствуют эти твари.

— И как, значит, называется мир, в который ты попадёшь? — спросил Коля. Ему очень захотелось стать бабочкой, цветком, кораллом, волной — кем угодно, только не бывшим шемобором, день за днём сожалеющим о сумасбродном поступке, перечеркнувшем всю его жизнь.

— Этот мир назовут моим именем!

— Кто же подарил тебе счастливый билет? — поинтересовался Миша.

— А вот они, — весело ответил Дмитрий Олегович, указывая на сестёр Гусевых. — Настойчиво предлагают занять их место на том свете. Вот только сегодня учитель открыл мне глаза на истину. Крысиного ада, о котором так долго твердили мы, недалёкие, не существует. Вместо него есть свобода, свобода без границ. Только не все в состоянии пережить такой масштаб. Старушкам, например, тупо хочется отправиться после смерти в некое скучное подобие жизни — мунги, что с них взять.

— Забавно. Но ты один. А их двое, — облизав губы, прошептал Коля. — Им выгоднее поменяться с нами.

— Ну выбирайте, кто из вас составит мне компанию. Мне всё равно. Каждый из нас попадёт в свой мир.

Миша вздрогнул: в свой мир? Где не будет этого слабака, бесконечно сожалеющего о том, чего не исправить?

— Договор! — почти крикнул Коля. — Договор его родителей! Мишка, ну скажи ты ему, про что он был, и пусть проваливает. Мы Бойцов придержим. Ну?

Дмитрий Олегович красиво засомневался и даже заставил уговаривать себя — теперь, когда Коля произнёс за него самое главное, можно было слегка по играть.

Бойцы дремали, Эрикссон вообще стал похож на манекен: как будто его свободный дух покинул эту скучную кухню ради более интересных картинок и разговоров.

Наконец Дмитрий Олегович сдался.

— Всё, я понял, эта шарманка не закончится никогда, если я вам не уступлю! — простонал он и прикрыл рукой глаза. Миша с жалостью взглянул на него: интересный противник, хорошо сопротивлялся, но сдулся, как и все остальные. Нет, решительно пора отправляться куданибудь подальше отсюда, в свой собственный мир.

— Ну, слушай, — зажмурившись, будто прокручивая перед глазами картину давно минувших дней, сказал изгнанник. — «Ребёнок станет шемобором сразу после смерти г-на и г-жи Маркиных».

— После смерти? В каком смысле? Что там было дальше?

— Всё. Три экземпляра, подпись. И в доме твоих стариков появляется маленькое чудовище, которое они воспитывают как родное дитя.

— Зачем они только согласились? Впустить в свой дом убийцу, растить его. Всё знать и ни о чём ему не рассказать. Почему же чудовище не могло появиться уже взрослым? Ведь могло же?

Коля и Миша лишь развели руками: мол, знать не знаем, не наше это дело. За них ответил Эрикссон (он, разумеется, не покидал кухню ни на мгновение):

— Могло. Но постепенное развитие и обычных детей, и чудовищ существует для того, чтобы адаптация в материальном мире происходила безболезненно.

— Чья адаптация? — переспросил Дмитрий Олегович.

— Человека. Мунга. Шемобора. В смысле, любого ребёнка. Представь, если ты приходишь в мир сразу взрослым. Но бессознательным. Внешне ты такой же, как остальные, абсолютно самостоятельный, но не знаешь, что с этой самостоятельностью делать. Ходишь, агукаешь, бьёшь сограждан по головам. А они потешаются над твоей беспомощностью, обманывают тебя, а потом порабощают. И никакой жалости не испытывают: ты ведь такой же, как они. Неизвестно, сколько тебе лет: пять или двадцать пять. А когда развитие происходит постепенно, то люди в большинстве своём готовы дать фору тому, кто младше и слабее.

— Или застроить салагу. По нему же видно, что он мелкий и сдачи не даст, — вмешался Коля.

— За маленького может заступиться родитель, — возразил Эрикссон.

— И в этом, что ли, весь смысл родительства? — хмыкнул Коля.

— Нет. Смысл родительства — в том, чтобы любить кого-то больше, чем самого себя, и отдавать ему себя всего. Обычно людям проще отдавать себя тому, кто, как им кажется, является их частицей, их кровиночкой.

— А как же те, кто усыновляет детей? — спросил Дмитрий Олегович.

— Все родители усыновляют детей. Вернее, усыновляют души и помогают им попасть в материальный мир и обустроиться в нём. И это величайшее чудо, которого удалось добиться от мыслящего, эгоистичного, слабого человеческого существа. Не ожидая благодарности, не требуя ничего взамен, поднять на ноги другое существо, чтобы оно стало самостоятельным и отправилось в жизнь.

— Что значит — не ожидая благодарности? А как же «Я на тебя всю жизнь положила, а ты теперь на гитаре бренчишь вместо благодарности?» — не удержался Миша.

— На благодарность можно надеяться, но она никому не гарантирована. И все люди об этом знают. Разные культуры по-разному закрепляют в традициях право родителей на уважение детей, но даже в самом патриархальном и строго организованном обществе всегда найдутся дети-отступники.

— Я всегда знал, что мне повезло с родителями. Они ничего от меня не требовали. Никогда, — проговорил Дмитрий Олегович. — Как будто я не их собственность, а их... гость.

— Им зато не повезло, — напомнил Коля, — вырастили в своём доме шемобора, который их потом и прикончил.

— Прикончил? — резко оборвал его Эрикссон. — Ну-ка, Миша. Повтори ещё раз.

— Пожалуйста. «Ребёнок станет шемобором сразу после смерти г-на и г-жи Маркиных». Лучше стало?

— Не следует подменять последовательность событий. Только после их смерти он смог стать шемобором. Сам того не зная, он поддерживал в родителях жизнь. Отдавал им почти всю свою знаменитую силу. Ту самую, которая была при нём с самого рождения. А теперь, — Ингвар тихонечко шлёпнул ладонью по столу, от чего воздух в кухне завибрировал, пошёл волнами, — вставайте, Бойцы. Ваша очередь.

Всё-таки не зря все прочие Бойцы восхищались талантами сестёр Гусевых. Вырвавшись из объятий гипноза, они через мгновение уже стояли на ногах, сжимая в каждой руке убийственно-острое орудие. В горло Дмитрия Олеговича почти уткнулся скальпель. В горло Миши — что-то вроде финского ножа. На Колю была нацелена антикварная опасная бритва, остро отточенная, а личное пространство Эрикссона ограничивал мясницкий тесак.

— Пока вы раздумываете, на сколько частей нас нарезать, я попрошу уважаемое чудовище признать за нами право оказаться в чудесном мире... — очаровательно улыбнулся Миша, чуть отодвигая в сторону руку, сжимающую орудие убийства.

— Это он о чём? — строго спросила Галина.

— Дядя говорит, что хочет занять ваше место на том свете, — любезно пояснил Дмитрий Олегович. — А именно отправиться в чудесный мир, в который так хотел попасть я.

Тесак и скальпель переместились к лицам Коли и Миши.

— Вы добровольно и без принуждения занимаете наше место? — громко и торжественно спросила Галина Гусева.

Дмитрий Олегович снова впился ногтями в несчастную рану на руке: на этот раз, чтобы не засмеяться. Когда на тебя нацелено столько колюще-режущих предметов, сложно признать, что ты делаешь выбор добровольно. Однако Коля и Миша не нашли в ситуации ничего забавного: видимо, и вправду устали от своей никчёмной и бессмысленной жизни. «Да, занимаем», «Да, добровольно», — вразнобой ответили они.

В воздухе засверкал, то сворачиваясь, то вновь разворачиваясь, диковинный металлический веер. Казалось, что невидимый художник покрывает его алыми росчерками и узорами.

Всё произошло слишком быстро — будто опасаясь, что Миша последним усилием воли вновь переместит их в мир грёз, сёстры Гусевы позволили шемоборамизгнанникам отправиться в крысиный ад без дополнительных мучений.

— Ну а теперь ты, Студент... — проворковала Галина. — Думал, мы на этом остановимся? Прикончим всех одним ударом — и можно помирать. Эй, Студент?

Сёстры Гусевы уставились на стул, на котором только что сидел Дмитрий Олегович.

Разумеется, он и не думал ждать, пока Бойцы доберутся до него, и удрал через незакрытую входную дверь. Не зря он входил последним.

— За вами интересно наблюдать, — ухмыльнулся Эрикссон. — Прямо как Том и Джерри. Ну до встречи в следующей серии. Желаю вам удачи. Кстати, примите добрый совет и сматывайтесь отсюда тоже. Зная своего ученика, могу сказать: амулет не позволит ему причинить мунгам вред, так что серый отряд он вызвать не сможет. Но позвонить в милицию и вызвать сюда отряд ОМОНа ему вполне по силам. А у вас тут, извиняюсь за выражение, два жмура на полу и улик полные карманы.

Продемонстрировав неплохое знание российской действительности, Эрикссон сверкнул призрачными желтоватыми зубами и исчез.

На улице было прохладно, но не холодно. Пахло бензином и почемуто укропом. Вернее, ароматизатором «укроп», идентичным натуральному. Виталик почему-то вспомнил, что укроп по-английски будет dill. Dill chips — чипсы с укропом, значит. Со вкусом и запахом укропа. Идентичным натуральному. Так вот из чего делают идентичный вкус — из бензина. Но на сей раз этого вкуса сделали так много, что пришлось вернуть немного обратно в баки авто. И автомобили носятся по улицам, создавая вокруг укропное настроение. А первые велосипедисты разъезжают по чистым улицам и трезвонят: dill-dill-dill!

Виталик не рассчитывал на то, что в пятницу вечером Вероника будет сидеть дома и поджидать его, сервируя ужин на две персоны. Однако именно это она и делала.

— Ты очень вовремя. Я уже начала беспокоиться, что придётся звать соседку. Раздевайся и топай на кухню! — поприветствовала Техника эта невозможная женщина.

— А почему ты беспокоилась за соседку? — спросил Виталик, неуклюже плюхая на стол коробку шоколадных конфет.

— Потому что ей не нужно ехать домой на метро. И она может засидеться до часу ночи, а тебя в любой момент можно выставить за дверь, — любезно пояснила Вероника, высыпая в кастрюлю добрую пригоршню мелко порубленного свежего укропа.

Виталик обречённо осыпался на стул: так вот почему его привечают. Пришёл, покривлялся, получил оплату в виде вкусной еды — и ушёл, как только ему указали на дверь. Неплохо, но вряд ли напоминает начало прекрасного романа. Он жалобно поскрёб ленточку, которой была перевязана коробка.

— Так, конфеты на сладкое, — распорядилась Вероника, убирая подношение в холодильник. — Не порти аппетит! Садись, рассказывай что-нибудь.

— С детства боюсь съесть лишнюю конфету, — ухмыльнулся Виталик. — Бабушка никогда не считала конфеты в вазе, но считала фантики. Хорошим тоном было съедать не более двух конфет в день. Лучше одну. Или даже не одной. Две — ладно, так и быть. Три — ни за что. Разве только по праздникам. А у меня не доставало хитрости прятать лишние фантики, да я и не знал, что бабуля их считает. Подумаешь — мелочь какая. Однажды мне попалась конфета, завёрнутая в три фантика. Правда, очень здорово. Такой неожиданный сюрприз, танец семи покрывал. Разворачиваешь фантик — а там ещё один. Под ним — следующий! Ну совсем как матрёшка. Я думал, что их будет бесконечное множество, как вдруг увидел её — конфету! Это была самая вкусная на свете конфета. Я потом развернул и съел следующую — но она уже была совсем обычной. Тогда я побежал куда-то, на улицу, наверное. А фантики так и остались лежать на столе. Бабушка потом очень ругалась.

— С тех пор ты научился прятать фантики? — усмехнулась Вероника.

— Нет. С тех пор бабушка научилась прятать конфеты, — признался Виталик.

Вероника всыпала в кастрюлю с супом последние приправы, вышла на лоджию, приоткрыла окно и махнула гостю рукой — мол, присоединяйся. Виталик послушно поднялся на ноги и подошёл к ней.

— Если бы у меня была лоджия, я о таком порядке мог бы только мечтать, — вздохнул он.

— Почему же «только»?

— Потому что в мечтах моих она была бы красивой и благоустроенной. А на деле я забросал бы её всяким хламом, велосипед туда поставил, лыжи, магазинную тележку, которую мы с Лёвой на спор угнали в «Ленте», уродливую хозяйскую тумбочку, испорченный телевизор...

— Телевизор-то зачем? Его точно выбросить надо!

— Да я его выбросил, конечно. Но был бы балкон или лоджия — поставил бы туда, чтоб на помойку не тащить.

— Нет, я так не могу. Я — квадратно-гнездовая особа, и мне надо, чтобы всё было разумно и удобно. Кресло, к примеру, стоит здесь не просто так, а с умыслом: если присесть на него, видно в просвет между домами башенку с флюгером. Летом тут всё утопает в зелени, можно чуть-чуть прикрыть глаза, глядеть на эту башенку и воображать, что дело происходит в Голландии.

Виталик посмотрел в сторону просвета между домами, но башенки никакой не разглядел, увидел лишь мутное пятно, очертаниями в самом деле напоминающее башенку.

— Ты линзы, что ли, носишь? — завистливо спросил он. Да, ему окулист уже много раз предлагал поставить линзы, гарантирующие стопроцентную коррекцию зрения, но их же надо каждый вечер снимать. И каждое утро надевать. Это же рехнуться можно!

— Линзы? — удивилась Вероника. — Зачем? У меня просто хорошее зрение.

— Бывает же.

— Бывает. И не так редко, как кажется. Если с детства следить за своим здоровьем, оно, как правило, не портится.

— Ууу, начинается! Сколько можно! Не читай в темноте — ослепнешь! Не сиди за компьютером — глаза сломаешь! Не делай то, это и это, тогда проживёшь свою единственную и неповторимую жизнь здоровым, скучным и печальным овощем.

— Ммм?.. Это ты к чему? — удивлённо взглянула на него Вероника.

— К тому, что я сам решу, что мне делать, а чего нет.

— А мы разве сейчас о тебе разговариваем? Мне показалось, ты спросил, ношу ли я линзы.

Виталик не нашёлся, что ответить, и даже растерялся. Но Вероника как будто и не заметила его замешательства и продолжала спокойно и плавно, с некоторой повествовательной интонацией:

— Ну что ж, давай поговорим о тебе. На мой взгляд, очки тебе очень идут. Когда ты молчишь, кажется, что ты серьёзный такой, умненький мальчик.

— А потом я открываю рот, и всем становится ясно, какой я развесёлый дебил.

— Когда ты открываешь рот, ты становишься похож на взъерошенного голодного птенца, — застенчиво призналась Вероника, — и мне сразу хочется тебя накормить.

— Так за чем дело стало? — щёлкнул клювом птенец.

— Поразительный проглот! Ты без меня не ешь совсем, что ли? — восхищённо произнесла хозяйка.

Виталик с аппетитом наворачивал мясо по-бургундски по рецепту единственной и неповторимой Джулии Чайлд, а Вероника сидела напротив и с удовольствием наблюдала за ним. Приятно, когда находится тонкий ценитель твоей стряпни, который не пытается апеллировать к авторитету своей мамы: та, дескать, всё равно готовит мясо лучше.

Не переставая говорить и размахивать руками, «ценитель» капнул соусом на футболку, но даже не заметил это. Вероника машинально взяла салфетку и вытерла грязное пятно. Виталик вздрогнул и посмотрел на неё.

— Задумалась, — сдержанно улыбнулась хозяйка. — Глядя на тебя, я подумываю о том, что, может, мне и в самом деле надо ребёнка завести?

— Я готов содействовать! — заявил Виталик и чуть не подавился, Вероника посмотрела на него так, что стало ясно: линзы она точно не носит. Такой взгляд проморозил бы дырку в любых, даже самых дорогих и суперсовременных линзах.

— Мальчик, а ты не слишком много на себя берёшь? — наконец сказала она. — Ты уверен, к примеру, в том, что предлагаешь качественную... ммм... услугу?

— Уже не уверен, — мрачно глядя в тарелку, признался «мальчик». — Наверное, мне нужна повторная сертификация.

— Сертификация? — почему-то развеселилась Вероника. — Хороший выбор, одобряю. Но на меня, знаешь ли, не так-то просто угодить. Не жалуйся потом, если огребёшь комплексы на свою голову.

— Никогда ещё я не слышал такого восхитительного «да»!

«А ведь он может быть очень симпатичным, когда не кривляется», — подумала Вероника и решительно метнула в мойку грязные тарелки.

— Посуда подождёт? — оживился помилованный Виталик.

— Да. Но потом ты её помоешь! — распорядилась хозяйка.

Кухня опустела. С лоджии сквозь незакрытую дверь ворвался тёплый, совсем летний ветер и закружил на столе салфетку с пятном от бургундского соуса.

Дверцы шкафа были распахнуты настежь. Рубашки, джинсы, футболки и жилетки летели в разные стороны. Джордж только успевал подхватывать одни вещи и уворачиваться от других. Он пока не понял, что происходит, но собирался докопаться до истины с минуты на минуту.

Дмитрий Олегович буквально выдернул беднягу изза стойки — Джордж, едва оправившийся после спонтанного вечернего возлияния, только и успел пожелать постоянной посетительнице доброго дня и прошептать бармену рецепт её любимого кофе. И что же теперь? Теперь этот, с позволения сказать, лучший друг, с тихим рычанием разоряет его гардероб.

— Может, всё-таки скажешь, что случилось? Могу «скорую» вызвать — тебе укольчик поставят.

— Не надо пока «скорую», — буркнул его друг. — Вот это и это я беру, ага?

Он выбрался на середину комнаты, аккуратно перешагивая через лежащие на полу вещи. В его руках были умеренно-скучные светлые брюки и такой же свитер.

— Пожалуйста, бери, — пожал плечами Джордж. — Вот уж чего не жалко. Ты, может быть, всё-таки объяснишь мне, в чём дело?

— Ни в чём. Я просто покидаю этот город, понимаешь? А на улице потеплело.

— Вот прямо сию секунду — покидаешь? — Джордж привык ничему не удивляться. — Хозяин скомандовал — к ноге?

— Нет. Просто я уезжаю отсюда. Не могу больше, — признался Дмитрий Олегович и зачем-то уселся на пол. — В этом городе я начинаю скучать по самому себе. Я словно Пенелопа, которая ждёт Одиссея, но Одиссей — это тоже я. Как будто меня оторвали от меня, я заблудился, проснулся не там, где осталась спать моя душа, и теперь ищу её по переулкам и проходным дворам.