Медовый месяц в улье Сэйерс Дороти
– Разумеется. Да, понимаю. Их можно перевести вперед, но нельзя выправить обратно. И отвести назад тоже. Не больше чем на десять минут. За десять минут можно успеть многое. Селлон сказал, что было пять минут десятого. Тогда, по всем правилам, ему нужно алиби на… Нет, Гарриет! Это бессмысленно. Алиби на момент убийства полезно, только если ты потрудился отметить этот самый момент. Чтобы десятиминутное алиби сработало, нужно, чтобы время было установлено с точностью до десяти минут. Можешь придумать что-нибудь с приемником? Вы, детективщики, такое обожаете.
– Нет, не могу. Часы и радио должны к чему-то сводиться, но они не сводятся. Я думала и думала…
– Ну, знаешь, мы только вчера начали. Кажется, что давно, но это не так. Не торопись! Мы и пятидесяти пяти часов не женаты.
– А кажется, будто вечность… Нет, я имею в виду не то, чтоимею в виду. Кажется, будто всегда были женаты.
– Так и есть – с сотворения мира… Проклятье, Бантер, чего вам надо?
– Меню, милорд.
– О! Спасибо. Черепаший суп… излишне урбанистично для Пэгглхэма. Слегка не соответствует. Не важно. Жареная утка и зеленый горошек – уже лучше. Местная продукция? Хорошо. Тосты с грибами …
– Грибы с поля за флигелем, милорд.
– С по… Боже милостивый, надеюсь, что это и правда грибы. Отравленных трупов нам не хватало.
– Никакого яда, милорд. Я употребил некоторое количество, чтобы в этом убедиться.
– В самом деле? “Верный камердинер рискнул жизнью ради хозяина”. Очень хорошо, Бантер. Да, кстати, это вы играли в прятки с мисс Твиттертон у нас на лестнице?
– Милорд?
– Все хорошо, Бантер, – быстро сказала Гарриет. Бантер понял намек и исчез, бормоча “очень хорошо”.
– Она пряталась от нас, Питер. Когда мы пришли, она плакала. Не хотела, чтобы ее видели в слезах.
– Вот как, – сказал Питер. Объяснение его удовлетворило, и он обратил все свое внимание на вино.
– Крачли ведет себя с ней как последняя свинья.
– Правда? Вот те на. – Он повернул графин.
– Он с ней, бедняжкой, крутил любовь.
Словно в подтверждение того, что он человек, а не ангел, его светлость разразился ироническим хохотом.
– Питер, это не смешно.
– Прости, моя дорогая. Ты совершенно права. Не смешно. – Внезапно он выпрямился и сказал с нажимом: – Отнюдь не смешно. А она любит мерзавца?
– Без памяти. Они собирались пожениться и открыть гараж – на те сорок фунтов и ее скромные сбережения, только они тоже пропали. И вот он обнаружил, что она ничего не получит в наследство… Почему ты так на меня смотришь?
– Гарриет, мне это совершенно не нравится. – Он смотрел на нее с ужасом.
– Еще бы, он ее тут же бросил. Скотина!
– Да-да. Но ты понимаешь, что ты мне рассказываешь? Она, разумеется, отдала бы ему деньги? Сделала бы для него все, что угодно?
– Она сказала – никто не знает, на что я пошла ради него. Ой, Питер! Ты же не всерьез! Это не может быть крошка Твиттертон!
– Почему? – выпалил он с вызовом.
Она приняла его прямо, стоя перед мужем и положив руки ему на плечи, так что их глаза оказались на одном уровне.
– Это мотив – я вижу, это мотив. Но ты и слышать не хотел о мотивах.
– У меня сейчас барабанные перепонки лопнут! – почти сердито прокричал он. – Из мотива не слепишь обвинения. Но если ты знаешь Как, то Зачем довершает дело.
– Ну хорошо. – Надо биться на его поле. – Как? Против нее ты обвинения не придумал.
– Нет необходимости. С ее “Как” и ребенок бы справился. У нее есть ключ от дома и нет алиби после половины восьмого. Убийство кур не может быть алиби для убийства человека.
– Но как она разбила ему череп? Она хрупкая, а он был крепким мужчиной. У меня бы не вышло размозжить твою голову, а ведь мы почти одного роста.
– Только у тебя бы и вышло. Ты моя жена. Ты можешь поймать меня врасплох – как и любящая племянница дядюшку. Представить не могу, чтобы Ноукс позволил Крачли или Селлону подкрасться к нему сзади. Другое дело – женщина, которую он знает и которой доверяет.
Он сел за стол к ней спиной и взял вилку.
– Смотри! Вот я сижу, пишу письмо или разбираю счета… Ты суетишься где-нибудь поодаль… Я не за мечтаю, я к этому привык. Ты тихонько берешь кочергу. Не бойся, ты ведь знаешь, что я тугоух. Подходи слева, не забывай, что моя голова немного наклонена в сторону ручки… Теперь два быстрых шага, резкий удар по черепу – не слишком сильный, – и ты чрезвычайно богатая вдова.
Гарриет поспешно опустила кочергу.
– Племянница. Вдова – отвратительное слово, словно выдра. Давай остановимся на племяннице.
– Я валюсь, стул из-под меня выскальзывает, я ушибаюсь об стол правой стороной. Ты стираешь с кочерги отпечатки пальцев…
– Да – и потом просто открываю дверь своим ключом, выхожу и запираю за собой, только и всего. А ты, надо думать, приходишь в чувство, аккуратно убираешь то, что писал…
– И убираю себя в погреб. Вот именно.
– Ты, наверное, с самого начала про это подумал?
– Да. Но мне хватило неразумия сказать себе, что мотив недостаточен. Я не мог представить, что Твиттертон пойдет на убийство ради расширения курятника. Так мне и надо за слабоумие. Мораль такова: сосредоточься на Как, а уж Зачем кто-нибудь подаст тебе на серебряном подносе. – Прочтя в ее глазах протест, он серьезно добавил: – Это сильнейший мотив, Гарриет. Последняя попытка женщины средних лет обрести любовь – и деньги, чтобы осуществить эту попытку.
– Для Крачли это тоже мотив. Может быть, она его впустила? Или одолжила ключ, не зная, для чего он ему?
– У Крачли время не сходится. Хотя, возможно, он был сообщником. Тогда у него сейчас есть чертовски веская причина бросить ее. Вообще-то это лучшее, что он может сделать, даже если только подозревает ее. – Его голос, твердый как кремень, резанул Гарриет.
– Все очень хорошо, но чем ты докажешь?
– Ничем.
– Ты же сам говорил! Нет смысла показывать, как это можно было совершить. Убить мог кто угодно – Селлон, Крачли, мисс Твиттертон, ты, я, викарий или суперинтендант Кирк. Но ты не установил, как это было сделано.
– Боже милостивый, я сам знаю! Нам нужны доказательства. Факты. Как? Как? Как? – Он вскочил на ноги и замолотил руками в воздухе. – Нам бы рассказал дом, если бы только крыша и стены могли говорить. Все люди лгут! Дайте мне немого свидетеля, он лгать не умеет!
– Дом?.. Питер, мы сами заткнули ему рот. Связали по рукам и вставили кляп. Его надо было спрашивать в ночь на среду, но сейчас это безнадежно.
– Это меня и мучает. Ненавижу валять дурака со всякими “возможно” и “вероятно”. А Кирк, похоже, не настроен глубоко копать. Он будет вне себя от радости, если отыщет более подходящего подозреваемого, чем Селлон. Тут же ухватится за мотив Крачли и Твиттертон.
– Но, Питер…
– А потом он, весьма вероятно, – продолжал он, поглощенный технической стороной вопроса, – потерпит неудачу в суде из-за нехватки доказательств. Разве что…
– Но, Питер! Ты же не скажешь Кирку про Крачли и мисс Твиттертон!
– Конечно, он должен узнать. Это же факт. Вопрос в том, поймет ли он…
– Питер, нет! Так нельзя! Бедная женщина и ее жалкий роман – об этом нельзя рассказывать полиции, это слишком жестоко. Полиции, господи ты боже мой!
Тут он впервые осознал, что говорит.
– Ох. Я боялся, что до этого дойдет, – тихо произнес он, отвернувшись к огню. – Нельзя скрывать улики, Гарриет, – сказал он через плечо. – Ты сама велела мне делать свое дело.
– Тогда мы не знали этих людей. Она сказала мне по секрету. Она… она была мне благодарна. Доверилась мне. Нельзя пользоваться людским доверием, чтобы затянуть петлю у человека на шее. Питер… – Он стоял, уставившись в огонь. – Это омерзительно! – в ужасе выкрикнула Гарриет. Ее волнение разбивалось о его непреклонность, как волна о камни. – Это… это жестоко…
– Убийство жестоко.
– Я знаю, но…
– Ты видела, как выглядят убитые. Я видел тело этого старика. – Он обернулся и посмотрел ей в лицо. – Жаль, что мертвые так тихо себя ведут, – их легче забыть.
– Мертвые мертвы. А нам надо хорошо относиться к живым.
– Я о живых и думаю. Пока мы не доберемся до истины, в этой деревне каждая живая душа будет под подозрением. Хочешь, чтобы Селлона повесили из-за нашего молчания? А Крачли нужно оставить под подозрением, раз преступление больше некому приписать? И пусть все живут в страхе, зная, что кто-то из них – убийца?
– Но доказательств нет! Нет!
– Есть факт. Мы не можем перебирать. Кто бы ни пострадал, истину нужно установить. И больше ничего ни черта не значит.
Этого она не могла отрицать. В отчаянии она спросила напрямик:
– Но разве обязательно своими руками?..
– А! – сказал он изменившимся тоном. – Да. Я дал тебе право спрашивать об этом. Выйдя замуж за меня и мою работу, ты обвенчалась с бедой.
Он протянул руки, как бы прося ее посмотреть на них. Странно, что это те же самые руки, что прошлой ночью… Их спокойная сила завораживала. Моим рукам-скитальцам дай патент обследовать весь этот континент…[252] У него такие нежные и опытные руки… Что это за опыт?
– Эти палаческие руки[253], – сказал он, глядя на нее. – Но ты это знала, не так ли?
Конечно знала, но… Она выпалила правду:
– Тогда мы не были женаты!
– Не были… Большая разница, да? Ну, Гарриет, теперь женаты. Связаны узами. Боюсь, настала минута, когда кому-то надо уступить – тебе, или мне, или… или узам.
(Так скоро? “Твой, целиком и навеки” – он ее, или грош цена всему доверию.)
– Нет. Нет!.. Любимый, что с нами происходит? Что случилось с нашей гармонией?
– Разрушена. Тому виной насилие. Стоит ему начаться, и конца не будет. Рано или поздно оно доберется до всех нас.
– Но… так не должно быть. Мы можем этого избежать?
– Только убежав. – Он уронил руки в жесте бессилия. – Может быть, лучше нам убежать. Я не вправе втягивать в этот хаос женщину, в особенности жену. Прости меня. Я так долго был сам себе хозяин, что, должно быть, забыл смысл слова “обязательство”. – Ее побелевшее лицо поразило его. – Нет, дорогая моя, не расстраивайся так. Только скажи, и мы тут же уедем. Оставим это скверное занятие и больше никогда не станем вмешиваться в подобное.
– Ты всерьез это предлагаешь? – недоверчиво спросила она.
– Конечно всерьез. Я же это сказал. – У него был голос побежденного человека.
Она ужаснулась тому, что натворила.
– Питер, ты безумен. Никогда не смей такое предлагать. Что бы ни вкладывалось в понятие брака, брак – не это.
– Не что, Гарриет?
– Нельзя позволять любви искажать свои суждения. Что ж у нас была бы за жизнь, если б я знала, что, женившись на мне, ты перестал быть собой?
Он снова отвернулся, а когда заговорил, голос его звучал странно:
– Дорогая моя девочка, большинство женщин сочли бы это триумфом.
– Знаю. Я их слышала, – сказала она с неожиданным даже для себя презрением. – Они этим хвастают: “Мой муж сделает для меня все, что угодно…” Это унизительно. Человек не должен обладать такой властью над другим человеком.
– Но эта власть реальна, Гарриет.
– Тогда, – горячо вскинулась она, – мы не будем ею пользоваться. В случае разногласий будем ссориться, как джентльмены. Нет супружескому шантажу.
Он минутку помолчал, прислонившись спиной к каминной трубе. Затем сказал с наигранной легкостью:
– Гарриет, у тебя отсутствует драматическое чутье. Ты хочешь сказать, что в нашей семейной комедии не будет больших постельных сцен?
– Именно. Никакой вульгарщины.
– Ну слава богу!
Внезапно его напряженное лицо расколола знакомая озорная улыбка. Но Гарриет была еще слишком напугана, чтобы улыбнуться в ответ.
– Не только у Бантера есть принципы. Ты должен делать то, что считаешь правильным. Обещай мне. Не важно, что думаю я. Клянусь, что никогда не буду пытаться на тебя повлиять.
Он взял ее руку и торжественно поцеловал:
– Спасибо, Гарриет. Вот это любовь и уважение. Они постояли немного. Оба понимали, что до стигли чего-то невероятно, вселенски важного. За тем Гарриет вернулась на землю:
– В любом случае ты был прав, а я не права. Это придется сделать. Во что бы то ни стало – как только мы докопаемся до истины. Это твоя работа, ее надо делать.
– Ну, при условии, что я способен ее делать. В данный момент я не на высоте.
– В конце концов ты окажешься на высоте. Все хорошо, Питер.
Он рассмеялся – и тут вошел Бантер с супом.
– Сожалею, что ужин опоздал, миледи.
Гарриет посмотрела на часы. Ей казалось, что пережиты нескончаемые годы. Но стрелки показывали четверть девятого. С того времени, как они вернулись домой, прошло всего полтора часа.
Глава XVIII
Солома в волосах
Уильям Шекспир “Генрих VI”
- Поймать мерзавца!
- Потаскушку взять![254]
– Принципиально важно, – говорил Питер, чертя суповой ложкой на скатерти, – установить работающую систему водяного отопления и построить ванную над судомойней. Вот тут можно сделать котельную, чтобы туда был прямой ток воды из бака. Это даст нам прямой водоотвод из ванны в клоаку – позволь мне облагородить ее таким названием. Думаю, рядом с ван ной найдется место для еще одной небольшой спальни, а когда мы захотим простора, сможем перестроить чердак. Электростанция поместится в конюшне.
Гарриет согласилась и внесла свою лепту:
– Бантер неодобрительно отзывается о кухонной плите. Говорит, мол, это предмет старины, миледи, но, если ему позволительно сказать, старины не самой блистательной. Кажется, это середина викторианской эпохи.
– Отмотаем несколько эпох назад – до тюдоровского времени. Предлагаю устроить открытый очаг с вертелом и зажить как бароны.
– А вертел будет крутить поваренок? Или такая косолапая собака, как были в то время?[255]
– Ммм… нет, тут я готов пойти на компромисс и вращать вертел при помощи электричества. И завести электрическую плиту для тех дней, когда нам не захочется старинной жизни. Хочу взять лучшее из обоих миров: выглядеть живописно я готов, но что касается лишений и тяжкого труда – тут я пас. Уверен, что учить современную собаку вращать вертела – тяжкий труд.
– Кстати о собаках: мы оставим себе этого жуткого бульмастифа?
– Мы наняли его лишь до похорон. Если только тебе он не понравится. Он донельзя любвеобилен и необуздан, но вполне годится, чтобы играть с детьми. Козу же я, напротив, отослал домой. Она отвязалась, когда нас не было дома, и съела грядку капусты и передник миссис Раддл.
– А ты уверен, что я не захочу оставить ее и поить детей молоком?
– Твердо уверен. Потому что она – козел.
– О! Одна вонь и никакой пользы. Хорошо, что его забрали. А мы будем держать живность?
– А кого ты хочешь держать? Павлинов?
– Для павлинов нужна галерея. Я думала про свиней. Они уютные, а когда у тебя мечтательное и праздное настроение, можно пойти почесать им спинки, как мистер Болдуин[256]. А утки издают приятные звуки. Но кур я не хочу.
– У кур сварливые лица. Кстати, я не уверен, что перед ужином ты была неправа. В принципе следует информировать Кирка, но хотелось бы знать, как он воспользуется полученными сведениями. Если ему втемяшится в голову…
– Кто-то пришел. Если это Кирк, придется решать скорее.
Вошел Бантер, принеся с собой аромат – но лишь аромат – шалфея и лука.
– Милорд, там явилась одна персона…
– Отошлите ее прочь. Персон я больше не вынесу.
– Милорд…
– Мы ужинаем. Отошлите ее. Скажите, чтобы зашла позже.
Снаружи послышалось шуршание ног по гравию, и тут же в комнату ворвался дородный пожилой еврей.
– Профтите за вторжение, – пропыхтел он, задыхаясь. – Не хотел причинять неудобфтво. Я, – добавил он услужливо, – “Мофф и Ифаак”…
– Вы ошиблись, Бантер. Это не персона – это фирма.
– И у меня в руках…
– Бантер, примите у фирмы шляпу.
– Прошу прощения, – сказала фирма, чье нежелание разоблачиться было продиктовано скорее забывчивостью, чем недостатком вежливости. – Прошу, не обижайтефь. Но у меня ефть закладная на мебель из этого дома, и я пробежал…
Раздался громовой стук в дверь, и он в отчаянии воздел руки. Бантер спешно вышел.
– Закладная?! – воскликнула Гарриет. Незваный гость живо повернулся к ней.
– За ффуду в фемьдефят три шефьдефят шефть, – сказал он, захлебываясь эмоциями, – и я пробежал ффю дорогу от автобуфной офтановки – ффю до рогу, а фзади человек…
Он был прав: сзади был человек. Отпихнув Бантера, он возмущенно закричал:
– Мистер Соломонс, мистер Соломонс! Так нечестно. Все имущество в этом доме – собственность моих клиентов, и душеприказчица согласилась…
– Добрый вечер, мистер Макбрайд, – вежливо произнес хозяин дома.
– Ничего не могу поделать, – сказал мистер Соломонс, заглушая ответ Макбрайда. Он вытер лоб носовым платком. – У наф закладная на мебель – взгляните на дату документа.
– Нашему уже шестой год идет, – твердо ответил мистер Макбрайд.
– Мне плевать, даже ефли он идет фтолько же, фколько “Тетушка Чарли”![257]
– Джентльмены, джентльмены! – примирительно сказал Питер. – Нельзя ли разрешить это дело по-дружески?
– Наш фургон приедет за имущефтвом завтра, – сказал мистер Соломонс.
– Фургон нашего клиента уже едет, – ответил мистер Макбрайд.
Мистер Соломонс испустил вопль протеста. Питер попытался снова:
– Заклинаю вас, джентльмены, проявить уважение если не ко мне, то к моей супруге. Мы ужинаем, а вы собираетесь увезти стол и стулья. Нам нужно спать – что же, вы и без кровати нас оставите? Если уж на то пошло, у нас тоже есть некоторые права на мебель, поскольку мы ее арендовали. Умоляю, не нужно такой спешки… Мистер Макбрайд, вы нас давно знаете и (надеюсь) любите – уверен, вы пощадите наши нервы и чувства и не прогоните нас спать в стогу на пустой желудок.
– Милорд, – сказал мистер Макбрайд, тронутый этим призывом, но не забывший о долге, – в интересах наших клиентов…
– В интерефах нашей фирмы, – поправил мистер Соломонс.
– В наших общих интересах, – сказал Питер, – прошу, сядьте за стол и разделите с нами жареную утку с яблочным соусом, фаршированную луком и шалфеем. Вы, мистер Соломонс, так долго бежали – вам нужно подкрепить силы. Вы, мистер Макбрайд, вчера с чувством говорили об английском семейном укладе – не согласитесь ли понаблюдать его в лучших проявлениях? Не разрушайте наш счастливый дом! Ломоть жаркого и бокал сухого помогут уладить любые разногласия.
– В самом деле, – сказала Гарриет. – Присоединяйтесь к нам. Бантер не переживет, если птица пересохнет в духовке.
Мистер Макбрайд колебался.
– Вы очень добры, – голодным голосом начал мистер Соломонс. – Ефли ваша фветлофть…
– Нет-нет, Солли, – перебил мистер Макбрайд. – Так нечестно.
– Дорогая, – сказал Питер с вежливым поклоном, – ты прекрасно знаешь, что приглашать к ужину деловых партнеров без предупреждения и невзирая на обстоятельства – это неисправимая привычка всех мужей. Без этой привычки и дом не дом. Поэтому я не стану извиняться.
– Конечно, – отозвалась Гарриет. – Бантер, эти джентльмены ужинают с нами.
– Очень хорошо, миледи. – Он возложил проворные руки на мистера Соломонса и освободил того от пальто. – Позвольте мне.
Мистер Макбрайд без дальнейших споров разделся сам и помог Питеру принести к столу еще два стула, попутно заметив:
– Не знаю, Солли, сколько вы под них ссудили, но они того все равно не стоят.
– Если вас интересует наше мнение, – сказал Питер, – вы можете все забрать завтра, пожалуйста, ни в чем себе не отказывайте. А теперь – все удобно расположились? Мистер Соломонс справа, мистер Макбрайд слева. Бантер, кларет!
Размякнув от леовиля и сигар, мистер Соломонс и мистер Макбрайд по-братски отбыли без четверти десять, предварительно совершив тур по дому для учета своих активов. Питер, сопровождавший их с целью охраны собственного имущества, вернулся, держа в руке маленький соломенный вигвам – такие надевают на винные бутылки при перевозке.
– Для чего это, Питер?
– Для меня, – ответил его светлость. Он принялся методично вынимать соломинки и по одной вставлять их себе в волосы. К тому моменту, как Бантер объявил, что пришел суперинтендант Кирк, у него получилось сносное птичье гнездо.
– Добрый вечер, мистер Кирк, – поздоровалась Гарриет, вложив в слова все доступное ей гостеприимство.
– Добрый вечер, – ответил суперинтендант. – Боюсь, я помешал. – Он взглянул на Питера, который корчил страшные рожи. – Поздновато для визитов.
– Это, – сказал Питер, – бес Флибертиджиббет. Он выходит, как погасят в домах огни, и бродит до первых петухов[258]. Возьмите соломинку, суперинтендант. Она вам скоро понадобится.
– Нет, не берите, – спохватилась Гарриет. – У вас усталый вид. Возьмите вина, виски или еще чего-нибудь, а на мужа не обращайте внимания. С ним иногда такое бывает.
Суперинтендант рассеянно поблагодарил ее. Похоже, у него рождалась какая-то мысль. Он медленно открыл рот и снова посмотрел на Питера.
– Садитесь, садитесь, – приветливо сказал тот. – Сперва с фиванцем мудрым потолкую[259].
– Есть! – вскричал мистер Кирк. – “Король Лир”!
- Хоть мне от вас закрыть велели входы
- И бросить вас на жертву грозной ночи,
- Но я решился вас найти и скрыть[260].
– Тут вы попали в точку, – сказала Гарриет. – Мы уж совсем было думали, что нас выгонят в грозную ночь. Отсюда и безумие и солома.
Мистер Кирк поинтересовался, как такое возможно.
– Ну, у мистера Соломонса из “Мосса и Исаака” закладная на мебель, а у вашего старого друга мистера Макбрайда – судебное постановление на арест мебели в счет долга, и оба они пришли одновременно и хотели мебель забрать. Но мы накормили их ужином, и они ушли с миром.
– Вы спросите, – добавил Питер, – зачем предпочли они фунт падали трем тысячам дукатов?[261] Не могу вам ответить, но так и было.
Мистер Кирк замолчал так надолго, что и Питер и Гарриет подумали, что его поразила внезапная афазия, но в конце концов торжествующе улыбнулся и подал голос:
– Нет лучшей платы, чем большая радость! “Венецианский купец”![262]
– О, Даниил здесь судит![263] Гарриет, суперинтендант усвоил нашу идиотскую манеру беседовать. Он человек был, человек во всем; ему подобных мне уже не встретить[264]. Передай ему стакан – он заслужил. Скажите, когда хватит. Смогу ли я незримых духов слать за чем хочу, во все концы земли?[265]
– Спасибо, – сказал суперинтендант, – не слишком крепко, милорд, если можно. Пусть будет благороден, и все стихии так в нем соединим…[266]
– Чтоб ложка в нем стоять могла бы, – продолжил Питер.
– Нет, – возразил мистер Кирк. – Это сюда не слишком подходит. Но все равно спасибо. Ваше здоровье.
– А где вы были сегодня? – спросил Питер, взяв табуретку и усевшись у камина между женой и Кирком.
– Я, милорд, ездил в Лондон.
– В Лондон? – сказала Гарриет. – Очень хорошо, Питер. Подвинься сюда еще чуть-чуть и дай мне вынуть солому. Il m’aime – un peu – beaucoup…[267]
– Но не к королеве английской[268], – продолжил суперинтендант. – Я ездил к девушке Фрэнка Крачли. В Клеркенуэлл.
– У него и там есть девушка?
– Passionment – la folie…[269]
– Была.
– Pas du tout. Il m’aime…[270]
– Я узнал адрес у этого Уильямса из гаража Хэнкока. А она хорошенькая. – Un peu – beaucoup… – И при деньгах… – Passionment… – Жила с отцом и вроде как души не чаяла во Фрэнке Крачли. Но потом… – la folie… – Ну вы знаете девушек. Возник какой-то другой парень… Гарриет замерла с двенадцатой соломинкой в руке. – Долго ли, коротко ли, три месяца назад она вышла за другого. – Pas du tout! – подытожила Гарриет и бросила солому в огонь. – Быть того не может! – сказал Питер, поймав взгляд Гарриет. – Но когда я выяснил, кто ее отец, тут меня так и подбросило. – Ее отец разбойник был и самодур кровавый, он в итальянском городке свой суд вершил неправый[271].
Читать бесплатно другие книги:
