Учитель. Том 1. Роман перемен Беседин Платон

Предпочитаю не комментировать его телепатические способности. Тем более, что наблюдаемая картина – в этом молчании большая подмога. На разложенном диване, застеленном бежевой простынею с узором разбросанных зеленых долларов, сидит взрослая, несколько перезревшая женщина в нижнем белье, которое принято называть сексуальным. Впрочем, это лишь бесполезный ярлык, реальности не отражающий, потому что смуглое тело ее обрюзгло, слежалось жировыми складками, видными даже отсюда, через окно. Черные волосы коротко, по-мальчишески стрижены, и узенькие полоски висков ползут вниз.

Но когда она встает – я вижу, за что ее все еще можно хотеть: крепкие мускулистые ноги. Мышцы играют под смуглой кожей, когда она тянется, разминая спину, стоя в черных туфлях на длинной стальной шпильке.

Дыхание Кваса учащается. Боковым взглядом смотрю на него. Челюсти стиснуты, и я понимаю, что его напряжение иного, не сексуального, рода.

Курва – это же она? – гуляет по комнате. От дивана в долларовой простыне к покосившемуся шкафу, на полках которого за стеклом стоит посуда: хрустальная, фарфоровая, керамическая. Так, во всяком случае, мне кажется. Я вижу фото в золотистых рамках, затесавшиеся между бокалами, салатницами, тарелками, рюмками, но рассмотреть, кто, что на них, не могу. Стекло, в которое я по-щенячьи тыкаюсь, липкое, мутное, с желтым налетом по краям, у него точками дуреет первая мошкара.

Женщина выходит из комнаты. Дверь не закрывает.

– Готовься, – шипит Квас, – начинается.

Курва возвращается. Не одна. За ней на поводках ползут двое. Первый – худой, безволосый, с будто неживой кожей. Второй – жирный, с отвисающими боками и волосатой спиной. Женщина держит крупную ярко-оранжевую морковь. Держит над собой, будто Фернандо Йерро Кубок чемпионов. Руки ее задраны, и на бритой подмышке чернеет пятно размером с крупную сливу.

– Ты видел?

– Ага, – понимаю, что Квас говорит про пятно.

– Я тебе что говорил? Курва!

Слава богу, темнеет. Луна робкая, чахоточная. Слава бездействию сельсовета, фонари на улочке не горят. Теперь нас не так просто заметить. Впрочем, пройди кто по дорожке у дома, и обязательно увидит. Но сказать: «Валим, Квас», – схватив его за руку, утащив прочь – на это смелости определенно нет.

Курва загоняет мужиков на диван. Задницами в свою, а, значит, и в нашу сторону. На лысом – черные плавки, на жирном – клетчатые трусы. Поворачивается – так резко, что мы едва успеваем пригнуться, – идет к столу. Что делает дальше – не видно. Мы сидим, насилуя позвоночник, изображая рыболовные крючки. Наконец жестом Квас показывает мне – посмотри, проверь, что там. Я гримасами отвечаю – сам посмотри. Он хмыкает, медленно поднимается, кивает – порядок. Курва, видимо, подходила к столу, чтобы зажечь две коптящих свечи.

– Пошли, – глухо доношу Квасу единственно верную мысль.

Но он не понимает ее смысла:

– Рано, залезем, когда она усыпит их, чтобы оплести паутиной.

– Паутиной?

– Липкая сеть…

– Блядь, – перебиваю, – я знаю, что такое паутина. Что за херня?

– Ты читал рассказ, как один мужик наблюдал за самкой паука в человеческом обличье, живущей напротив?

– Нет.

– Так вот…

– У нас есть время говорить об этом?

Не сдерживаюсь, говоря эту фразу, кричу. Женщина поворачивается. Мы вновь успеваем пригнуться. Вдавливаемся в траву. Сейчас курва подойдет, высунется из окна и – сначала мы отхватим по физиономии от лысого и жирного, а после – сядем на пятнадцать суток в участок к Семе Рогочему. Но в затянувшейся паузе длиною в дробь, где в знаменателе ноль, разоблачительный лик женщины так и не появляется. И мы снова возвышаемся над укрытием.

Морковка погружается в задницу одного из мужиков. Отвратительно смотреть на это. Но еще отвратительнее наблюдать за тем, как происходящее воспринимает Квас. Бредящий, воспаленный.

– Идем, Юра!

Первый раз называю его по имени. Как ребенок отца, тяну за рукав военной рубашки. На этот раз Квас понимает меня правильно.

– Зассал перед курвой-то?

– Какая курва, Юра? Ты совсем ебнулся? Это обычная блядь! Ебаная-переебанная!

– Курва и есть блядь, – Квас вдруг начинает объяснять, – в переводе с польского. Но она же и есть ведьма. Иначе для чего ей вот этот череп?

На нижней полке длинного шкафа – я-то заметил исключительно посуду, вот оно, женское воспитание – и, правда, лежит отполированный, как мне кажется, череп. Лежит небрежно, словно его кинули, не придав значения.

Квас достает из рюкзака шприц-двадцатку. В нем ярко-желтая жидкость.

– Что это?

– Фурацилин с формидроном.

– Юра, – мне надо не просто подбирать, а селекционировать слова, – не может быть все это абсолютно всерьез. Нетопырь – да, но эта женщина…

– Курва!

– Хер с ней с курвой, – наконец собираюсь я, дабы адекватно, логично мыслить, – но что мы будем делать с двумя мужиками?!

– Слушай меня, Аркада, – руки Кваса дрожат, – и слушай внимательно. Ты мне друг, но если ссышь, то уебывай! Хуй с тобой, но я должен поймать курву! Я должен идти навстречу.

Это похоже на монолог из дешевого фильма, чей сценарий наваял юный писатель, на которого всем плевать, вот он и решил сменить жанр. Но в этой вопиющей банальности есть проступающий каплями страха, стучащийся из погреба воспоминаний смысл. Который необходимо понять, точно проговоренную сотни раз историю, и для этого надо быть рядом.

– Я не уйду, Квас. – Определенно, мы смотрели слишком много фильмов, притом не самых хороших фильмов.

– Ладно.

– Как ты собираешься ловить курву?

– Не могу рассказать, иначе магия пропадет.

Господи, он так и говорит – «магия». Надо бы и мне сказать в ответ что-нибудь вроде «это все сон, просто сон». Голливуд по нам плачет. Впрочем, мне все больше думается, что рядовой ужас сугубой жизни, изматывающий, как бесконечное вешанье штор на карнизы, проявляется именно так – в нарочитостях и неправдоподобиях. Он точно сон, точно морок, и тем сильнее вера в то, что ты в любой момент сможешь проснуться, соскочить, рассеять, избавиться от него. Вера эта убийственна, потому что заводит все дальше, превращая самого тебя, заблудшего, но все еще уверенного в положительном исходе борьбы, в одно из порождений наползающей тьмы.

И я знаю, что будет дальше. Страх уйдет. Останется безвольное соучастие. И я буду наблюдать за происходящим из центральной ложи: Я-критик морщится, Я-актер строит рожи, Я-режиссер волнуется. Где настоящий Я в этом безумии наблюдателя?

А люди в комнате продолжают развлекаться. Курва подходит к телевизору. Давит на кнопку, включает. На экране – черно-белые кадры: белое пламя, и в нем черные пятна, напоминающие перекошенные криком лица.

– Сейчас она будет делать раствор – самое время…

В голосе Кваса знакомые интонации. Пытаюсь сообразить, где я слышал их раньше, и вспоминаю киевского мага, приезжавшего в каштановский Дом культуры. Полный зал, люди сидят даже в проходах. Пахнет соломой, потом и дегтем. Сцена драпирована черными шторами, по краям стоит тара с колодезной водой: банки, ведра, тазы, бутылки. Маленький сухенький человек в сером костюме, из-за которого он похож на крысу, вставшую на задние лапки в поисках, чем бы ей поживиться, стоит, низко склонившись у микрофона. Голова свесилась вниз, и он одержимо бормочет, резонируя голосом.

Но у него не было отвертки. А у Кваса есть. Он достает ее из кармана, демонстрируя мне – боится, чтобы я не забрал? – на расстоянии. Кажется, такая – с грязно-оранжевой ручкой – до сих пор валяется у нас в гараже. Разница между ней и той, что у Кваса, – на ручке последней выбиты крестики и цифры (замечаю двойку, четверку, семерку), а жало заточено, как шило.

Глаза Кваса становятся белесо-голубыми, цвета воды в бассейне. Точно хлора засыпали, и он уничтожил все живое. Квас сжимает отвертку в руке, до покраснения напрягая пальцы. Я вижу, что на его мизинце по центру треснул ноготь, и тоненькая, похожая на упавший волосок линия ползет от заусеничного основания к черному ободку подногтевой грязи.

– Сейчас, – командует Квас и тянет раму окна.

Та не поддается. Люди в комнате слишком заняты друг другом и, к счастью, не замечают двух сумасшедших под окнами.

– Сука! Блядь! Не работает! – лютует Квас. – Попробуй ты!

Можно подумать, я ел больше каши. Но, вцепившись, дергаю раму. Не слишком рьяно – для вида. Она намертво зафиксирована. Радуюсь тому, что наше безумие по ловле курв закончилось вот так, нелепо. Не будет же Квас бить окно? Но он находит иной вариант:

– Через дверь!

Без апелляций. Без комментариев. Словно нечто само собой разумеющееся. Уже не пригибаясь, он бежит к входной двери с пузырящейся желтой обивкой. Дергает ручку, хлоп-хлоп – закрыто. Самое время спеть «Уходим, уходим, наступят времена почище». Но Квас – тупой, упертый баран, – прицениваясь перед решающим ударом, толкает дверь плечом.

– Сломаем и внутрь!

Мне надо возражать, говорить что-то. Я слишком молод и рефлексивен, чтобы сидеть в тюрьме.

– Они нас услышат. Нам не справиться с двумя мужиками.

– Не услышат, – отбивается Квас, но его решимость, как пенка, сделай огонь потише, сходит на нет.

– А вдруг? И курва успеет вызвать ментов.

– Курва этого не сделает. Она… может сама разобраться. Курва не так проста, как тебе кажется, – несмотря на смятение, он делает акцент на «тебе».

– Тем более. Два здоровых мужика и курва с паранормальными, – надо меньше смотреть телевизор, – способностями. А мы?

– Ссышь, пиздюк, ссышь?

Он выкрикивает слова как можно грубее, и я вздрагиваю, думая, что передо мной прежний агрессивный, решительный Квас. Но успокаиваюсь, когда вижу его безвольно повисшие, развернутые ладонями ко мне руки.

– Наша задача – поймать курву. Если мы вломимся к ней, то есть шанс облажаться. Стоит ли рисковать?

– Сука!

Квас хлопает себя по карманам, достает шариковую ручку. Лишь сейчас понимаю, что все это время он держался без любимого развлечения. Видимо, так соскучился, что одним движением – звук хоть и едва слышный, но весьма мерзкий, точно крысиная возня под половицами – разгрызает колпачок.

– Предлагаешь забить?

Мне надо четко и внятно ответить. Утилизовать конфликт. Но я не успеваю. Вдруг слышатся приближающиеся шаги, и мы рефлекторно двумя тараканами в кухне, где включили свет, суетливо мечемся, ища, куда бы приткнуться.

– Блядь, ты чего встал, идиот?! – юркнув в кусты, шипит Квас.

Но я замер, всецело поглощенный наблюдением того, как механически точно, уверенно и вместе с тем грациозно, изящно передвигаются крепкие мускулистые ноги. Пусть и не без обескураженности; впрочем, она с ней быстро справляется.

– Аркадий?!

Когда мы начали встречаться, я хотел взять Кваса с собой. Для подстраховки, для уверенности. Потому что голова моя радиолокационным радаром вертелась в стороны. Я боялся, что Рада увидит обреченность цуцика, оставшегося без мамки. И на этом – между нами все. Меня пугало даже не то, что мы больше не увидимся, а то, что она будет думать обо мне неказисто, с презрением и, не дай бог, расскажет знакомым. Да, меня страшила будущая репутация, которая так много значит в селе, напоминающем стеклянную банку, где жуки ползут по, казалось бы, идеально ровной поверхности стенок, чтобы в итоге рухнуть вверх брюхом, шевеля крошечными щетинистыми лапками…

И вот мое желание исполнилось – Квас здесь. Но я все равно застенчив, пуглив.

– Что ты здесь делаешь?

Хороший вопрос. Заезженный вопрос. А универсального ответа так и не придумали. Слава богу, Рада сама меня выручает:

– Пришел извиниться?

Киваю, не на что не способный больше.

– Я не обижаюсь. Правда.

Она говорит те слова, которые необходимы. Идеально правильные слова. Я бы не сказал лучше. Никогда. А сейчас – особенно. Потому что воспоминание о том, как бутылка из-под шампанского опускается на белобрысую голову парня в майке «Гражданская оборона», перед глазами, отчетливо, панорамно – наслаждайся, ублюдок.

– Он жив? – мои слова непроизвольны.

– Кто?

– Тот парень, которого я ударил. Чубчик.

– Да.

– Откуда?

– Что откуда?

– Откуда ты знаешь это?

– Я обернулась, – она морщится, – когда мы убегали.

– Точно?

– Ага, – до нее, видимо, наконец доходит, чего я боюсь. – Он жив, Аркадий, все хорошо.

Мы молчим. А потом она напоминает:

– Ты, кажется, хотел извиниться.

– Да, – искать нужные слова; если она смогла, то и я могу, – хотел. Но ты не была на курсах в Песчаном.

– Я болела, – она улыбается. – Мой маленький, ты переживал за меня.

– Почему маленький?

– Ты что обиделся, глупенький?

– Отлично, теперь я еще и глупенький.

– Я любя. – Она говорит это естественно, но я вздрагиваю. – Ты лучше расскажи, как ты нашел мой дом?

– Дом? – Судя по ее реакции, я мог бы с легкостью подменять Тома Круза в «Человеке дождя».

– Извини, что не приглашаю зайти. Я и так вернулась раньше обычного. Боюсь, мама не готова встречать гостей.

– Мама?

– Ага. – Том Круз в «Человеке дождя» ей уже не нравится.

– Да, мама. – Вспоминаю курву, лысого, жирного, морковь. – Ты с ней живешь. Здесь. Да, живешь.

Говорю, будто сам себя уверяю. Хотя есть в чем. Но некогда изумляться. Квас в зарослях. С безумием и отверткой. Еще недавно он ломился в дом. А сейчас, когда входная дверь откроется, он может повторить попытку. Чтобы разобраться с курвой. И – ведь так получается? – с ее дочерью.

Вот она, передо мной. С темно-карими глазами, кудрями повзрослевшей Сью и крепкими мускулистыми ногами. Мгновение – я, пожалуй, действительно верю в это, – и заточенная отвертка с грязно-оранжевой рукояткой, на которой вырезаны кресты – египетские, тевтонские, православные, – будет торчать из нее, как шприц из Мии Уоллес. Помню, когда увидел «Чтиво» воскресным вечером – «Останкино» всегда показывало хорошие фильмы только в это время, – я не спал всю оставшуюся ночь, а наутро пикировался с одноклассниками о величии фильма.

Первый мой импульс – развернуться, уйти, сбежать. Чтобы не отвечать за финал истории с курвой. Но все эти слова – «маленький», «любя», «не обижаюсь» – держат якорями благодарности и не дают исчезнуть. Трусость, конечно, осталась, рожденная непоколебимым инстинктом самосохранения, но как бы законсервировалась, уснула, и на ее месте освоилось нечто новое, смутно напоминающее желание защитить другого – в общем-то, близкого мне – человека. Главное сейчас – быстрее избавиться от Рады, чтобы Квас не успел покинуть свое убежище, “gimme, gimme schelter or I’m gonna fade away”.

– Ну, до встречи! Раз тебе пора, то иди! Увидимся на курсах! У тебя есть ключи? Откроешь?

Я так хочу спровадить Раду, что даже целую ее в щеку, и мой неожиданный напор обескураживает. Она рефлекторно лезет в кожзамовскую сумочку, достает ключи, подходит к двери. Шурудит в замке. Удивляется.

– Закрыто!

«Еще бы, закрыто, мамочка-то развлекается», – думаю я. И принимаюсь барабанить в дверь.

– Ты чего возбудился, маленький? – Похоже, ярлык прилип ко мне. – Можно ведь позвонить.

Рада несколько раз нажимает грязно-белый квадрат рядом с дверью. Я добавляю очередь следом. Но за дверью – тишина, долгая, предвосхищающая.

– Что это мама…

В зарослях слышится шорох. Мне видится – дарю кадр, Квентин – Квас, выскакивающий из смородиновых кустов с отверткой в руках. Он бросается на Раду. Была докторская – стала любительская. Был российский – стал швейцарский. Не допустить! Отчаянно принимаюсь сыпать удары, не обращая внимания на слова успокоения. Наконец дверь распахивается, на пороге стоит запыхавшаяся смуглая женщина, которая так любит морковь.

– Рада, как на пожар. – Увидев меня, не проявляет чудеса такта: – А это кто?

– Аркадий, – смущается, первый раз за все наши встречи, Рада.

– Звучит интригующе. – Женщина улыбается, обнажая ровные крупные зубы цвета ракушечного камня. Черты ее сухого смуглого лица с навязчивой аллюзией на чернослив становятся мягче, и появляется нечто будоражащее, объясняющее, почему к ней ходят сразу два мужика. – А я Эльвина. Зайдете, Аркадий?

Она отстраняется, пропуская внутрь. Голос у нее властный, почти гипнотический.

– Нет-нет. Я тороплюсь, спасибо, в другой раз, меня ждут, простите…

Кажется, успеваю протараторить все уместные и неуместные отговорки. Но курва, похоже, и сама передумала. Если вообще думала.

– Значит, в другой раз.

– Да-да, обязательно!

Рада тянется ко мне, хочет что-то сказать, но я сбегаю по ступенькам с крыльца:

– Пока, Рада! Поговорим на курсах.

Эльвина – хоть бы отчество сказала, так нет, все молодится, – закрывает дверь. Дамба, сдерживающая мое напряжение, прорывается, и, выйдя за ворота дома, я оседаю.

– Ну что, сука?

Голос, доносящийся сбоку, звучит угрожающе, но нет сил реагировать, и я ложусь на землю, вперившись в повисшие надо мной звезды.

5

– Чего, блядь, молчишь?

Не поднимаясь, так и лежа на спине, поворачиваюсь. Квас вышел из смородиновых кустов, подошел ко мне. Стоит всклокоченный, озверевший. На лице – растерянность, удивление.

– Блядь, я тебя сейчас ебану, если будешь молчать!

– Чего ты хочешь?

Слова звучат глухо. Будто я никак не отойду от забега на сто метров, который я так ненавидел сдавать в школе. Правда, в Севастополе от уроков физры мне удалось отмазаться. Знакомая отцовская докторша выписала справки, документально подтвердив выдуманные диагнозы. Но в Каштанах после возвращения (бабушке стало плохо с сердцем, понадобился уход, и мы переехали обратно) я встретился с Николаем Ивановичем, учителем физкультуры. Он весь как бы состоял из домашнего смальца: лоснящийся, жирный, белый.

Николай Иванович хотел сделать нас сильными, уроки шли на износ. Разминка, канаты, брусья, турники, бег. Я не справлялся ни с одним упражнением, стыдился, краснел. Пока другие мальчишки делали «офицерские выходы», я агонизировал червяком на крючке.

Сильнее брусьев и турников я ненавидел бег. С тремя километрами еще как-то справлялся, хотя после – не останавливаться, продолжать движение – корчился от пульсирующих болей в спине, но на ста метрах оказывался совсем плох. Начинать движение надо было – Николай Иванович требовал делать все по науке – с низкого старта, и я всегда тормозил – спотыкался, путался – неуклюже, грузно толкая тело вперед. А после под хриплый мат тщетно старался нагнать впереди бегущих.

Я умолял Николая Ивановича избавить меня от беговых пыток, сулил деньги, молоко, удобрения (то, что обещала дать бабушка), но он возвышался над моим малодушием непоколебимой скалой, которая не сдвинется с места, пусть и литосфера даст трещину.

Но в конце десятого класса Николай Иванович пропал. Никто не знал куда и зачем. Только одна сельская юродивая, сидя в заросшем чистотелом огороде, свидетельствовала, что Кольку пустили на органы.

Возле дома Рады я, похоже, вернулся на урок физкультуры, а в Кваса, судя по частоте мата, вселился дух Николая Ивановича.

– Так ты с курвой шашни водил? – Кожа его сереет, съеживается. – Ты поэтому, блядь, не пускал?

Он валится на меня, схватив за грудки.

– Ты, сука, с ними? Да, с ними?

Фразы его путаются, становятся кашей. И вдруг я понимаю, что он плачет:

– Это курва… важно быть… охотиться… не могу… блядь…

Квас выплевывает мертворожденные слова. Я сбивчиво пробую объясняться:

– Мы не знакомы. Курва и я. Ты же слышал: она спросила, как меня зовут. Я не мудак. Правда. А это та девушка, о которой я хотел тебе рассказать…

Но он не слышит: всхлипывает, матерится. Я переворачиваюсь, валю Кваса на землю. Прижимаюсь всем телом. Хочу, чтобы он меня выслушал. Здесь и сейчас. Потому что если он не поймет, как тогда с нетопырем, то я вновь потеряю его.

Но если он сумасшедший, как мне говорить с ним? Особенно, если со мной та же история обыкновенного безумия? Здоровые люди еще могут понять друг друга, сумасшедшие – никогда.

– Ее зовут Рада. Мы познакомились, – пробую говорить, не подбирая слова, – на дискотеке, а потом нас познакомили. Пытались встречаться. Хотя… нормальными эти встречи не назовешь. Недавно мы поругались. Из-за меня. Потому что я трус. А здесь я первый раз, ты же слышал…

Лимит объяснений. Тик-так, тик-так.

– Слезь с меня!

Перекатываюсь на землю. Усаживаюсь, вытянув перед собой ноги.

– Ты трахался с ней?

– С кем? – Квас хмыкает. Да, глупое уточнение. – Нет.

– И не трахайся. Это же курва!

– Но Рада…

– Татарва ебаная!

Наверное, на его слова я должен обидеться. Так бы поступил любой условно нормальный парень. Но у меня нет обиды – разве что на самого себя. Куда важнее – наладить отношения с Квасом.

– Пора идти!

– Мамочка заждалась?

Его стандартная подколка успокаивает. Я понимаю, что мы оба вновь стараемся изображать из себя прежних.

6

Обратно возвращаемся по другому пути. По траншеям бывшей воинской части. Раньше, в советское время, здесь располагались системы ПВО. Солдаты из благополучных и не очень регионов Советского Союза несли воинскую службу, присягнув на верность родине. А потом родины не стало. Появились ее наследницы. И пришлось выбирать. Украина обещала больше. Говорила вкуснее. Кормила сытнее. И потому многие выбрали.

Но прошло время, и обещания прогорели, не дав тепла – нищета, криминал, озлобленность. Тысячи украинских военных, ищущих, куда бы приткнуться. Большинство перло в преступность. Но были и те, кто остался на службе: одних в бандформирования не взяли, другим не позволила пресловутая совесть.

Наверное, и в этой части кто-то остался. Или, как говорят по-украински, залышывся. Стал лишним. Точное слово.

Сейчас часть – одна из мертвых отметин Углового. Зияет траншеями, ямами. В них когда-то размещались системы ПВО, проводились учения. Но все сдали в утиль, на металлолом. И людей – туда же; как роботов, у которых закончился срок эксплуатации. Остались лишь развалины зданий – древние исполины с пробитыми в боках дырами, обглоданные, одинокие. Свидетельства прошлой эпохи. Эпохи, которая, казалось, никогда не закончится.

Не люблю этого места. Хотя пацаны часто тусуются здесь: водят девчонок, бухают, пыхают, курят. Ищут кайфа. Ищут себя.

Луна закрыта навалившимся облаком. Виден лишь маленький треугольный клочок. Покорно тащусь вслед за молчаливым Квасом, вслушиваясь в аспидовую черноту сельской ночи. В книгах обычно пишут, что она звучит стрекотом, кваканьем, воем, но есть лишь шипение, грозное, предупреждающее. Хотя темной ночью подобные открытия неизбежны. Все кажется особенно зловещим, мистическим.

– Слушай, а передохнуть нельзя?

– Сам гнал, а теперь бухтишь. Ну, давай, что ли, покурим…

Квас достает пачку красного «Бонда». Беру сигарету, подкуриваю, дымлю. Но то, что принято называть душою, бурлит, клокочет. Хочется искать примирения с Квасом, настоящего, без условностей.

– Все нормально?

– Ага, – он кивает. – Тебе же с этой курвой ебаться…

– Она не курва!

– Ну, маманя-то ее точно курва. Ладно, хер с ними…

У высоченного, с пятиэтажку, тополя – про такие обычно говорят аварийный – дорога разветвляется, и мы сворачиваем в сторону школы. Идем к футбольному полю, вдоль забора которого высажены каштаны, перемежающиеся с низкорослым шиповником. Раньше здесь играл «Черноморец», футбольная команда из Углового. До тех пор, пока председателя колхоза не зарубили топором у его дома. Убийцу не нашли (говорят, и не искали), а футбольная команда снялась с районного чемпионата. Теперь на стадионе тренируются дети.

У входа в школу натыкаемся на двух пухлых блондинок в джинсовых костюмах. Похожие, точно близняшки, – правда, у одной иксообразные ноги – они пьют пиво из пластиковых баклажек. Квас тормозит, поворачивается. Борода – дурной знак – снова взъерошена:

– Вот эти чем плохи? – Не понимаю вопроса. – Смотри, нормальные соски. А ты на курву полез. Познакомимся, а?

– Да как-то…

– Аркада, ну чего ты? Нормальные соски!

Он говорит это громко, не стесняясь. Блондинки слышат его, поворачиваются в нашу сторону. Возможно, что они, действительно, сестры, судя по одинаковому хитроватому прищуру глаз. У кого же такой был? Не вспомнить.

– Девушки, вашим мамам нужен зять? – Квас с ухмылкой подходит к блондинкам. – Как насчет познакомиться, а?

Он старается пародировать развязность; «нууу, где же вы, бляди, – выручайте дядю». Надменное поведение, подчеркнутое разболтанными, шарнирными движениями.

– А шо, у вас сиги и бухло есть?

Вспоминаю, где видел этот хитроватый прищур – у Солохи в советской киноэкранизации «Ночи перед Рождеством»; той, что черно-белая, той, что удалась. В поросячьих физиономиях и, правда, есть что-то от ведьм.

– Сиги у нас есть. А вот с бухлом напряги.

– Ну можно купить, если лавэ есть, да, Леля?

– Ага. Тут типа магаз работает…

– Может к нам?

– Ты шо такой быстрый?

– Мы тебе шо, бляди какие?

Блондинки почти одновременно сплевывают. За такую густоту мы называли слюну харчой.

– А что нет? – Квас уже не скрывает за стебом агрессии. – Чего выебываться-то?

– Слушай, пошли, а, Квас? – Он завелся. Это чувствуется. Как тогда, у дома курвы. – Правда, идем.

– Нет, а чем тебе эти бабы не угодили, Аркада? Лучше бляди, чем курва. Эти и выебываться не будут.

– Да вы шо – охуели? – взвизгивает Леля. – Пошли на хуй отсюда!

– А отсосать напоследок не хочешь?

Та, что с иксообразными ногами, берет Лелю за руку, отводит в сторону.

– Ладно, Аркада, пошли. Пусть эти пиздой торгуют…

– Ты чего к ним прикопался? – отойдя, говорю я.

Квас замирает. Напротив спортивной площадки с наклоненными баскетбольными щитами, похожими на шеи жирафов. Колец давно нет. Нет даже досок, образующих щит – только металлические каркасы. По периметру площадки блоками, крепящимися к металлическим столбам, натянута ржавая сетка.

– Эти пидорасы Хемингуэя электричеством правили! Думали, он ебанутый, как и ты про меня думаешь, а за ним реально цэрэушники бегали, пока его родня током хуярила. Он, сука, был прав! И я прав: эта курва тебя погубит! Убьет, как Курта убила Кортни!