Танго старой гвардии Перес-Реверте Артуро

Макс, так и не щелкнув зажигалкой, с полнейшим спокойствием поднялся из-за стола, подозвал гарсона и спросил счет. Слишком хорошо знал он ухватки провокаторов, стукачей и переодетых полицейских, чтобы продолжать.

— Рад был познакомиться, господа. Я ведь, кажется, сказал, что у меня мало времени. Хорошего вам дня.

Итальянцы остались сидеть и не изменились в лице. Барбареско достал из кармана удостоверение, раскрыл и показал его Максу.

— Это серьезное дело, сеньор Коста. Мы к вам вполне официально.

Макс взглянул в книжечку. На фоне итальянского герба были вытиснены буквы SIM[40] и приклеена фотография владельца.

— У моего товарища имеется такая же. Верно я говорю, Доменико?

Тот кивнул так угрюмо, словно его спросили, не страдает ли он чахоткой. Потом тоже снял шляпу, обнажив голову, густо поросшую черно-курчавыми сальными волосами, отчего сделался еще больше похож на типичного южанина. Наверно, сицилиец или из Калабрии, подумал Макс. Только уроженцам тамошних мест присуща такая глубочайшая вековая меланхолия.

— Не фальшивые?

— Будьте покойны.

— Пусть так, но ваши полномочия прекращаются сразу же за Вентимильей.

— Считайте, что мы в командировке.

Макс снова опустился на стул. Как и всякий, кто читает газеты, он знал, что Италия, едва лишь Муссолини пришел к власти, стала предъявлять территориальные претензии соседям и требовать, чтобы граница с Францией, как и прежде, проходила по реке Вар. Знал он и то, что из-за гражданской войны в Испании и напряженной обстановки в Средиземноморье да и вообще в Европе вся береговая полоса, включая Монако и французское побережье до самого Марселя, кишмя кишела итальянскими и германскими агентами. Знал он, разумеется, и то, как расшифровывается SIM и что под этим названием действуют спецслужбы фашистского режима.

— Прежде чем перейти к сути дела, сеньор Коста, позвольте сообщить, что мы знаем о вас все.

— Так-таки и все?

— Сейчас убедитесь сами.

Завершив вступление, Барбареско в три больших, разделенных паузами глотка выпил вермут, после чего приблизительно за две минуты с замечательной толковостью изложил все, чем за последние годы занимался в Италии Макс. Среди прочего числилось за ним похищение драгоценностей у гражданки США Хоуэллс из ее квартиры на виа Бабуино в Риме, у бельгийской подданной из номера в «Гранд Отеле», взлом сейфа на вилле Больцано, принадлежащей маркизе Греко де Андреис, а также аналогичное преступление, совершенное в отношении бразильской певицы Флоринды Салгаду в ее апартаментах в венецианском отеле «Даниэли».

— И все это я? Да быть не может!

— Может, может. Уверяю вас.

— Странно, что меня до сих пор не арестовали. Столько доказанных эпизодов…

— О доказательствах у нас речи не было, сеньор Коста.

— А-а.

— На самом деле ни одно подозрение в отношении вас не получило официального подтверждения.

Макс закинул ногу на ногу и наконец закурил.

— Ну, слава богу. Гора с плеч… Теперь говорите, что вам от меня надо.

Барбареско вертел шляпу в руках. Как и у его напарника, пальцы были крепкие, с плоскими ногтями. Можно было не сомневаться, что в случае надобности добычу не выпустят.

— Есть одно дело… Есть проблема, которую нам надо решить.

— Здесь, в Монако?

— В Ницце.

— А почему я?

— Паспорт у вас венесуэльский, но сами вы испанец аргентинского происхождения. Водите обширные знакомства, вхожи в разные круги общества. Есть и еще одно достоинство: во Франции у вас никогда не было неприятностей с законом — не то что у нас. Все это — прекрасная крыша. Верно я говорю, Доменико?

Тот снова туповато кивнул. Похоже, он привык, что разговорную часть их работы берет на себя Барбареско.

— И что же я должен сделать?

— Применить свои дарования нам на пользу.

— Дарования мои весьма разнообразны.

— Ну, если говорить конкретно, — Барбареско снова поглядел на своего товарища, словно заручаясь его согласием, хотя тот не говорил ни слова и вообще сидел с каменным лицом, — нас интересует ваша способность внедряться в жизнь некоторых беспечных людей и особенно — обеспеченных женщин. Кроме того, вы не раз выказывали удивительную способность лазить по стенам, выдавливать оконные стекла и вскрывать несгораемые шкафы… Последнее повергло нас в неподдельное удивление, в коем мы пребывали до тех пор, пока один ваш давний знакомец Энрико Фоссатаро не разрешил наши сомнения.

Макс, оставаясь невозмутим, погасил докуренную сигарету.

— Впервые слышу это имя.

— Как странно… Он-то как раз очень высоко вас ценит… Не так ли, Доменико? Отзывается о вас как о славном малом и настоящем джентльмене. Это его слова.

Внешне Макс был по-прежнему непроницаем, но в душе не мог не улыбнуться при упоминании этого имени — долговязый худосочный чопорный Фоссатаро сначала держал в Конфорти фабрику по изготовлению сейфов, а потом применил свои технические умения по части их взламывания. С Максом они познакомились в кафе бухарестского отеля «Капса» в тридцать первом году и несколько раз объединяли свои таланты и навыки в небезвыгодных начинаниях. Это он научил Макса вырезать алмазом оконные стекла и витрины, а также азам слесарного дела, нужного, чтобы потрошить сейфы и несгораемые шкафы. Энрико Фоссатаро обладал редким даром действовать чрезвычайно аккуратно и чисто, причиняя жертвам своим минимальный ущерб. «Богатых людей надо грабить, — любил повторять он, — а не обижать. Обычно от взлома они худо-бедно защищены, а от неуважительного отношения страдают». До той поры, пока Энрико не сделался полезным членом общества, вступив, как и многие другие, в фашистскую партию, в уголовной Европе он был фигурой легендарной. Страстный книгочей, он однажды забрался в некий дом в Вероне, но, когда узнал, что дом принадлежит писателю Габриэле Д’Аннунцио, отменил дело и ушел. Прославил его и другой эпизод: проникнув в квартиру и усыпив няньку эфиром, Фоссатаро дал соску проснувшемуся и заплакавшему младенцу, меж тем как подручные продолжали грабить.

— И вы, помимо того, что человек обходительный, с прекрасными манерами истинного жиголо, еще и настоящий громила. Cambrioleur,[41] как сказали бы изысканные французы. Хоть и в белых перчатках.

— Вероятно, я должен изобразить недоумение?

— Не стоит. В данном случае знать о вас все — невелика заслуга. Мы с Доменико имеем в своем распоряжении ресурсы всего государства. Вам известно, наверное, что итальянская полиция — лучшая в Европе. Самая эффективная.

— Заткнете за пояс и гестапо, и НКВД?

Барбареско слегка принахмурился.

— Вы, вероятно, имеете в виду людей из OVRA, политической фашистской полиции. А мы — карабинеры. Улавливаете разницу? Военная спецслужба.

— Это утешает.

На несколько секунд повисла тишина. Барбареско с видимым неудовольствием осмыслял иронию, скрытую в словах Макса. Потом решил оставить это на потом.

— Имеются некие документы, представляющие для нас значительный интерес. Они принадлежат человеку, который очень хорошо известен в международном финансовом сообществе. В силу сложных причин, связанных с положением в Испании, находятся они сейчас в Ницце.

— И вы хотите, чтобы я вам их достал?

— Совершенно верно.

— То есть украл?

— Кража — это присвоение чужой собственности, а тут речь идет о возвращении их законному владельцу.

Макс был очень заинтересован, хоть и постарался ничем не проявлять этого. Да и невозможно было не полюбопытствовать.

— И что же это за документы?

— В свое время узнаете.

— А почему именно я?

— Как я уже сказал, вы в такой среде — как рыба в воде.

— Кажется, вы принимаете меня за Рокамболя?

Неизвестно почему, при упоминании этого имени на лице агента по фамилии Тиньянелло заиграла, на мгновение рассеяв хмурость, легкая улыбка. Но сразу вслед за тем он устремил на Макса взгляд человека, ожидающего исключительно дурных вестей.

— Да это ведь шпионаж… А вы — шпионы.

— Как мелодраматично, — Барбареско двумя пальцами попытался восстановить стрелку на своих мятых брюках, в чем нимало не преуспел. — На самом деле мы — обычные государственные служащие. Записываем расходы, соблюдаем диету и тому подобное… — Он обернулся к напарнику: — Верно ведь, Доменико?

Но Макс не дал провести себя.

— А за шпионаж в военное время, — продолжал он, будто не слыша, — полагается смертная казнь.

— Франция ни с кем не воюет.

— Это пока. Времена наступают тяжелые.

— Документы, которые надо заполучить, имеют отношение к Испании… Самое большее, что вам может грозить, — это депортация.

— Но я вовсе не желаю, чтобы меня депортировали. Мне нравится во Франции.

— Я вас уверяю: риск ничтожен.

Макс оглядел обоих своих собеседников с неподдельным удивлением:

— Всегда думал, что спецслужбы располагают для таких случаев собственными кадрами.

— Вот мы с товарищем как раз этим и занимаемся, — Барбареско терпеливо улыбнулся. — Пытаемся сделать вас нашим кадром. А как, по-вашему, это делается? К нам же не приходят претенденты с заявлением: «Желаю быть шпионом». Приходится искать самим. У одних затронешь патриотические струны, других прельстишь деньгами… Вы, сдается мне, не испытываете симпатии ни к одной из сторон, противоборствующих сейчас в Европе. Вам, кажется, это вполне безразлично.

— На самом деле я в гораздо большей степени аргентинец, нежели испанец.

— Может быть, и поэтому. Так или иначе, если патриотические мотивы не действуют, остаются экономические. А в этой сфере ваши убеждения неколебимы. И мы уполномочены предложить вам довольно солидную сумму.

Макс закинул ногу на ногу и обхватил переплетенными пальцами колено.

— Насколько солидную?

Барбареско слегка наклонил голову и понизил голос:

— Двести тысяч франков в той валюте, какую предпочтете, а в виде задатка и на расходы получите чек «Лионского кредита» в Монте-Карло еще на десять тысяч. Чек может быть выдан вам прямо сейчас.

Макс с рассеянным видом смотрел на вывеску ювелирного магазина напротив кафе. Время от времени у него были дела с владельцем, евреем по имени Гомперс, который едва ли не каждый вечер покупал у посетителей казино драгоценности, а утром большую их часть выставлял на продажу.

— У меня ведь начаты свои кое-какие собственные проекты. Если соглашусь на ваше предложение, они замрут.

— Мы уповаем на то, что предложенная сумма с лихвой возместит вам потери.

— Мне нужно время на размышление.

— Нет у вас этого времени. На все про все имеется три недели.

Макс повел взглядом слева направо — от фасада казино до отеля и примыкавшего к нему «Спортинг-клуба»: вдоль всей площади, как всегда, выстроились в ряд сверкающие «Роллс-Ройсы», «Мерседесы» и «Паккарды», а у подножья лестницы стояли, болтая, их водители. Три дня назад он очень удачно выстрелил здесь дуплетом: подцепил более чем зрелую, но все еще очень красивую даму, бывшую супругу австрийского фабриканта, и договорился с ней о свидании, а потом мраморный шарик рулетки, остановившись на цифре 26, принес ему восемнадцать тысяч франков.

— Тогда скажу вам иначе. Мне очень нравится действовать в одиночку, на свой страх и риск. Я — сам по себе и никогда не работал ни на какое правительство. И мне все равно — что фашисты, что нацисты, что большевики, что папа римский.

— Разумеется, вы вправе соглашаться или отказываться, — говорил Барбареско, причем выражение лица противоречило смыслу его слов. — Но все же примите кое-что в расчет… Ваш отказ огорчит наше правительство. Верно, Доменико? И, без сомнения, вынудит нашу полицию изменить свое отношение к вам, когда вы по той или иной причине решите ступить на итальянскую землю.

Макс быстро прикинул в уме. Невозможность появляться в Италии означала отказ от сумасбродных американок на Капри и в Амальфи, от пресыщенных англичанок, снимающих виллы в предместьях Флоренции, от итальянских и немецких нуворишей, предпочитавших казино и бары обществу своих жен, которых оставляли одних на Кортина д’Ампеццо и Лидо.

— И не только, — продолжал развивать свою мысль Барбареско. — Моя страна находится в самых добрых отношениях с Германией и еще несколькими государствами Центральной Европы. Не говоря уж об Испании, где скорая победа генерала Франко — дело более чем вероятное. Вы знаете, наверно, что полиции работают эффективней, чем Лига Наций, и иногда взаимодействуют. Живой интерес к вашей персоне возникнет и у наших союзников, можете не сомневаться. И в этом случае территория, на которой вам нравится действовать в одиночку, на свой страх и риск, ужмется… Представляете? Приятно ли это будет?

— Представляю, — ответил Макс безразлично.

— А теперь представьте обратную ситуацию. И возможности, которые перед вами откроются. Надежные друзья и обширное пространство для охоты. Не говорю уж про деньги.

— Мне нужны подробности. Чтобы понять, насколько реально то, что вы мне предлагаете.

— Узнаете послезавтра в Ницце. В отеле «Негреско» вам на три недели заказан номер — мы знаем, что вы всегда останавливаетесь там. Все еще приличный отель, а? Хотя мы бы предпочли «Руль».

— Вы будете там?

— Хотелось бы, но наше начальство считает, что роскошь подобает только звездам вроде вас. Так что мы будем жить в пансионе возле порта. Верно, Доменико? Лощеные шпионы с камелией в петлице бывают только в кино. Вроде тех, что снимает этот англичанин… как его? Хичкок. И ему подобные болваны.

Четыре дня спустя после этого разговора, сидя под зонтиком за столиком кафе «Фрегат» перед проспектом Англичан в Ницце, Макс — в белых полотняных брюках и темно-синем пиджаке, бросив трость и шляпу на соседний стул — щурил глаза на ослепительное сияние залива. Вокруг сверкали светлые, белые, розоватые, кремовые фасады зданий, и море блистало в солнечных лучах с такой силой, что многочисленные прохожие, шагавшие по набережной, против света казались бесплотными тенями.

Не скажешь, что конец сезона, заключил Макс. Судить об этом можно лишь по тому, что дворники сметают теперь больше опавших листьев, чем прежде, да еще по осенним, серовато-перламутровым тонам, в которые окрашивают пейзаж рассветы и закаты. А на ветвях еще висят апельсины, небо стараниями мистраля остается безоблачным, а море — цвета индиго, и полоса пляжа перед бесконечной вереницей отелей, ресторанов и казино ежедневно заполняется гуляющими. В отличие от других мест на побережье, где к этому времени дорогие бутики уже закрываются один за другим, а из гостиничных парков исчезают парусиновые навесы, здесь, в Ницце, сезон продолжается до самой зимы. И, не в пример Южной Франции, куда после победы Народного фронта хлынули туристы-отпускники — полтора миллиона рабочих, прельщенных неслыханными скидками на железнодорожные билеты, — в Ницце публика оставалась такой же, какой была спокон веку, — богатые пенсионеры, британские супружеские пары с собачками, старые дамы, скрывающие под шляпами и вуалями урон, нанесенный временем, и русские семьи, которые вынуждены были продать свои роскошные виллы и переселиться в скромные квартиры в центре города. И даже в самый разгар летнего сезона чопорная Ницца не наряжается по-летнему — голые спины, пляжные пижамы и сандалии, производящие фурор в соседних городах, здесь встречаются редко, а туристы-американцы, шумные парижане и англичанки, принадлежащие к среднему классу, но склонные пускать пыль в глаза, издавна предпочитают следовать без остановки в Канны или в Монте-Карло, тогда как итальянские и немецкие бизнесмены — бесцеремонные нувориши, раздобревшие под благодатной сенью фашизма и национал-социализма, — наводняют Ривьеру.

От вереницы неразличимых против света силуэтов отделился один, двинулся к террасе, вея ароматом «Worth», обретая по мере приближения зримые черты и очертания. Макс уже успел подняться из-за столика, поправить узел галстука и с улыбкой — широкой, сияющей, как этот полдневный свет, затопляющий все вокруг, — протянуть обе руки навстречу.

— Помилуй бог, баронесса, как вы сегодня очаровательны.

— Льстец.

Ася Шварценберг уселась, сняла солнечные очки, спросила виски с минеральной водой «Перье» и вскинула на Макса большие миндалевидные глаза, выдававшие ее славянское происхождение. Тот показал на меню:

— Пойдем в ресторан или предпочитаешь что-нибудь легкое здесь?

— Лучше здесь.

Макс проглядел названия блюд, напечатанные поверх репродукции Матисса, изображавшей «Средиземноморский дворец» и пальмы Променада.

— Фуа-гра и «Шато д’Икем»?

— Прекрасно.

Женщина улыбалась, показывая белейшие зубы, чуть выпачканные губной помадой, следы которой оставляла повсюду — на мундштуках сигарет, на ободке бокала, на сорочках мужчин, одариваемых прощальным поцелуем. Впрочем, это можно было счесть единственной погрешностью ее вкуса, если не считать аромата «Worth», чересчур, по мнению Макса, душного и плотного. В отличие от многих хищниц международного масштаба, слетавшихся на Ривьеру, баронесса Анастасия Александровна фон Шварценберг носила свой титул по праву. Ее брат, друживший с князем Юсуповым, был среди убийц Распутина, а первый муж расстрелян большевиками в 1918-м. Второй муж, прусский аристократ, умер в 1923 году от разрыва сердца на скачках «Гран-При де Довиль», когда его жеребец Мародер разорил хозяина, на голову отстав от фаворита. Ася Шварценберг — очень высокая, тонкая, с прекрасными манерами, — оставшись без средств к существованию, но сохранив обширные связи, какое-то время работала моделью в парижских «больших домах». Переплетенные подшивки «Vogue» и «Vanity Fair», которые до сих пор лежат в читальнях трансатлантических лайнеров и фешенебельных отелей, хранили множество ее изысканных фотографий, сделанных Эдвардом Штейхеном или братьями Зеебергерами. Еще и сейчас, в непосредственной близости от пятидесятилетнего рубежа, баронесса в темно-синем болеро и широченных кремовых брюках — Макс наметанным глазом определил: «Herms» или «Schiaparelli» — все еще была ослепительна.

— Меня нужно свести с одним человеком, — сказал Макс.

— Мужчина, женщина?

— Женщина. Здесь, в Ницце.

— Что-нибудь особенное?

— Да. С большими деньгами, с высоким и очень прочным положением в обществе. Я должен проникнуть в ее круг.

Ася слушала очень внимательно и вдумчиво. Прикидывает свой барыш, подумал Макс. Вот уже много лет она, помимо продажи антиквариата, якобы принадлежавшего ее русской семье, занималась подобным посредничеством — добывала приглашения на закрытые вечеринки, помогала арендовать виллу или заказать стол в эксклюзивном ресторане, устраивала репортажи в модных журналах и оказывала тому подобные услуги. Здесь, на Ривьере, баронесса Анастасия Шварценберг была, называя вещи своими именами, кем-то вроде великосветской факторши.

— Не спрашиваю о твоих намерениях, — сказала она, — но угадать нетрудно.

— Да нет, на этот раз все несколько сложнее.

— Я ее знаю?

— Стал бы я иначе тебя беспокоить… Да и потом, есть ли на свете кто-то, кого ты не знаешь, Анастасия Александровна?

Подали фуа-гра и вино, и Макс поневоле замолчал, тем более что и баронесса не выказывала нетерпения. Пять лет назад, после знакомства на приеме в посольстве Санкт-Морица, у них наметился было легкий романчик. Развития он не получил, потому что оба одновременно догадались, что имеют дело с проходимцем без гроша за душой; так что рассвет они (баронесса в норковом манто поверх шелкового вечернего платья, Макс — в безупречном фраке) встретили в кондитерской «Хансельман» за чашкой горячего шоколада с пирожными. С тех пор они поддерживали отношения дружеские и взаимовыгодные, причем никто ни у кого хлеб не отбивал.

— Этим летом вы фотографировались вместе в Лоншане, — сказал наконец Макс. — Я видел снимки в «Marie Claire» или еще где-то.

Баронесса с неподдельным удивлением подняла тоненькие дуги, нарисованные на месте выщипанных и протертых кольдкремом бровей.

— Сусанна Ферриоль?

— Она самая.

Сиденье плетеного стула слегка заскрипело — баронесса откинулась на спинку, села нога на ногу.

— Это крупная дичь, мой милый.

— Потому и прибегаю к твоему содействию.

Макс вытащил портсигар, открыл его и протянул своей даме. Подавшись вперед, дал ей прикурить и потом закурил сам.

— За мной дело не станет… — сказала баронесса задумчиво. — Сюзи я знаю давным-давно… Что тебе нужно?

— Да ничего особенного. Удобный предлог попасть к ней в дом.

— И все?

— Все. Прочее — мое дело.

Баронесса выпустила очередное облачко табачного дыма. Медленно. Осторожно.

— О прочем я ничего не желаю знать. Но хочу предупредить: легкой победы не жди. За ней не числится ни одной истории… Хотя из-за того, что творится в Испании, и здесь теперь все вверх дном. Постоянная мельтешня… люди приезжают, уезжают… Беженцы и все остальные. Совершеннейший кавардак.

«Беженцы, — подумал Макс, — это такой словесный фортель». И задумался о тех несчастных, фотографии которых видел в иностранных газетах, — слезы на морщинистых крестьянских лицах… семьи, спасающиеся от бомбежек… грязные оборванные дети, спящие в каком-то тряпье… отчаяние людей, потерявших все, кроме жизни. Разумеется, большая часть испанцев, нашедших пристанище на Ривьере, ничего общего с ними не имеет. Уютно устроившись в благодатном климате, столь похожем на климат их Отчизны, они арендуют виллы, снимают апартаменты или номера в отелях, загорают на пляже и посещают дорогие рестораны. И не только здесь. Четыре недели назад, готовя одно дельце, которое не удалось провернуть, Макс общался с несколькими такими беженцами во Флоренции — аперитив у «Касоне», ужин в «Пиччьоло» или «Берри». Для тех, кто выбрался из Испании целым и невредимым и сохранил средства на счетах в иностранных банках, гражданская война была не более чем временным неудобством. Тем самым зубом, что за чужой щекой не болит.

— И Томаса Ферриоля ты тоже знаешь?

— Разумеется, — Ася предостерегающе подняла палец. — С ним держи ухо востро.

Максу вспомнился разговор с итальянцами, который он имел сегодня утром в кафе «Монмор» на площади Массена, неподалеку от муниципального казино. Перед Барбареско и Тиньянелло, являя пример умеренности, стояли стаканы лимонада со льдом; устами первого (второй был так же, как в Монте-Карло, безмолвен и меланхоличен) Максу были изложены подробности предстоящей работы. Сусанна Ферриоль — ключевая фигура, объяснял Барбареско. Ее вилла в Ницце, у подножья горы Борон, — это нечто вроде личной канцелярии ее брата, где решаются самые тайные, не подлежащие огласке вопросы. И он, Томас Ферриоль, приезжая на Лазурный Берег, неизменно останавливается там и там же, в сейфе, хранит секретные документы. Ваша задача — войти в круг друзей Сусанны, изучить обстановку и получить то, что нам нужно.

Ася Шварценберг с любопытством продолжала разглядывать Макса, словно оценивая, на что он способен. И, похоже, не поставила бы на него и пятифранковой фишки.

— Ферриоль, — добавила она после краткого молчания, — не позволит заморочить голову сестре. Он не из таких.

Макс невозмутимо принял предупреждение к сведению./p>

— А он сейчас здесь?

— То здесь, то там. В прошлом месяце мы виделись дважды — на ужине в «Резерве» и на вечеринке у Дульсе Мартинес де Ос, этим летом арендовавшей дом в Антибе. Томас постоянно курсирует между Испанией, Швейцарией и Португалией. У него теснейшие связи с правительством в Бургосе. Поговаривают, и я склонна этому верить, что он остается основным банкиром генерала Франко… И кто ж не знает, что именно он финансировал первые выступления мятежников…

Макс смотрел вдаль — на автомобили, стоявшие у обочины, и на силуэты прохожих с неразличимыми против света лицами. Неподалеку сидела пара с тощей собачкой — масть цвета корицы, аристократическая мордочка. Хозяйка — молодая женщина в легком платье и шелковой шляпке тюрбаном — время от времени подергивала поводок, не давая собачке облизывать башмаки сидевшего за соседним столиком посетителя, который набивал трубку и созерцал вывеску конторы Кука.

— Дай мне денька два, — сказала баронесса. — Надо будет сообразить, как это лучше сделать.

— Времени у меня немного.

— Я постараюсь. Надеюсь, ты возместишь мне расходы?

Макс рассеянно кивнул. Господин за соседним столиком уже раскурил трубку и теперь поглядывал на них как бы невзначай, отчего Макс чувствовал себя неуютно. Было в этом субъекте что-то знакомое, но он никак не мог понять, откуда он его знает.

— Тебе это обойдется недешево, — продолжала Ася настойчиво. — Сюзи Ферриоль — птичка высокого полета.

— Как высоко она летает? Я предполагал, шести тысяч франков хватит…

— Восемь, мой милый. Восемь. Все дорожает.

Трубочник, судя по всему, потерял к ним всякий интерес и покуривал, разглядывая смутные фигуры, двигавшиеся по проспекту. Макс, стараясь сделать это незаметно, достал из внутреннего кармана загодя припасенный конверт и вложил туда еще тысячу франков.

— Уверен, что ты и в семь уложишься.

— Ладно уж, — улыбнулась баронесса, — уложусь.

Она спрятала конверт. Распрощались. Поднявшийся со стула Макс смотрел ей вслед, потом уплатил по счету, надел шляпу и двинулся между столиками к выходу мимо человека с трубкой, не обратившего на него никакого внимания. Лишь мгновение спустя, стоя на последней из трех ступеней, ведших с террасы кафе на улицу, он наконец вспомнил, кто это. Этого человека он, разговаривая с итальянцами, видел утром перед кафе «Моно» — ему чистили ботинки.

— Возникли сложности, — неожиданно произносит Меча Инсунса.

Они уже давно прогуливаются, болтая о пустяках, по улице Сан-Франческо и паркам, окружающим отель «Империаль Трамонтано». Близок вечер, и, золотя туман над заливом, солнце в дымке клонится налево, за скалы Марина-Гранде.

— Сложности, и немалые, — добавляет она мгновение спустя.

Макс, только что докуривший сигарету, давит раскаленный уголек о железные перила балюстрады, отбрасывает окурок и, удивленный переменой тона, сбоку всматривается в ее неподвижное лицо. Сощурясь, Меча пристально и упорно глядит на море.

— Соколов… — говорит она наконец.

Макс слушает с недоумением. И не очень понимает, о чем речь. Вчера доиграли отложенную партию — вничью. Каждый игрок получил по пол-очка. Вот и все, что ему известно об этом.

— Сволочи, — бормочет Меча.

Недоумение Макса перерастает в растерянность. Меча произнесла это слово со злобой и презрением. Значит, произошло что-то новое. Хотя «новое» — это не совсем то слово. Из забвения неспешно выплывает что-то далекое, общее для него и для нее. Макс уже когда-то слышал это. Слышал целую жизнь назад, в другом мире. Забыть это ледяное сдержанное презрение невозможно.

— Он узнал ход.

— Кто?

Меча — руки в карманах жакета — передергивает плечами, как бы показывая, что ответ совершенно очевиден:

— Русский. Он заранее знал, как сыграет Хорхе.

Мысль доходит до сознания Макса не сразу.

— То есть ты хочешь сказать, что…

— Что Соколов был наготове. И это уже не в первый раз.

Повисает молчание. Долгое и тягостное.

— Он же чемпион мира… — напрягая воображение, Макс пытается переварить услышанное. — В порядке вещей, что иногда подобное случается.

Женщина отрывает взгляд от залива, чтобы посмотреть на Макса. Губы ее плотно сжаты, но в глазах отчетливо читается: «Совершенно даже не в порядке вещей, что подобное случается».

— Почему ты мне это рассказала? — спрашивает он.

— Ты спрашиваешь, почему именно тебе?

— Да.

Она задумчиво наклоняет голову:

— Потому что ты можешь мне понадобиться.

Макс опирается о железные перила: он сильно удивлен. На лице его появляется какая-то неуверенность, а чувство, которое он испытал сейчас, сродни внезапному сильному головокружению. В специфические планы шофера доктора Хугентоблера на светскую жизнь в Сорренто не вписывается, что Меча Инсунса может в нем нуждаться. Совсем наоборот.

— Зачем?

— В свое время узнаешь.

Макс пытается привести мысли в порядок. Рассчитать действия в том, что ему пока неведомо.

— Я спрашиваю себя…

— Я довольно долго думала над тем, на что ты способен, — спокойно прерывает Меча.

Сказано мягко, и взгляд пристально устремлен прямо на него, словно в бдительном, настороженном ожидании подразумеваемого ответа.

— В отношении чего?

— Меня. Тогда.

Он делает небрежное, чуть заметное движение, обозначающее протест. Это прежний Макс, Макс золотых времен, показывает сейчас, что чуть-чуть задет. И не позволяет ни на йоту усомниться в безупречности своей репутации.

— Ты отлично знаешь, что…

— О нет. Не знаю.

Она оторвалась от перил балюстрады и двигается под пальмами в сторону Сан-Франческо. Постояв мгновение в почти театральной неподвижности, он идет следом и, догнав, пристраивается рядом, всем видом своим олицетворяя безмолвную укоризну.

— И в самом деле не знаю, — раздумчиво повторяет Меча. — Но сейчас речь не об этом. И не это меня беспокоит.

Любопытство пересилено благородным негодованием. Заботливо и непринужденно он протягивает руку, оберегая спутницу от двух без умолку болтающих и увлеченно фотографирующих англичанок.

— А что же? Твой сын и русские?

Женщина отвечает не сразу. Она остановилась на углу монастырской стены, возле арки, ведущей внутрь, в крытую галерею. Кажется, она колеблется — стоит ли идти дальше, стоит ли произносить то, что все-таки произносит в следующую минуту:

— У них есть информатор. Кто-то внедрен к нам и сообщает, как Хорхе готовит свои партии.

Макс растерянно моргает:

— Крот?

— Да.

— Здесь, в Сорренто?

— Ну а где же?

— Но это немыслимо! Вокруг Хорхе только ты, Ирина и Карапетян. Или есть еще кто-то, о ком я не знаю?

Меча сумрачно качает головой:

— Нет никого. Только мы трое.

Она проходит в арку, и Макс следует за ней. Миновав темный проход, они оказываются в пустом, залитом зеленоватым светом монастырском дворе, меж каменных колонн и стрельчатых арок. Был тайный ход, объясняет Меча, понизив голос. Тот, который Хорхе записал и в запечатанном конверте вручил арбитру, когда партия была отложена. Всю ночь и следующее утро анализировали этот ход и все его последствия, пытаясь угадать, чем ответит на него Соколов. Хорхе, Ирина и Карапетян методически изучили все возможные варианты и приготовились к любому из них. Сошлись на том, что наиболее вероятным будет следующее: оценив расстановку фигур на доске (что займет не меньше двадцати минут), Соколов слоном возьмет пешку. И тогда появится возможность конем и королевой подстроить ему ловушку, единственным выходом из которой будет рискованный ход слоном — вполне возможный для игрового стиля «камикадзе»-Келлера, но никак не его осторожного соперника. Тем не менее, когда арбитр вскрыл конверт и сделал ход, Соколов взял пешку слоном, то есть прямиком угодил в расставленную ему ловушку. Келлер сыграл конем и ферзем. И тут, не смешавшись, потратив лишь восемь минут на анализ того, над чем команда Келлера билась всю ночь, Соколов сделал именно тот рискованный ход слоном, в отношении которого накануне единодушно было признано, что русский на него не решится.