Танго старой гвардии Перес-Реверте Артуро

7. О ворах и шпионах

Вода в бухте Анж оставалась такой же насыщенно-синей. Высокие скалы мыса оберегали берег от мистраля, лишь легкой рябью пробегавшего по водной глади у берега. Опершись о каменный парапет, Макс с усилием отвел глаза от белопарусной яхты, выходившей из гавани, и взглянул на Мауро Барбареско, который стоял рядом: шляпа сбита на затылок, пиджак расстегнут, галстук распущен, руки — в карманах мятых брюк. От усталости под глазами залегли круги, щеки и подбородок требовали вмешательства помазка и бритвы.

— Три письма, — сказал он. — Напечатаны на машинке, сложены в папку и спрятаны в сейф, который находится в кабинете Ферриоля на вилле его сестры. Там, разумеется, есть и другие документы. Но нас интересуют только эти.

Макс посмотрел на Доменико Тиньянелло. Выглядевший не лучше своего напарника, тот стоял в нескольких шагах, устало опершись о дверцу старого черного «Фиата-514» с французскими номерами и грязными брызговиками, и мрачно разглядывал памятник павшим в Великой войне.[42] По виду обоих итальянцев можно было заключить, что ночь у них выдалась беспокойная. Макс представил, как они отрабатывают свое скудное жалованье шпионов невысокого полета, выслеживая кого-нибудь (может быть, как раз его) или мчась на машине от недалекой границы, куря сигарету за сигаретой в свете фар, выхватывающих из темноты черно-серый бетонный серпантин, тронутый белыми мазками на стволах деревьев вдоль обочин.

— Ошибки быть не должно, — продолжал Барбареско. — Взять надо эти три, а никакие иные. Прежде чем положить папку на место — удостоверьтесь. Скорей всего, Томас Ферриоль хватится не сразу.

— Мне нужно точное описание.

— Узнать легко, потому что они — с грифом. Направлены ему в промежутке от 20 июля до 14 августа прошлого года, спустя несколько дней после начала франкистского мятежа… — Итальянец помолчал, как бы раздумывая, стоит ли добавить еще что-нибудь. — Подписаны графом Чиано.

Макс, с бесстрастным видом сунув трость под мышку, достал из кармана портсигар, легонько постучал по крышке кончиком сигареты, зажал ее в зубах, но не закурил. Как и все, он знал, кто такой граф Чиано. Имя этого черноволосого статного красавца, неизменно затянутого в военный мундир или во фрак, часто мелькает на первых полосах газет, а лицо — на страницах иллюстрированных журналов и в выпусках кинохроники: зять Муссолини, муж его дочери и министр иностранных дел фашистской Италии.

— Нелишним было бы узнать что-нибудь еще об этом. Поподробней о письмах.

— Знать вам нужно немногое. Там содержатся конфиденциальные сведения о начале боевых действий в Испании и о том, что наше правительство с симпатией отнеслось к патриотическому выступлению генералов Мола и Франко… По причинам, которые ни нас, ни тем более вас не касаются, корреспонденция должна быть изъята.

Макс слушал очень внимательно.

— Как эти письма там оказались?

— Томас Ферриоль в прошлом году, во время июльских событий, находился здесь. Вилла «Борон» была его резиденцией, а из марсельского аэропорта он на арендованном самолете совершал челночные рейсы в Лиссабон, Биарриц и Рим. Естественно, что его конфиденциальная переписка хранится здесь.

— Речь идет о компрометирующих материалах, насколько я понимаю. Компрометирующих его или еще кого-то.

Барбареско с досадой потер небритые щеки:

— Мы платим не за понимание, сеньор Коста. Ничего, кроме технических деталей, которые могут помочь вам в работе, вас не касается. И, как я сказал, нас тоже. Примените ваши дарования и добудьте нам письма — вот и все.

При этих словах он сделал знак товарищу, который извлек из перчаточного ящика конверт и неторопливо направился к ним, оглядывая Макса грустно и недоверчиво.

— Здесь все, о чем вы нас просили, — сказал Барбареско. — План виллы и сада. Сейф фирмы «Шютцлинг» вмонтирован в стенной шкаф в кабинете.

— В каком году изготовлен сейф?

— В тринадцатом.

Конверт был запечатан. Макс повертел его в руках и, не вскрывая, сунул в верхний карман.

— Сколько прислуги на вилле?

Не размыкая губ, Тиньянелло поднял руку с растопыренными пальцами.

— Пять человек, — уточнил Барбареско. — Горничная, гувернантка, шофер, садовник и кухарка. В самом доме — первые трое из тех, кого я перечислил. Их комнаты на верхнем этаже. Есть еще домик сторожа на въезде.

— Собаки?

— Нет. Сестра Томаса их не выносит.

Макс соображал, сколько времени займет вскрыть «Шютцлинг». Благодаря науке старого подельника Энрико Фоссатаро, он числил в своих трофеях два сейфа «Фишер» и один «Руди Мейер», не считая еще шесть обычных несгораемых ящиков с непатентованными запорами. «Шютцлинги» — сейфы с немного устаревшей механикой — выпускала швейцарская фирма. В благоприятных условиях, применяя подходящую технику, его можно было открыть за час, не больше. Но он понимал, что главная трудность — не как открыть сейф, а как к нему подобраться. И как работать над ним спокойно, без спешки и без помех.

— Мне понадобится Фоссатаро.

— Зачем?

— Ключи. Скажете ему, что мне нужен полный набор «детских ручек».

— Что-что?

— Он знает. И еще: дайте еще денег вперед. Предстоят большие расходы.

Барбареско молчал, словно не слыша. Молчал и смотрел на своего напарника, а тот вновь облокотился на крышу «Фиата» и уставился на монумент павшим героям: большую белую урну в арке, выпиленной в необтесанной каменной стене, с надписью: «Город Ницца — своим сынам, отдавшим жизнь за Францию».

— Памятник навеял на Доменико грусть, — объяснил Барбареско. — Он потерял двух братьев под Капоретто.

Сняв шляпу, Барбареско устало провел ладонью по голому темени. Потом взглянул на Макса:

— Вы не служили в армии?

— Нет.

Итальянец глядел на него не моргая. Казалось, вертя шляпу в руках, он изучает его, стараясь понять, насколько искрен был ответ. Вероятно, подумал Макс, армия накладывает на человека зримый отпечаток. Как проституция или священнослужение.

— А я воевал, — сказал Барбареско чуть погодя. — В Исонсо. Против австрийцев.

— Вот как?

Барбареско снова окинул его пытливым и недоверчивым взглядом.

— На той войне мы были союзниками французов, — сказал он, помолчав. — На следующей — будем противниками.

Макс поднял брови с подобающим простодушием:

— А будет война?

— Можете не сомневаться. Британское высокомерие в сочетании с французским скудоумием… Закулисные козни евреев и коммунистов. Понимаете, о чем я? Добром это не кончится.

— Ну разумеется. Евреи и коммунисты, как же, как же… По счастью, в Германии есть Гитлер. А у вас — Муссолини.

— Да, это так. Фашистская Италия…

И вдруг — как будто спокойная покладистость Макса показалась ему подозрительной — осекся на полуслове. И отвернулся, разглядывая вход в старую гавань и маяк, высившийся на краю волнореза, а потом перевел глаза на вытянутую дугу побережья и город, протянувшиеся на другом берегу Роба-Капеу под зелеными холмами с белыми и розовыми пятнышками далеких вилл.

— Придет день — и этот город вновь станет нашим, — мрачно щурясь, проговорил он. — Придет непременно.

— С моей стороны возражений нет. Хотел бы все же напомнить, что мне нужны деньги.

Снова повисла пауза. Итальянец с видимым усилием, медленно выплывал из своего патриотического морока.

— Сколько вам надо?

— Еще десять тысяч франков. Или в лирах по курсу. Ницца — очень дорогой город.

Итальянец слегка скривился.

— Ну, посмотрим… Вы уже познакомились с Сусанной Ферриоль? Нашли способ войти в ее круг?

Сложив ладони щитком, Макс прикурил сигарету, которую давно вертел в пальцах.

— Завтра я приглашен к ней на ужин.

В оценивающем взгляде Барбареско Макс внезапно заметил искорку одобрения. Вполне искреннего.

— Как вам это удалось?

— Неважно. — Макс выпустил облачко дыма, тотчас рассеянное бризом. — По мере освоения территории буду вам сообщать.

Барбареско криво усмехнулся, краем глаза рассматривая костюм, явно сшитый по мерке и безупречно выглаженный, галстук и сорочку от Шарве, глянцевый блеск купленных в Вене башмаков «Шеер». Максу почудилась в этом взгляде смесь восхищения и злости.

— Только не тяните особенно ни с освоением, ни с сообщениями. Время работает против нас, сеньор Коста. Время — наш враг. — Он надел шляпу и мотнул головой в сторону своего напарника: — Наш с Доменико. И ваш — тоже.

— Русские бьются в Сорренто не за приз, — рассуждает Ламбертуччи. — С этой «холодной войной», атомными бомбами и всяким-разным прочим и шахматы в дело пойдут… Естественно, Советы хотят быть в каждой бочке затычкой.

Приглушенное занавеской из разноцветных пластиковых шнуров, доносится из кухни радио — Патти Право[43] исполняет «Грустного мальчика». За столиком у входа капитан Тедеско с унылым видом — он проиграл две партии — убирает шахматы в ящик, а хозяин ресторанчика разливает по стаканам красное вино.

— Люди в Кремле, — продолжает Ламбертуччи, ставя стаканы на стол, — желают продемонстрировать, что их гроссмейстеры лучше западных. Это докажет преимущество Советского Союза, который непременно добьется победы политической, а надо будет — и военной.

— И что же? Правы они? — спрашивает Макс. — Они в самом деле мастаки играть в шахматы?

Он сидит в одной сорочке с расстегнутым воротом, повесив пиджак на спинку стула, и внимательно слушает. Ламбертуччи всем своим видом выражает уважение к советской шахматной школе.

— Да им есть чем гордиться. Международная федерация пляшет под их дудку и слова поперек не скажет. И для них сейчас представляют угрозу только двое — Бобби Фишер и Хорхе Келлер.

— И угрозу эту приводят в исполнение, — вмешивается капитан, отхлебнув вина. — Эти юные бунтари, свободно мыслящие, ничем не скованные, играют в новые шахматы. Они несравненно изобретательней и заставляют старых динозавров отказываться от привычных, ритуальных ходов, от неспешной позиционной борьбы и выманивают их на неведомые тем просторы.

— Тем не менее, — заключает Ламбертуччи, — тон пока что задают они. Латыш Таль проиграл Ботвиннику, который год спустя сам потерпел поражение от армянина Петросяна. Все они русские. Советские, верней сказать. И чемпион мира сейчас Соколов: русские передают корону друг другу и больше никого к ней не подпускают. И Москва не хочет, чтобы такое положение изменилось.

Макс подносит стакан к губам, смотрит наружу. Под тростниковым навесом жена Ламбертуччи расстилает клетчатые скатерти, вставляет свечи в горлышки порожних бутылок в ожидании клиентов, появление которых в этот час маловероятно.

— И надо так понимать, — осторожно осведомляется Макс, — что шпионаж в этих делах — дело обычное?

Ламбертуччи сгоняет муху, присевшую ему на предплечье, почесывает старую абиссинскую татуировку.

— Самое обычное. Каждый матч — это такой клубок заговоров и интриг, что хоть кино про шпионов снимай… Игроков они прессуют крепко. Для советского человека выбор прост: победишь — получишь разнообразные привилегии, попадешь в элиту, а проиграешь — жди очень больших неприятностей. КГБ не прощает.

— Вспомни историю футболиста Стрельцова.

Бутылка вина успела обойти стол, покуда капитан и Ламбертуччи обсуждали случившееся со Стрельцовым: он, один из лучших в мире футболистов, игрок уровня Пеле, жестоко поплатился за отказ перейти из родного «Торпедо» в московское «Динамо» — команду КГБ. Его осудили по сфабрикованному обвинению и отправили в сибирский лагерь. Он вернулся через пять лет, но его футбольная карьера была сломана.

— Такими методами они действуют, — говорит Ламбертуччи. — И Соколова может постичь та же участь. За доской он кажется очень спокойным, но можно представить, что там у него внутри… Когда вокруг неотступно — все эти тренеры, секунданты, телохранители, когда тебе то и дело звонят из Кремля и Хрущев твердит, что социалистический рай надеется на него, и эти надежды нельзя не оправдать…

Тедеско согласно кивает:

— Истинное советское чудо, что они при всем этом умудряются еще хорошо играть в шахматы. И собираться в нужный момент.

— А как насчет всякого рода «грязной игры»? Без нее не обходится? — как можно более осторожно спрашивает Макс.

Тедеско криво усмехается, щуря свой единственный глаз:

— Помилуй, как можно? Как ты ее обойдешь? Они сызмальства приучены подстраивать замысловатые и сложные каверзы.

И начинает рассказывать о некоторых. На прошлом чемпионате мира в Маниле, когда Соколов встречался с Коэном, сотрудник советского посольства сидел в первом ряду и беспрестанно щелкал фотоаппаратом со «вспышкой», ослепляя израильтянина. На олимпиаде в Варне русские посадили в зал парапсихолога, который силой внушения мешал соперникам сосредоточиться. Еще уверяют, что секунданты Соколова, защищавшего свой титул в матче с югославом Монфиловичем, передавали своему подопечному указания вместе с йогуртами, которые тот ел во время партий.

— Но самое замечательное было с Бобковым, который бежал из Советского Союза, попросив политического убежища, — на турнире в Рейкьявике агенты сумели пропитать его белье, сданное в прачечную при отеле, бактериями, вызывающими гонорею.

Макс понимает, что настал благоприятный момент.

— А бывает так, — спрашивает он словно между прочим, — что шпионы внедрены в команду соперника? Ну там, аналитики…

— Аналитики? — Ламбертуччи взглядывает на него с живым интересом. — О-о, Макс, я вижу, ты стал разбираться в таких тонкостях…

— Да почитал кое-что…

Да, случается иногда, подтверждают оба собеседника. Были громкие скандалы, вроде заявлений одного из секундантов норвежского гроссмейстера Аронсена, который встречался с Петросяном незадолго до того, как Соколов лишил его чемпионского титула. Секундант, англичанин по фамилии Бирн, признался, что передавал сведения организаторам тотализатора, причем ставки на каждую партию доходили до двух тысяч рублей. Вскоре выяснилось, что сведения эти прямиком шли в КГБ, а оттуда — в команду Петросяна.

— А здесь нечто подобное возможно?

— C учетом того, что стоит на кону, может быть все что угодно. Ведь турнир в Сорренто — преддверие чемпионата мира.

Вошедшая со шваброй и совком жена Ламбертуччи просит их убраться — ей надо проветрить и подмести. Прихватив стаканы, все трое выходят на воздух. Чуть поодаль на вишневом капоте «Роллс-Ройса» доктора Хугентоблера возносится серебристая крылатая фигурка.

— Хозяин еще не вернулся? — спрашивает Ламбертуччи, любуясь автомобилем.

— Нет пока что.

— Хорошо ты устроился… Скажи, капитан? Верно ведь? Живешь в свое удовольствие, сам себе хозяин, пока настоящий не вернулся.

Посмеиваясь, все трое проходят мимо волнореза и каменного мола, где уже собрались зеваки поглядеть, хорош ли улов у только что причаливших рыбаков.

— Чего тебя так занимают Келлер и Соколов? — спрашивает Ламбертуччи. — Раньше тебе дела не было до шахмат.

— Приз Кампанеллы разжигает любопытство.

Ламбертуччи подмигивает капитану:

— Не столько Кампанелла, сколько та дама, с которой ты ужинал у меня позавчера.

— На экономку по виду не похожа, — говорит Тедеско с усмешкой.

Макс глядит на него, а потом снова оборачивается к Ламбертуччи:

— Успел разболтать?

— Еще бы! С кем же мне еще поделиться? И потом, я никогда еще не видел тебя таким франтом. Да мне еще пришлось делать вид, что знать тебя не знаю. Затеваешь черт знает что…

— То-то у тебя ухо было вот такое.

— Я чуть не прыснул, когда ты явился при всем параде, в твои-то годы. Ты бы видел его, Тедеско, — вылитый Витторио де Сика в том кино, где он играет липового аристократишку.

Они по-прежнему стоят на молу, над баркасом. Рыбаки выгружают улов; легкий ветерок, повеяв меж весел и тралов, грудой сваленных на палубе, доносит запах чешуи, селитры, смолы.

— Судачите, как две кумушки… Как две старые сплетницы.

— Ладно-ладно, — говорит Ламбертуччи. — Зубы не заговаривай. Колись!

— Да это так… Давние дела. Моя старинная знакомая…

Оба шахматиста переглядываются с понимающим видом.

— Ага, и кроме того — еще и мать Келлера. И не вздумай отбрехиваться, в газетах было ее фото. Узнать труда не составило.

— К шахматам это не имеет ни малейшего касательства. И к сыну ее — тоже. Говорю тебе, давняя приятельница.

Эти слова вызывают двойную скептическую ухмылку.

— Давняя приятельница, — повторяет Ламбертуччи, — которая заставляет нас битых полчаса толковать о русских шахматистах и КГБ.

— С другой стороны, тема волнующая, — возражает Тедеско. — Что тут скажешь? Ничего не скажешь.

— Ну, хватит языки чесать. Кончайте, надоело.

Полный язвительности, Ламбертуччи делает вид, что уступает:

— Как вам будет угодно. Каждый имеет право на секреты. Не хочешь — не говори. Но даром тебе это не пройдет. Мы желаем получить билеты на матч в «Витторию». Они дорогущие, и потому мы туда не ходили. Но теперь, когда ты обрел влияние, положение изменилось.

— Ладно, попробую.

Ламбертуччи докуривает сигарету, едва не обжигая себе пальцы. Швыряет окурок в воду.

— Эх, годы-годы… Видно, что была когда-то хороша собой. Это бросается в глаза.

— Да, это я в свое время понял, — Макс не сводит глаз с окурка, плавающего в маслянистой воде у мола. — Что очень хороша.

Через широкое окно, выходящее на Средиземное море, полдневное солнце очерчивало большой квадрат деревянного пола у стола, за которым сидел Макс. Это было его излюбленное место в ресторане на Жете-Променад — роскошном сооружении, стоящем на сваях в море — напротив отеля «Руль»: оттуда, как на ладони, представали взморье, пляж и проспект Англичан, и казалось, что стоишь у борта корабля, бросившего якорь в нескольких метрах от берега. Окно у столика смотрело на восточную сторону бухты Анж, а вдалеке отчетливо виднелись замок, вход в гавань, мыс Ниццы, где меж зеленоватых скал вилось шоссе на Вильфранш.

Он увидел тень прежде, чем того, кто ее отбрасывал. А еще раньше почувствовал запах английского трубочного табака. Склонившись к тарелке, он доедал салат, когда повеяло сладковатым ароматом, раздался легкий скрип половиц, и затем в прямоугольное пятно света на полу вплыл силуэт. Макс поднял голову, увидел губы, сложенные в учтивую улыбку, круглые роговые очки, руку с трубкой — в другой была измятая шляпа-панама, — указывавшую на свободный стул напротив.

— Добрый день… Вы позволите мне присесть здесь на минутку?

Необычный вопрос, заданный на безупречном испанском, поверг Макса в легкое замешательство. Все еще с вилкой на весу, он некоторое время смотрел на новоприбывшего, не зная, как ответить на такую бесцеремонность.

— Разумеется, нет. Не позволю, — наконец выговорил он, придя в себя.

Спрашивавший позволения остался стоять с несколько растерянным видом, как если бы ожидал другого ответа. И продолжал улыбаться, однако на лице его отразилась еще большая задумчивость и даже замешательство. Он был невелик ростом. Макс прикинул, что, если поднимется, окажется выше его на голову. Миловидная безобидность облика еще сильнее подчеркивалась роговыми очками, галстуком-бабочкой и коричневым костюмом-тройкой, мешковато сидевшим на его тщедушной и хрупкой фигуре. Черные, блестящие от бриллиантина волосы были зачесаны назад и разделены прямым пробором — в самом деле прямым и таким ровным, будто его прочертили рейсфедером.

— Боюсь, я начал не с того, — сказал незнакомец, не согнав с лица улыбку. — Так что прошу извинения за мою неловкость и разрешения на вторую попытку.

И с этими словами, не ожидая ответа, очень непринужденно отошел на несколько шагов и вновь двинулся к столу. Внезапно он перестал казаться таким уж безобидным. И таким уж хрупким.

— Добрый день, сеньор Коста, — сказал он спокойно. — Меня зовут Рафаэль Мостаса, и у меня есть к вам дело. Если разрешите присесть, разговаривать будет удобней.

Улыбка оставалась прежней, но за стеклами очков возник новый, какой-то почти металлический блеск. Макс опустил вилку. Уже оправившись от первоначального удивления, он откинулся на спинку плетеного стула, утер губы салфеткой.

— У нас с вами общие интересы, — настойчиво продолжал незнакомец. — И в Италии, и здесь, в Ницце.

Макс взглянул — официанты в длинных белых передниках стояли далеко, у дверей, возле кадок с цветами. Больше в ресторане никого не было.

— Садитесь.

— Благодарю.

К той минуте, когда он уселся и, мягко постукивая чубуком о подоконник, вытряс из трубки золу, Макс вспомнил, что уже дважды в последние дни он видел этого человека: в первый раз — когда разговаривал с итальянцами в кафе «Монно», во второй — когда сидел с баронессой Шварценберг на веранде ресторана «Фрегат».

— Кушайте, кушайте, прошу вас, — сказал этот человек, одновременно показывая официанту, который двинулся было к ним, что не нуждается в его услугах.

Макс рассматривал его, стараясь не обнаруживать беспокойства.

— Кто вы такой?

— Я ведь уже представился. Рафаэль Мостаса, торговый агент. Если хотите, можно просто Фито. Меня часто так зовут.

— Кто?

Вместо ответа тот лукаво прижмурил глаз, словно обоим был известен некий пикантный секрет. Макс никогда прежде не слышал это имя.

— Торговый агент, вы сказали?

— Совершенно верно.

— И какого же рода товарами вы торгуете?

Мостаса шире раздвинул губы в улыбке, которая была под стать галстуку-бабочке — симпатичная, яркая, но, быть может, немного великоватая. Однако глаза за стеклами очков по-прежнему отблескивали леденящей сталью.

— В наше время все виды коммерции связаны между собой, разве не знаете? Но это неважно. Я хочу вам кое-что рассказать. История моя будет про финансиста по имени Томас Ферриоль.