Танго старой гвардии Перес-Реверте Артуро
— Я правду говорю! — возражает Макс. — Я и подумать не мог, что для тебя это сколько-нибудь важно.
— И поэтому ты смылся из Ниццы? Не дождавшись результата?.. О господи. Такой же дурак, как и все остальные. И в том твоя ошибка.
Она откидывается назад, на спинку стула. И замирает на минуту, словно отыскивает в постаревшем человеке, которого видит перед собой, прежние черты.
— Ты прожил жизнь на вражеской территории, — говорит она наконец. — Ты был на самой настоящей и нескончаемой войне — достаточно было увидеть твои глаза. В таких ситуациях мы особенно остро чувствуем, что вы, мужчины, смертны и задержались возле нас на миг, по пути на фронт, нам неведомый. И тогда мы чувствуем, что готовы влюбиться еще чуточку сильней.
— Мне никогда не нравились войны. Люди вроде меня неизменно их проигрывают.
— Сейчас уже все равно, — холодно кивает она. — А мне вот нравится, что время так и не совладало с этой твоей улыбкой славного малого… С твоей элегантностью последних солдат при Ватерлоо… Ты напоминаешь мне мужчину, которого я забыла. Ты постарел, и я не о физическом облике говорю. Полагаю, это случается со всеми, кто достиг какой-то определенности. Как у тебя обстоит дело с определенностями, Макс?
— Весьма посредственно. Уяснил только, что людям свойственно сомневаться, вспоминать и умирать.
— Без этого нельзя. Только сомнение поддерживает в человеке молодость. Определенность же — нечто вроде зловредного вируса. Он заражает тебя старостью.
Снова на скатерть ложится ее рука. В отметинах лет.
— Воспоминания, ты сказал. Люди вспоминают и умирают.
— В моем возрасте — да. Остается только это.
— А сомнения?
— Сомнений почти нет. Есть неуверенность, а это иное.
— А что вспоминаешь, глядя на меня?
— Женщин, которых забыл.
Меча словно бы чувствует его раздражение — она чуть склоняет голову набок, с любопытством глядя на него.
— Врешь, — произносит она.
— Докажи.
— Докажу. Обещаю тебе. Дай мне несколько дней.
Он смочил губы в джин-фисс[46] и оглядел гостей. Собрались уже почти все, не больше двадцати человек. Это был прием «black-tie»: мужчины в смокингах, дамы в вечерних платьях. Драгоценностей мало, да и те очень скромные, гул разговоров, которые идут большей частью по-французски или по-испански, приглушен. Все это были друзья и знакомые Сусанны Ферриоль. Несколько беженцев — но не того разряда, которых показывают обычно в кинохронике. Остальные — члены международного сообщества, осевшего в Ницце и ее окрестностях. На ужине хозяйка представляла здешним новых людей — супругов Колль, сумевших выбраться из красной Каталонии. На их счастье, помимо барселонской квартиры в доме, построенном по проекту Гауди, виллы в Паламосе, нескольких фабрик и магазинов, ныне принадлежавших тем, кто на них работал, у четы в европейских банках лежали деньги — и в достаточном количестве, чтобы спокойно дождаться, когда в Испании все пойдет как прежде. Несколько минут назад Макс присутствовал при оживленном разговоре сеньоры Колль — низкорослой, широкобедрой, большеглазой и очень бойкой — с несколькими гостями, которым она оживленно повествовала, как они с мужем колебались, не зная, что предпочесть — Биарриц или Ниццу, — и выбрали последнюю по причине благоприятного климата.
— Моя милая Сюзи любезно подыскала нам виллу в аренду. Здесь же, в Бороне… В «Савое» было, конечно, неплохо, но… Свой дом — это свой дом, что там говорить… Кроме того, благодаря «Голубому экспрессу» до Парижа — рукой подать.
Макс поставил пустой бокал на стол между двух огромных окон, откуда открывался вид на все, что окружало ярко освещенный дом, — гравийную дорожку и беседку перед главным входом, шеренгу поблескивавших в свете фонарей автомобилей под пальмами и кедрами и сигаретные огоньки в кучке шоферов, собравшихся у каменной лестницы. Макса привезла в своем «Крайслере-Империаль» баронесса Шварценберг, которая сейчас сидела в соседней гостиной с бразильским киноактером. За деревьями, плотно теснившимися в саду, вдоль темного пятна моря простерлась сверкавшая огнями Ницца с Жет-Променад, вклинившимся в залив, вправленным в нее, как драгоценный камень — в оправу.
— Еще коктейль, мсье?
Он покачал головой и, пока лакей с подносом удалялся, снова окинул взглядом все вокруг. Приветствуя гостей, маленький джаз-банд играл в гостиной, где сильно пахло цветами в больших вазах из красно-синего стекла. До ужина оставалось двадцать минут. Через застекленную дверь виднелся стол, накрытый на двадцать два куверта. Если верить схеме на пюпитре у дверей, место сеньору Косте было отведено почти на самом конце стола. Соответственно его роли на сегодняшнем вечере — сопровождающего баронессы Шварценберг, то есть далеконе главной. Когда его представили Сюзи Ферриоль, она точно отмерила ему улыбку, не менее точно отвесила несколько слов — ровно столько, сколько полагалось произнести приветливой и знающей свой долг хозяйке: «…очень приятно… рада видеть вас у себя…» — и, проведя в гостиную, познакомив с несколькими приглашенными, поставив рядом с лакеями, мгновенно позабыла о его существовании. Сусанна Ферриоль, Сюзи для близких — черноволосая, очень тонкая, высокая, ростом почти с Макса, женщина с резко очерченным, угловатым лицом, на котором выделялись огромные черные глаза. В нарушение этикета она была не в вечернем платье, а в изящнейшем брючном костюме — белом, в серебряную полоску, который выгодно подчеркивал ее исключительную стройность и наверняка — Макс прозакладывал бы свои перламутровые запонки — где-то на подкладке был помечен ярлычком «Шанель». Сестра Томаса Ферриоля скользила среди своих гостей с утонченно-манерной томностью, без сомнения, намеренной и несколько нарочитой. Как сказала по дороге на виллу баронесса Шварценберг, развалившаяся на заднем сиденье: «Элегантность можно приобрести деньгами, воспитанием, прилежанием и умом, но вот носить ее с полнейшей естественностью, мой дорогой, — фары пронесшейся навстречу машины высветили язвительную усмешку на лице женщины, — дано лишь тому, кто не то что сделал первые шаги, а и ползать-то начинал по настоящим персидским коврам. Да и этого мало, должно смениться два поколения, как минимум. А семейство Ферриоль разбогатело еще слишком недавно: папаша заработал свои первые деньги только во время Великой войны на контрабанде табака с Майорки».
— Но, разумеется, бывают исключения. И ты — одно из них, друг мой. Мало кто умеет так прохаживаться в холле отеля, подносить огня даме или заказывать вино у сомелье, как это делаешь ты. Я, по крайней мере, редко встречала такое. А ведь родилась в ту пору, когда Санкт-Петербург еще не был Ленинградом. Так что поверь, кое-что видела.
Макс сделал несколько по-охотничьи осторожных шагов по гостиной. Хотя сама вилла была выстроена в типичном стиле начала века, внутреннее ее убранство, как предписывали требования новейшей моды, отличалось аскетической простотой и функциональностью — прямые, отчетливые линии, голые стены, лишь кое-где украшенные модернистскими полотнами, мебель из стали, полированного дерева, кожи и стекла. Живые глаза бывшего жиголо, ставшие в силу его профессионального ловкачества особенно цепкими и острыми, зорко, не упуская ни единой подробности, оглядывали и место действия, и действующих лиц. Вечерние туалеты, драгоценности, украшения, разговоры. Табачный дым. Остановившись между гостиной и вестибюлем якобы для того, чтобы достать сигарету, он бегло оглядел лестницу, ведшую на второй этаж. Он изучил план дома и знал, что там располагаются библиотека и кабинет, где работал Томас, когда наезжал в Ниццу. Определить местоположение библиотеки труда не составило: за полуоткрытой дверью золотились в глубине комнаты книжные корешки. Держа в руке портсигар, он сделал еще несколько шагов и снова остановился — на этот раз будто бы желая повнимательней рассмотреть пятерых музыкантов, которые в окружении кадок и горшков с цветами, неподалеку от стеклянной двери в сад играли нежный свинг «I Can’t Get Started». Прислонившись к двери библиотеки рядом с французской парой, о чем-то негромко спорившей, — женщина была белокура и хороша собой, с чересчур ярко подведенными глазами, — он наконец вытащил и прикурил сигарету и, заглянув внутрь, увидел дверь в кабинет, по сведениям итальянцев, неизменно запертый на ключ. Да, проникнуть будет нетрудно, заключил он. Второй этаж, и окна без решеток. Вмурованный в стену сейф находится в шкафу с раздвижными дверцами, возле окна. Возможный путь. Один из двух. А второй — застекленная дверь на террасу, неподалеку от которой устроились музыканты. Алмазный резец для стекла или отвертка для окна, отмычка для дверного замка. Час работы, немного везения — и дело будет сделано.
Макс спохватился, что слишком долго стоит здесь, в вестибюле, один, а это не вполне удобно. Затянулся, оглядываясь по сторонам с самым беззаботным видом. Входили последние припозднившиеся гости. Он уже кое с кем познакомился, обменялся приличествующими случаю улыбками и любезностями. После ужина иные решатся потанцевать, и хотя обычно это открывало Максу широкие возможности (особенно в отношении замужних дам: неурядицы в супружеской жизни, случавшиеся едва ли не у каждой, укатывали ему дорожку и облегчали беседу), сегодня вечером он решил не вступать на эту зыбкую почву. Ни к чему было привлекать к себе внимание. Совершенно ни к чему, не время и не место — на кону стояло слишком многое. Тем не менее он время от времени ловил на себе любопытные взгляды. Донеслось приглушенное: «А кто этот красавчик…» и прочее в том же роде. Максу было тридцать пять лет, и пятнадцать из них он занимался истолкованием таких взглядов. Его присутствие здесь всеми было объяснено как не вполне явная liason[47] с Асей Шварценберг, и это прекрасно вписывалось в рамки общепринятых приличий. Он решил подойти к группе гостей — дама и один из мужчин сидели на кожаном, со стальными ножками диване, а другой стоял рядом. В самом начале вечера Макс успел переброситься несколькими шутливыми словами с этим грузноватым, очень коротко стриженным человеком с пшеничными усами и получить от него визитную карточку, где было написано: «Эрнесто Келлер, вице-консул Чили в Ницце». Знакома ему была и дама. Актриса, кажется, припоминал он сейчас. Тоже испанка. Красивая и серьезная. Кончита что-то там. Монтеагудо вроде бы. Или Монтенегро. Еще не тронувшись с места, в большом овальном зеркале над узким стеклянным столиком он увидел себя — ослепительную белизну платка в нагрудном кармане сорочки меж атласно лоснящихся отворотов, крахмальных манжет, на точно выверенные полдюйма выпущенных из рукавов приталенного смокинга; свою правую руку, небрежно заложенную в карман брюк, и левую, державшую дымящуюся сигарету на весу так, что на запястье виднелась полоска браслета и краешек золотых плоских часов «Патек Филипп» за восемь тысяч франков. Потом оглядел свои лакированные туфли, попиравшие крупные коричнево-белые ромбы ковра, и подумал о капрале Долгоруком-Багратионе. И о том, что между двумя бокалами коньяка сказал бы его друг, увидев его при таком параде. Долгий, долгий путь прошел мальчуган, игравший на берегу Риачуэло в Буэнос-Айресе, солдат с винтовкой, бежавший среди трупов по прокаленному склону Монт-Аррюи, прежде чем под ноги ему лег этот ковер, что устилал полы виллы на Лазурном Берегу. Но осталось еще преодолеть нелегкий отрезок пути до двери кабинета, непроницаемо, как Судьба, ожидавшей в глубине библиотеки. Макс коротко вдохнул точно отмеренную порцию дыма, думая меж тем, что на иных дорогах опасные случайности подстерегают человека всегда, — и воспоминание о Фито Мостасе, наложившись на всплывшие в памяти лица итальянцев, вновь всколыхнуло улегшееся было беспокойство. Еще он подумал, что счастливым можно счесть лишь тот день, когда, погружаясь в тревожный и зыбкий сон, понимаешь, что сумел пережить его и оставить позади.
В этот миг откуда-то совсем близко повеяло нежными духами. «Arpge» — скорее угадал, чем узнал Макс. И, обернувшись — со времен Буэнос-Айреса минуло девять лет, — увидел рядом с собой Мечу Инсунсу.
8. La vie est brve[48]
— Все еще отдаешь предпочтение турецкому табаку? — заметила она.
Во взгляде Мечи было больше любопытства, чем удивления, словно она пыталась пригнать на место и собрать воедино разбросанные частицы целого — отлично скроенный смокинг, черты лица. Те же отблески электрического света, что, казалось, повисли у нее на ресницах, скользили по атласному вечернему платью цвета мрамора, обрисовывавшему плечи и бедра, по обнаженным рукам, по желобку между лопаток, видному в глубоком вырезе.
— Ты здесь, Макс?
Она произнесла это после секундного молчания. И это бы не вопрос, а констатация факта со вполне очевидным значением — делать ему на вилле было абсолютно нечего, и, стало быть, появиться он тут не мог ни под каким видом. Самая замысловатая жизненная траектория естественным порядком не могла бы привести человека, с которым Меча Инсунса познакомилась на борту лайнера «Кап Полоний», в этот дом.
— Отвечай… Что ты здесь делаешь?
В ее настойчивом тоне появились жесткие нотки. Макс, после первоначального ошеломления и мгновенного приступа паники постепенно обретавший хладнокровие, понял, что, если промолчит, совершит ошибку. Подавив желание отступить и сжаться — так, вероятно, поступает устрица, когда на нее выжимают лимон, — он встретил глазами двойной медовый отблеск и попытался оправдать все одной улыбкой.
— Меча, — сказал он.
Улыбка и два слога ее имени. Это был всего лишь способ выиграть время. Меж тем он лихорадочно соображал или пытался соображать. Безуспешно. Осторожно, почти незаметно он стрельнул глазами в обе стороны, проверяя, не привлек ли этот диалог чье-либо внимание. Но, судя по тому, как загустел текучий мед под изогнутыми дугами отчеркнутых коричневым карандашом бровей, Меча перехватила его взгляды. Сохранилась на диво, совершенно не к месту подумал Макс. Расцвела, обрела какую-то законченность, стала еще женственней. Он посмотрел на чуть приоткрытый рот в ярко-красной помаде — гнева на ее лице по-прежнему было меньше, чем ожидания, — потом скользнул взглядом вниз, к шее. Остановил его на ожерелье — на трех витках отборных жемчугов, посверкивающих мягко, почти матово. И не смог совладать со своим изумлением. То ли это была точная копия колье, проданного им девять лет назад, то ли оно вернулось к ней.
Вероятно, это меня и спасло, подумал он чуть погодя. Вот эта растерянность при виде ожерелья. И внезапный промельк торжества в ее глазах, когда она, как сквозь прозрачное стекло, прочла его мысли. Презрение сменилось насмешкой, а потом задвигалось горло, задрожали губы от еле сдерживаемого смеха — и вот он прорвался, выплеснулся наружу. Держа маленькую сумочку-baguette из змеиной кожи в одной руке, она подняла другую, и пальцы — длинные, точеные, с одним-единственным обручальным кольцом и выкрашенными в цвет помады ногтями — легли на ожерелье.
— Я получила его назад через неделю, в Монтевидео. Армандо выкупил его для меня.
В памяти Макса промелькнуло лицо композитора. После Буэнос-Айреса он несколько раз встречал его фотографии в иллюстрированных журналах и видел в выпусках кинохроники кадры в сопровождении его знаменитого танго.
— Где он сейчас?
И, задав этот вопрос, с тревогой завертел головой, спрашивая себя, до какой степени присутствие Армандо де Троэйе способно осложнить его положение. Но успокоился, увидев, как она хмуро пожимает плечами:
— Здесь его нет. Он сейчас далеко отсюда.
Годы рискованных переделок закалили характер Макса, научили самообладанию. Владеть собой, обуздывать свои чувства очень часто означало пройти на волосок от опасности. Вот и сейчас, соображая стремительно и отчетливо, он ясно осознавал, что если выкажет беспокойство, то может оказаться к воротам французской тюрьмы ближе, чем хотелось бы, — и эта непреложность придала ему уверенности. Показала, как перехватить инициативу или хотя бы уменьшить возможный ущерб, парадоксальным образом подсказала, что спасти его может именно колье.
— Колье… — произнес он вслух.
Произнес, не зная, чем продолжить, и желая лишь еще потянуть время, чтобы выстроить оборону. Но и этого хватило. Меча вновь прикоснулась к жемчугам. На этот раз она не смеялась, но глядела с улыбкой вызова и торжества.
— Аргентинская полиция оказалась на высоте. Выслушали моего мужа, заявившего о пропаже колье, и связали его со своими уругвайскими коллегами. Армандо отправился в Монтевидео и выкупил колье у ювелира, которому ты его продал.
Макс уже докурил и теперь с таким видом, словно это требовало предельного внимания, оглядывался, ища, куда бы выбросить дымящийся окурок. Потом погасил в тяжелой пепельнице резного стекла, стоявшей на столике неподалеку.
— Ты больше не танцуешь, Макс?
Он наконец взглянул на нее. Взглянул прямо в глаза, собрав все свое спокойствие. И с надлежащей выдержкой — и потому она, задав свой язвительный вопрос, посмотрела внимательно и задумчиво и кивнула, словно отвечая самой себе на какой-то невысказанный и потому неведомый Максу вопрос. Словно ее разом и забавляло, и удивляло проявленное им спокойствие. Его бесстыдная невозмутимость.
— Веду теперь другую жизнь, — сказал он наконец.
— Ривьера — недурное место для этого. Откуда ты знаешь Сюзи Ферриоль?
— Меня привезла приятельница. Ее и моя.
— Кто именно?
— Ася Шварценберг.
— А-а.
Гости меж тем потянулись в столовую. Оставляя за собой облако чересчур резких духов, мимо прошла хорошенькая блондинка, спорившая со своим спутником, который глядел на карманные часы.
— Меча. Ты…
— Перестань, Макс.
— Я слышал танго. Тысячу раз.
— Да. Наверное, слышал.
— Я хочу кое-что тебе объяснить.
— Объяснить? — Снова блеснул двойной золотистый высверк. — Что-то новенькое… А я, увидев тебя, подумала было, что с годами ты стал хоть чуточку лучше. Предпочитаю твой цинизм твоим объяснениям.
Макс счел, что благоразумней будет не отвечать. Он прямо и очень спокойно стоял рядом с женщиной, сунув четыре пальца правой руки в карман смокинга. И увидел, как она слегка, словно потешаясь над собой, улыбается.
— Прежде чем подойти, я наблюдала за тобой издали.
— Не заметил. К сожалению.
— Я знала, что ты меня не видишь. Ты о чем-то так сосредоточенно размышлял. Интересно, о чем.
Не вытянешь, мысленно ответил Макс. По крайней мере, не сегодня. Или, в крайнем случае, не раньше, чем подадут кофе и предложат курить. Тем не менее, несмотря на эту мгновенную уверенность, он ощущал, что вступает на скользкий путь. Нужно было подумать. И понять, сильно ли Меча Инсунса осложнила положение своим внезапным выходом.
— Я сразу тебя узнала, — продолжала она. — Просто хотела решить, что делать.
Она показала в другой конец вестибюля, где у лестницы на второй этаж стояли кадки с большими фикусами и стол, с которого официант убирал порожние стаканы.
— Я смотрела на тебя, спускаясь по лестнице, потому что ты не присел. Один из немногих. Есть мужчины, которые садятся, а есть которые остаются на ногах. И вот таким я доверять не склонна.
— И давно ли?
— С тех пор, как познакомилась с тобой. Не помню, чтобы ты когда-нибудь присаживался. Ни на пароходе, ни в Буэнос-Айресе.
Они сделали несколько шагов по направлению к столовой и остановились уточнить свои места по схеме рассадки. Макс мысленно выругал себя за то, что раньше не взглянул на имена гостей. Ее имя, разумеется, значилось там. Вот оно: «Сеньора Инсунса».
— И что же ты тут делаешь? — спрашивает он.
— Живу неподалеку… Переехала сюда из-за того, что творится в Испании. Сняла дом в Антибе. Иногда захаживаю к Сюзи. Она моя одноклассница.
В столовой гости меж тем рассаживались вокруг стола, сверкавшего серебром приборов на белой скатерти и витыми канделябрами из разноцветного стекла. Сусанна Ферриоль, заметив, что новое лицо — Макс-то был уверен, что она не запомнила даже, как его зовут, — ведет приватную беседу с ее подругой, поглядела на них в легком замешательстве.
— А ты? Ты ведь еще не сказал мне, что ты делаешь в Ницце? Хотя… могу предположить.
Он послал ей улыбку. Светскую, милую, чуть утомленную. Рассчитанную до миллиметра.
— Боюсь, предположения твои ошибочны.
— Вижу, ты довел эту свою улыбку до полного совершенства, — она взирала на него сверху вниз с насмешливым восхищением. — В чем еще ты прибавил мастерства за эти годы?
Он издали наблюдает за Ириной Ясенович — та стоит у кафедрального собора Сорренто: темные очки, сандалии на плоской подошве, мини-юбка из набивной ткани. Девушка рассматривает витрину одежного бутика на Корсо Италия, а Макс стоит на другой стороне улицы до тех пор, пока Ирина не отправляется дальше — к площади Тассо. Он следит без конкретной цели: хочет просто незаметно понаблюдать за ее действиями теперь, когда обнаружилось, что она тайно связана с командой Соколова. Вероятно, им движет обыкновенное любопытство. Желание подобраться поближе к узлу интриги. Нечто подобное ему уже удалось проделать в отношении Эмиля Карапетяна, когда после завтрака встретил его в одной из гостиных — погрузив в кресло свои обширные телеса, тот сидел с пачкой газет. Все выяснилось в обмене приветствиями и замечаниях о погоде и кратчайшей беседе о возможном развитии матча; причем Карапетян, развернувший на коленях газету, отвечал если не односложно, то скуповато и неохотно и вообще был явно не склонен ни к каким разговорам с этим седоватым, воспитанным и элегантным джентльменом с чарующей улыбкой, состоящим, судя по всему, в давних дружеских отношениях с матерью его воспитанника. Когда же Макс поднялся и позволил наконец собеседнику уткнуться в газету, он смог сделать единственный вывод: армянин слепо верит в превосходство своего подопечного и, каков бы ни был исход матча в Сорренто, ни минуты не сомневается, что через несколько месяцев чемпионом мира станет Хорхе Келлер.
— Он играет в шахматы будущего, — подвел итог Карапетян, и это была самая пространная его тирада за все время разговора. — По сравнению с тем, что он делает за доской, от оборонительного стиля русских явственно несет нафталином.
Карапетян — не предатель, пришел к выводу Макс. Он не из тех, кто продаст своего ученика за тридцать советских сребреников. Тем не менее шофер доктора Хугентоблера и на собственной шкуре, и по опыту ближних знал, как тонки и непрочны нити, которые удерживают человека от измены и обмана. Дело главным образом в том, что предатель, раздумывая над своим решением, получает некий последний толчок — причем со стороны человека, которого намеревается предать. Никто не застрахован от этого, едва ли не с облегчением думает Макс, шагая по Корсо Италия на почтительном расстоянии от невесты Хорхе Келлера. Кто способен сказать, глядя в глаза своему отражению в зеркале: «Я не предавал никогда» или «Я не предам никогда»?
Девушка садится за столик в кафе «Фаусто». После недолгого размышления Макс с независимым видом подходит, заводит разговор. Но перед этим незаметно осматривается. Не потому, что ищет советских агентов, прячущихся за пальмами, — нет, подобные предосторожности давным-давно вошли у него в полезную привычку и стали машинальными. Если у старого волка стерлись клыки и хвост облез, думает он с горьким и извращенным юмором, это еще не значит, что территория, где он охотится, оскудела на неприятные неожиданности.
Едва ли здесь пригодится мне навык общения с юными женщинами, думает он, садясь. Другое поколение. И в ожидании заказанного негрони он болтает о всякой всячине, разглядывая голые коленки.
— В Сорренто прекрасно… А в Амальфи не доводилось бывать? А на Капри? — Испытанные, без промаха бьющие улыбки, любезные повадки, тысячекратно проверенные и отработанные. — В это время года туристов там поменьше. Рекомендую и ручаюсь — не пожалеете.
Писаной красавицей ее не назовешь, еще раз убеждается он. Но и отнюдь не дурнушка. В самом деле очень молода. Пленяет скорее свежестью, нежели чем-то другим. Привлекательность двадцатилетних действует на тех, кто склонен поддаться очарованию юности. Ирина сняла темные очки — несуразно огромные, в белой оправе — и теперь видно, что глаза, выразительные и большие, подведены черным — вот и вся ее косметика. Волосы собраны в хвост и перехвачены широкой лентой того же цвета и в том же стиле «поп-арт», что и платье. Подвижное, легко меняющее выражение лицо сейчас любезно и приветливо. Шахматы не влияют на характер, делает вывод Макс. Ни на мужской, ни на женский. Мощный интеллект, математический склад ума, великолепная память прекрасно сочетаются с безразлично-светской улыбкой, с бесцветной речью, с пошловатыми ужимками. Шахматисты не выделяются умом среди остального человечества, вспоминает он слова Мечи Инсунсы, сказанные дня два назад. Просто у них другой ум. Их приемники работают на другой частоте.
— Представить себе не мог, что из Мечи получится такая заботливая мать, — говорит Макс, пуская пробный шар. — Я запомнил ее совсем другой.
Ирину, кажется, заинтересовали его слова. Подавшись вперед, она ставит локти на стол — между ними в стакане с кока-колой плавают кубики льда.
— Вы давно не виделись с ней?
— Много лет. А дружим с незапамятных времен.
— Какой счастливый случай свел вас в Сорренто.
— По-настоящему счастливый.
Официант приносит ему коктейль. Макс подносит стакан к губам, а девушка смотрит на него с нескрываемым любопытством.
— А с отцом Хорхе вы были знакомы?
— Шапочно. И недолго. Перед войной. — Он медленно ставит стакан на стол. — Первого мужа Мечи я знал лучше.
— Армандо де Троэйе? Музыканта?
— Да. Автора знаменитого танго.
— А, ну конечно. Танго.
Она глядит на конные экипажи, в ожидании туристов стоящие на площади. Кучера собрались под пальмами, в тени.
— Какой, должно быть, это был чарующий мир… Эти наряды… Эта музыка… Меча рассказывала, что вы танцевали совершенно исключительно.
Лицо Макса принимает выражение, находящееся где-то на полдороге от учтивого протеста к скромно-достойному признанию заслуги. Он научился ему лет тридцать назад, подсмотрев в какой-то картине Алессандро Блазетти.
— А какой она была в те годы?
— Элегантна. И необыкновенно хороша. Одна из самых привлекательных женщин, каких я встречал в жизни.
— Мне трудно представить ее такой… Она ведь мать Хорхе.
— А как она справляется с ролью матери?
Пауза. Ирина гоняет соломинкой лед в стакане, но не пьет.
— Думаю, что все же спрашивать об этом надо не меня…
— Она поглощает его?
— В известном смысле она его выковала. — Девушка снова замолкает на мгновение. — Без нее Хорхе не стал бы тем, кем стал. И тем, кем еще станет.
— Хотите сказать, он был бы счастливей?
— Ой нет, ну что вы… Ничего подобного. Хорхе — счастливый человек.
Макс, вежливо кивнув, отпивает еще глоток негрони. Ему не надо напрягать память, чтобы вспомнить счастливых людей, чьи жены изменяли им — с ним, с Максом Коста.
— Она никогда не собиралась сотворить из него чудовище, как другие матери, — добавляет Ирина через минуту. — Старалась воспитывать как обычного ребенка. Но так, чтобы это совмещалось с шахматами. И ей это удалось — хотя бы отчасти.
Последние слова она, глядя на площадь, произнесла торопливо и даже чуть озабоченно, словно Меча Инсунса могла появиться здесь в любую минуту.
— Он в самом деле был вундеркиндом?
— Судите сами: в четыре года он научился писать, глядя, как это делает мать, в пять мог перечислить без запинки столицы всех государств мира… И она очень рано поняла не только то, кем он может стать, но и чего ни в коем случае не должно случиться. И, что называется, разбилась в лепешку, чтобы не допустить этого.
При слове «разбилась» лицо ее на миг каменеет.
— Так было и раньше, и теперь… Постоянно. Она словно боится, как бы его не забыли. Не оттеснили в сторону.
Громкий выхлоп промчавшейся мимо «Ламбретты» заставляет ее вздрогнуть.
— И нельзя не признать ее правоты, — добавляет Ирина чуть погодя. — Многих постигла эта участь. Мне ли не знать…
— Не преувеличивайте. Вы ведь еще так молоды.
От скользнувшей по ее лицу усмешки — быстрой и едва ли не жестокой — девушка кажется лет на десять старше. Потом опять становится прежней.
— Я играю с шести лет. И видела, сколько шахматистов плохо кончили. Превратились в карикатуры на самих себя. Для того, чтобы стать первым, нужна адская работа. Особенно если знаешь, что никогда не станешь.
— Вы мечтали стать первой?
— Почему вы говорите в прошедшем времени? Я продолжаю выступать.
— Виноват. Я не знал. Думал, секунданты — это нечто вроде куадрильи вокруг тореро в Испании. Люди, не сумевшие стать «эспада», переходят в разряд помощников. Но, пожалуйста, простите… я вовсе не хотел вас обидеть.
Она глядит на руки Макса. На старческие пятна, покрывшие тыльную сторону кистей. На выхоленные закругленные ногти.
— Вы не знаете, что такое поражение.
— Как вы сказали?! — едва ли не со смехом переспрашивает Макс. — Чего я не знаю?
— Достаточно лишь раз увидеть его…
— А-а.
— Сидеть за доской и видеть последствия своей тактической ошибки. Убеждаться в том, как легко улетучиваются твой талант, твоя жизнь…
— Понимаю вас. Однако не думайте, что поражения знакомы только шахматистам. Они, знаете ли, далеко не исключение.
Ирина будто не слышит.
— Я тоже помнила все страны и их столицы, — говорит она. — И еще много всякой всячины. Однако дела не всегда идут так, как должны.
Она улыбается с видом почти героическим. В расчете на почтеннейшую публику. Только совсем девчонка может улыбаться так, думает Макс. Веря, что подействует.
— Трудно, когда ты женщина, — произносит Ирина, стирая с лица улыбку. — Все еще трудно…
Солнце, перебираясь со стола на стол, освещает теперь ее лицо. Она щурится, надевает очки.
— Знакомство с Хорхе открыло передо мной новые возможности. Проживать все это вблизи.
— Вы любите его?
— Вы полагаете, возраст дает вам право на такую бесцеремонность? — вопросом на вопрос отвечает она.
— Ну да. Должны же быть хоть какие-то преимущества…
Молчание. Гул машин. Отдаленный автомобильный гудок.
— Меча говорит, когда-то вы были очень хороши собой.
— Разумеется, был. Раз она так говорит.
Теперь лучи дотянулись и до Макса, который видит двойное отражение своего лица в больших черных стеклах ее солнечных очков.
— Да, конечно, — говорит она безразлично. — Конечно, я люблю Хорхе.
Она закидывает ногу на ногу, и Макс невольно смотрит на эти юные обнаженные колени. Кожаные сандалии на плоской подошве открывают пальцы с ногтями, выкрашенными в темно-темно-красный, почти лиловый цвет.
— Иногда я рассматриваю его, когда он сидит за доской, — продолжает Ирина. — Гляжу, как он передвигает фигуры, как делает свои рискованные ходы, и думаю, что очень люблю его… А иногда — когда он совершает ошибку, отказывается от того, что накануне мы приготовили вместе, и в последний момент меняет решение или медлит… В такие минуты я его ненавижу всей душой.
Она замолкает на мгновение, словно прикидывая, насколько точно сформулировала то, что чувствует.
— И мне кажется, что, когда он не играет, я люблю его больше.
— Это естественно. Вы оба еще так молоды.
— Нет… Молодость тут ни при чем.
На этот раз молчание затягивается так надолго, что Макс думает — разговор окончен. Поймав взгляд официанта, он двумя пальцами чертит в воздухе зигзаг, имитирующий роспись на счете.
— А знаете, что я вам скажу? — неожиданно говорит Ирина. — Когда Хорхе играет на турнире, его мать каждое утро спускается в ресторан за десять минут до завтрака, чтобы убедиться: к его приходу все готово.
Максу чудится в ее голосе нотка неприязни. Отзвук досады. Ему ли не знать их?
— И что же? — спрашивает он мягко.
— Да ничего, — Ирина поворачивает голову, и в черных зеркалах очков качается лицо Макса. — Потом спускается он сам, а на столе уже апельсиновый сок, фрукты, кофе, тосты. Все его ждет.
Между темными пространствами воды и неба, время от времени озаряемыми проблесками маяка, медленно скользили красные и зеленые огни корабля, выходящего из порта Ниццы. Отделенная от него угрюмым холмом с замком на вершине, светящаяся кривая города растянулась на другом берегу, повторяя контур залива Анж и слегка изгибаясь к югу, отчего отдельные ее отрезки прорывали непрерывность линии и карабкались кверху, к невидимым окрестным высотам.
— Холодно, — зябко вздрогнула Меча Инсунса.
Она сидела за рулем автомобиля, на котором и доставила сюда Макса: в темноте виднелось светлое пятно ее платья и кружевной шелковой шали с длинными кистями. Макс подался вперед с соседнего сиденья, снял с себя пиджак, набросил ей на плечи. Оставшись в легком жилете поверх сорочки, он тоже почувствовал, как рассветный холод просачивается в салон через щели между корпусом кабриолета и поднятым верхом.
Меча порылась в сумочке. В темноте Макс не видел ее, но слышал, как она смяла пустую пачку сигарет. Она выкурила все, что было, в машине, когда после ужина они приехали сюда. И, кажется, прошла уже целая вечность, думал он. С той минуты, как он занял свое место за столом между сухопарой элегантной француженкой средних лет — дизайнером в ювелирной компании «Ван Клееф & Арпельс» — и молоденькой, чересчур сильно надушенной блондинкой — певицей и актрисой Евой Попеску, оказавшейся очень приятной сотрапезницей. За ужином он, уделяя должное внимание соседкам, занимал обеих дам разговором — при том что все же беседовал главным образом с Евой, а она была откровенно рада, что сидевший слева от нее красивый и стройный джентльмен оказался по происхождению аргентинцем. «Я без ума от танго!» — восклицала она то и дело. И хохотала без умолку, особенно когда Макс в самом деле смешно и похоже показывал, как прикуривают или держат бокал Лоуренс Оливье и Лесли Говард, или рассказывал анекдоты — он делал это мастерски, и его испанский акцент придавал французским фразам особый шарм, так что и художница-ювелирша с улыбкой и интересом поворачивалась к нему. И каждый раз, когда юная Попеску принималась хохотать, Макс, скрывая беспокойство, чувствовал на себе взгляды Мечи, сидевшей на другом конце стола рядом со светлоусым чилийцем. Еще он заметил, что за десертом она выпила две чашки кофе и выкурила четыре сигареты.
Потом все произошло так, как и должно было. Никак не форсируя события, Макс и Меча держались порознь, когда гости встали из-за стола. Несколько позднее, когда он беседовал с супругами Колль, юной Попеску и чилийским дипломатом, к ним подошла хозяйка и сказала баронессе, что ее милая подруга Меча Инсунса приехала сюда из Антиба одна, а сейчас собирается домой, потому что ей немного нездоровится, так что она, Сюзи Ферриоль, была бы бесконечно благодарна Анастасии Александровне, если бы та позволила Максу проводить Мечу домой, тем более что, как сейчас выяснилось, они с Максом — старые знакомые. Макс подтвердил это и изъявил готовность отвезти Мечу домой, на что баронесса Шварценберг после кратчайшей, почти незаметной заминки ответила согласием. Ну, разумеется, воскликнула Ася с обворожительной готовностью, она не станет чинить никаких препятствий. Тем более, прибавила она не без лукавства, Макс может стать прекрасным спутником для любой дамы, которая чувствует себя плохо. А также и для той, кто чувствует себя хорошо. Запорхали понимающие улыбки, извинения, слова благодарности, а затем Макса, получившего от баронессы долгий оценивающий взгляд (просто поразительно, как ты умеешь обтяпывать дела такого рода, казалось, говорила она с восхищением), Сюзи Ферриоль, которая, в свою очередь, глядела на него уже новыми глазами, то есть косилась с плохо скрытым любопытством, увела в холл, где ждала, кутаясь в шаль, Меча Инсунса. Церемонно распрощавшись с хозяйкой, они вышли наружу, где, к удивлению Макса, стоял не лимузин с шофером, а маленький двухместный «Ситроен 7С» с работающим мотором — машину только что подогнал к крыльцу валет. Меча, остановившись у открытой дверцы, подкрасила губы, оглядела себя в карманное зеркальце в свете фонарей, выхватывавших из темноты ступени лестницы и ротонду. Потом они сели в машину и минут пять ехали молча: фары отражались от белых фасадов вилл, и Макс видел лишь изящно очерченный профиль. Потом Меча затормозила у моря, на смотровой площадке возле Лазаретто, под пиниями и агавами, откуда открывался вид на маяк, на вход в порт, темное пятно холма и россыпь городских огней за ним, выключила двигатель; они начали разговор, перемежавшийся длительными паузами, не видя лиц друг друга — кроме тех мгновений, когда уголек сигареты разгорался ярче. И не глядя друг на друга.
— Дашь мне тоже турецкую?
Она еще сохраняла остатки непринужденного тона и манер, которые молодые женщины ее поколения усвоили благодаря кинематографу, романам и иллюстрированным женским журналам, — Макс оценил все это еще на «Кап Полонии». Но за прошедшие девять лет повзрослела, утратила девический стиль. Ей должно быть сейчас года тридцать два, тридцать три, прикинул Макс. На два меньше, чем ему.
— Да, конечно! Извини.
Вытащил из внутреннего кармана портсигар, ощупью вытянул сигарету, щелкнул «Данхиллом». Потом, не гася зажигалку, затянулся, выпустил дым и вложил сигарету не в пальцы ей, а прямо между полуоткрытых губ. При огоньке зажигалки снова, как и всякий раз, когда проблескивал маяк, различил ее неподвижный профиль, обращенный к морю.
— Ты мне не сказала, где твой муж.
Весь вечер он подбирался к этому вопросу. Минуло много лет, но слишком много воспоминаний теснилось у него в голове. Слишком яркие картины сохранились в памяти. Отсутствие Армандо де Троэйе определенно искажало ситуацию. Делало ее неполной, незавершенной. И еще более нереальной.
Дважды вспыхивал и мерк красный уголек сигареты, прежде чем Меча заговорила снова:
— Сидит в мадридской тюрьме… Его арестовали через несколько дней после начала мятежа.
— Несмотря на всю его известность?
Послышался горький смешок. Еле слышный.
— Скорей благодаря ей. Это ведь Испания, не забудь. Райские кущи для завистников, варваров и подлецов.
— Пусть так, но я все равно не понимаю… Почему он? Я не знал, что он имеет отношение к политике.
— Политика никогда не имела для него значения. И друзья у него были и левые, и республиканцы, и правые, и монархисты. А его международный успех вызывал у многих злобу. Кроме того, врагов ему добавили интервью в «Фигаро», где он сетует на хаос и критикует правительство. И, будто всего этого мало, республиканское информационное агентство возглавляет коммунист и тоже композитор — весьма-весьма посредственный… Мягко говоря. Ну, вот я все тебе и сказала.
— Я был уверен, что его громкое имя избавит вас обоих от любых неприятностей. Влиятельные друзья, международное признание…
— Армандо тоже так думал. И я. Вышло иначе.
— Ты была там?
Меча кивает. Военный мятеж застал их в Сан-Себастьяне, и Армандо де Троэйе, увидя, какой оборот принимают события, убедил ее перейти границу. Сам он намеревался встретиться с женой в Биаррице, но перед этим должен был автомобилем добраться до Мадрида и уладить там кое-какие семейные дела. Его задержали немедленно по приезде — донесла консьержка.
— Ты о нем что-нибудь знаешь?
— Было одно-единственное письмо — три месяца назад, из тюрьмы Модело. Судя по всему, он и сейчас там. Я поставила на ноги всех друзей, обращалась и к Пикассо, и в Международный Красный Крест. Мы пытались обменять его на кого-нибудь из тех, кто сидит у франкистов, но безрезультатно. Мне очень тревожно. Постоянно доходят известия о казнях с обеих сторон.
— Но тебе хватает денег вести прежний образ жизни?
— Когда живешь в Испании, всегда следует быть настороже, так что Армандо заблаговременно принял кое-какие меры. Здесь есть порядочные люди, благодаря которым все идет, как должно, до тех пор, пока вся эта безумная свистопляска не кончится.
Макс молча смотрел на проблесковые огни маяка. И размышлял о нормальных людях, у которых чужие деньги пребудут в целости и сохранности, а также о том, какой смысл вкладывают, например, гости Сюзи Ферриоль в понятие «как должно». И размышления эти прервались очень хорошо и давно знакомым уколом смутной злобы. В сущности, заключил он, в том, что Армандо де Троэйе был выдан консьержкой и под конвоем отправлен в тюрьму, нет никакой несуразицы, а, напротив, наблюдается известная логика. Время от времени кто-то должен платить от имени и по счету «порядочных людей». Тем не менее слово «безумная» Меча Инсунса употребила довольно точно. Со своим венесуэльским паспортом Макс несколько месяцев назад по делам побывал в Барселоне. Пяти дней хватило, чтобы дать исчерпывающе-печальное представление о том, как республика погружается в хаос: каталонские сепаратисты, коммунисты, анархисты, советские агенты — и каждый за себя, и убивают друг друга вдали от полей сражений. Сводят меж собой счеты с яростью, которую лучше было бы обратить на франкистов. Меча точно определила: зависть, варварство, подлость. Диагноз поставлен верно.
— К счастью, у меня нет детей, — говорила она тем временем. — Неудобно бежать с ними на руках, когда горит Троя. Ты еще не обзавелся потомством?
— Да нет, насколько мне известно.
Повисла недолгая пауза. Макс почуял в ней осторожность. И угадал следующий вопрос:
— И не женился?
Он улыбнулся, благо Меча не могла видеть его лицо.
— Тоже нет. По крайней мере, я ничего об этом не знаю.
Она никак не отозвалась на его шутку. Вновь воцарилось молчание. В десяти метрах ниже каменного парапета подрагивали в черной тихой воде огни.
— Мне как-то раз показалось, я увидела тебя. Издали… Три года назад, на ипподроме в Лоншане. Могло такое быть?
— Могло, — солгал Макс, никогда не бывавший в Лоншане.
— Попросила у мужа бинокль, но не успела вглядеться. Потеряла тебя из виду.
Макс смотрел туда, где высились невидимые в темноте скалы Лазарето. Вилла Сюзи Ферриоль выделялась вдалеке среди темных сосен. Он должен будет подойти к ней отсюда. Подобраться по самой кромке моря и без труда перелезть через ограду где-нибудь в удобном месте. Так или иначе, надо будет рассмотреть все обстоятельно при дневном свете. Изучить место действия. Понять, как войти и, главное, как выйти.
— Странная память осталась у меня о тебе, Макс… Танго «Старая гвардия»… Наше короткое приключение.
Он медленно возвращался к звуку ее голоса. К неподвижному профилю в полумраке.
Читать бесплатно другие книги:
