Танго старой гвардии Перес-Реверте Артуро

Макс, не дрогнув ни единым мускулом, поднес к губам бокал с вином — превосходным бургонским. Отпил и вновь впечатал хрустальный кружок туда, где на белой полотняной скатерти остался красный след.

— Про кого, простите?.. Как вы сказали?

— Ах да перестаньте вы, ради бога. Верьте мне. Уверяю вас, история очень занимательная. Позволите начать?

Макс дотронулся до бокала, но в руку брать не стал. Хотя он сидел у открытого окна, его вдруг обдало неприятным жаром.

— У вас пять минут.

— Да вы не скупитесь! Послушаете — и сами прибавите мне времени.

И тусклым голосом, покусывая время от времени мундштук нераскуренной трубки, Мостаса начал рассказывать. Томас Ферриоль был среди тех монархистов, которые в прошлом году поддержали фашистский мятеж в Испании. Именно он первым начал субсидировать Франко и делает это по сию пору. Как всем известно, огромное состояние позволило ему стать официальным банкиром мятежников.

— Признайтесь, — сказал он, уставив на Макса мундштук трубки, — что вам уже интересно.

— Может быть.

— Что я говорил?! Я мастер рассказывать истории.

И Мостаса продолжил. Расхождения Ферриоля с республиканцами были не только идеологического свойства — он неоднократно пытался договориться со сменявшими друг друга правительствами, но всякий раз неудачно. Ему не доверяли — и неудивительно. В 1934 году против него было возбуждено уголовное дело, и, чтобы не попасть в тюрьму, пришлось очень сильно раскошелиться и пустить в ход все связи. С той поры его политическая позиция сводилась к формуле, которую он произнес однажды в дружеском застолье: «Или республика, или я». И вот уже полтора года он усердно пытался уничтожить республику. Все знали, что своими июльскими успехами франкисты были обязаны его деньгам. После встречи с эмиссаром заговорщиков Ферриоль из собственного кармана оплатил самолет и пилота, который 18–19 июля доставил генерала Франко с Канарских островов в Марокко. Аэроплан был еще в воздухе, когда находившиеся в открытом море пять танкеров, которые везли двадцать пять тысяч тонн нефти государственной компании «Кампса», изменили курс и направились в зону, контролируемую мятежниками. По телеграфу им было передано: «Don’t worry about payment».[44] Заплатил за это, переведя деньги со своего счета в банке «Кляйнворт», Томас Ферриоль — за это, как и за многое другое. Было подсчитано, что на одни лишь поставки горючего для мятежников финансист израсходовал миллион долларов.

— Но речь ведь идет не только о нефти, — добавил Мостаса, дав Максу время осмыслить услышанное. — Мы знаем, что Ферриоль вел переговоры с генералом Мола в его памплонской штаб-квартире еще в первые дни восстания и предъявил ему список активов на общую сумму в шестьсот миллионов песет. Любопытная подробность, весьма характерная для его манеры вести дела: он не дал и даже не предложил денег. Он ограничился лишь тем, что показал, насколько надежен как авалист. Предложив себя и все, чем он располагает, в том числе деловые и финансовые связи в Италии и Германии.

Он опять замолчал, посасывая пустую трубку и не отрывая глаз от Макса, пока один гарсон убирал пустую тарелку, а другой ставил заказанное блюдо — антрекот la nioise. Прямоугольник света передвинулся и теперь почти касался белой скатерти. Слева на нижней челюсти Мостасы стал виден уродливый шрам, который раньше Макс не замечал.

— Мятежники, — заговорил Мостаса, когда они опять остались вдвоем, — остро нуждались в самолетах. Сперва для того, чтобы перебросить верные им части из Марокко на полуостров, а затем — для ударов с воздуха. В первые четыре дня генерал Франко лично, через военных атташе во Франции и Португалии, попросил прислать десять «Юнкерсов». Просил он германское правительство. Италией занимался Ферриоль.

Он немного приподнялся на локтях, нависая над столом.

Макс изо всех сил старался есть как ни в чем не бывало, но давалось ему это с трудом. И, проглотив еще пару кусочков, положил вилку и нож на край тарелки — так, что, будь они стрелками на циферблате, показали бы пять часов. Потом промокнул салфеткой губы, оперся запястьями в крахмальных манжетах о край стола и молча взглянул на Мостасу.

— Переговоры об итальянских поставках, — вновь заговорил тот, — шли через министра иностранных дел графа Чиано. Сначала они встретились в Риме, потом обменивались письмами, уточняя детали операции. На Сардинии базировались двенадцать самолетов «Савойя», и Чиано, проконсультировавшись с Муссолини, пообещал к августу предоставить их в распоряжение мятежников и перегнать в Тетуан сразу же после того, как поступит платеж в миллион фунтов стерлингов. У Молы и Франко таких денег не было, а у Ферриоля — были. И он оплатил часть наличными, а на остальное выписал вексель. 30 июля двенадцать самолетов вылетели в Марокко. Три упали в море, но прочие добрались до цели и поспели как раз вовремя, чтобы начать транспортировку мавров и легионеров на полуостров. Еще четверо суток спустя зафрахтованный Ферриолем итальянский пароход «Эмилио Морланди» с грузом авиационного топлива и оружия пришвартовался в порту Мелильи.

Как я уже сказал, Италия запросила за «Савойи» миллион фунтов, но все дело в том, что Чиано — человек, привыкший жить на широкую ногу. Очень, я бы сказал, широкую. Он женат на Эдде, дочери дуче, и это не только открывает перед ним бескрайние возможности, но и требует очень крупных расходов… Вы понимаете меня?

— Вполне.

— Очень рад за вас, потому что сейчас мы переходим к тому, что касается вашего участия в этой затее.

Гарсон унес тарелку с почти нетронутым антрекотом. Макс сидел неподвижно, сцепив руки на столе, и смотрел на собеседника.

— С чего вы взяли, что я имею к этому какое-либо отношение?

Мостаса ответил не сразу. Повернулся и взглянул на бутылку вина, лежащую в специальном станке.

— Что вы пьете, извините за любопытство?

— «Шамбертен», — ответил Макс невозмутимо.

— Год?

— Одиннадцатый.

— Чудесно. Знаете, я бы не отказался от глоточка.

По знаку Макса гарсон принес второй бокал и наполнил его. Мостаса положил трубку на стол и посмотрел вино на свет, любуясь насыщенным рубиновым тоном бургонского. Потом поднес бокал к губам, с видимым удовольствием пригубил.

— Я довольно давно хожу за вами, — сказал он вдруг, словно только сейчас услышал вопрос Макса. — Эти двое… Итальянцы…

Он не договорил, предоставляя собеседнику самому сообразить, когда именно один след вывел его на другой.

— И тогда я разузнал все, что мог, о вашем прошлом.

После этого Мостаса вернулся к рассказу. Гитлер и его министры терпеть не могут Чиано. Тот, будучи совсем не обделен здравым смыслом, неизменно считал и считает, что Италии лучше держаться подальше от некоторых проектов Берлина. И, как человек предусмотрительный и дальновидный, завел в подходящих для этого местах банковские ячейки. На всякий случай. Счет в британском банке ему пришлось закрыть из политических соображений, но с банками на континенте все обстоит превосходно. Главным образом со швейцарскими.

— За сделку с самолетами Чиано попросил себе четыре процента комиссионных — сорок тысяч фунтов. Почти миллион песет, и Ферриоль сперва дал на эту сумму поручительство по векселю цюрихскому банку «Сосьете Сюисс», а потом выплатил тем золотом, что было конфисковано в «Банко де Эспанья» на Пальма-де-Майорке… Что скажете?

— Скажу, что это большие деньги.

— Деньги большие, — кивнул Мостаса и сделал еще глоток, — а политический скандал получится еще больше.

При всем своем хладнокровии Макс на этот раз не пытался изображать безразличие.

— Понимаю, — сказал он. — Если, разумеется, это дело всплывет.

— Да, в том-то и все дело. — Мостаса подхватил мизинцем каплю вина, не дав ей упасть на скатерть. — Когда я расспрашивал о вас, мне сказали, что вы хороши собой и весьма неглупы. Ну, до привлекательности вашей мне дела нет — я человек традиционных вкусов. Что касается второго вашего качества, я очень рад, что оно так блистательно подтверждается.

Он замолчал на миг, смакуя бургонское.

— Томас Ферриоль — стреляный воробей. И на все неизменно требует расписку. Дело было спешное, но при этом верное, а то, что Чиано взимает комиссионные, — для Рима давно уж никакая не новость. Тесть об этом превосходно осведомлен и не возражал, если только все происходящее, как до сей поры, не получало огласки… И Ферриоль, по своему обыкновению, озаботился тем, чтобы подтвердить всю сделку документами. А среди них имеются три собственноручных письма Чиано, в которых он оговаривает свой процент… Остальное нетрудно вообразить.

— Почему же вернуть эти письма решили только сейчас?

Мостаса удовлетворенно оглядел почти пустой бокал.

— Тут может быть много причин. То ли возникли трения в итальянском кабинете министров, где позиции Чиано оспариваются другими представителями фашистской элиты… То ли он сам решил принять меры предосторожности в преддверии более чем вероятной победы мятежников. То ли кто-то захотел лишить Ферриоля материалов, а с ними — и возможности дипломатического шантажа. Как бы то ни было, Чиано желает заполучить свои письма, и вас наняли для исполнения его воли.

Все было до такой степени ясно и очевидно, что и Макс перестал темнить.

— И все-таки я не понимаю… И уже говорил это раньше… Почему именно я? Разве у итальянцев не нашлось собственных специалистов?

— Я думаю, что тут все очень просто. — Мостаса достал из кармана кисет и принялся набивать трубку, уминая табак большим пальцем. — Мы ведь во Франции, а положение в мире сейчас требует действовать с особой деликатностью. А вы лишены политических пристрастий и, если можно так выразиться, в этом смысле апатрид.

— У меня — венесуэльский паспорт.

— Я таких хоть полдюжины куплю, уж не сочтите за хвастовство. Не забывайте, что, помимо венесуэльского паспорта, есть у вас еще и несколько уголовных эпизодов — доказанных и нет — в разных странах Европы и Америки… Если что-нибудь не заладится, отвечать вам, и только вам. Итальянцы от всего отопрутся.

— Скажите, а вам-то какое дело до всего этого?

Мостаса, уже раскуривший трубку, взглянул на Макса сквозь первое облачко дыма. И во взгляде этом читалось едва ли не удивление.

— Вот тебе раз… Я думал, вы уже давно догадались… Я работаю на правительство республиканской Испании. То есть сражаюсь на стороне добра… Если, конечно, допустить, что в историях такого рода вообще можно толковать о добре и зле.

Макс, привыкший скользить глазами по страницам романов с продолжением, которые печатаются в иллюстрированных журналах, а читаются в отелях, спальных вагонах и каютах трансатлантических лайнеров, всегда считал, что слово «шпион» применимо лишь к тонченным авантюристам международного класса и зловещим незнакомцам, редко появляющимся при свете дня. И потому очень удивился, когда Мостаса очень непринужденно предложил проводить его до отеля «Негреско», а заодно прогуляться в приятном обществе — определение принадлежало ему же — по Променаду. Возражений не последовало, и они, как двое давних и хороших знакомых, прошли изрядное расстояние, словно болтая о разных пустяках, точно так же, как и прочая публика, фланировавшая по бульвару меж фасадами отелей и берегом моря. Речь, однако, шла совсем не о пустяках. И Мостаса, благодушно посасывая трубку и нахлобучив свою мятую шляпу так, чтобы тень падала на стекла очков, завершил рассказ о предстоящем деле и ответил на вопросы Макса, при внешней безмятежности не расслаблявшегося ни на миг:

— А заплатим мы вам больше, чем фашисты, — повторял он время от времени. — Не говоря уж о том, что республика, само собой, будет вам благодарна.

— Нет и не может быть награды выше, — позволил себе иронию Макс.

Мостаса негромко посмеялся сквозь зубы. Негромко. Почти добродушно. Но из-за шрама на нижней челюсти лицо его при этом принимало какое-то двусмысленное выражение.

— Не зарывайтесь, сеньор Коста. Я ведь представляю здесь законное правительство Испании. Демократического, знаете ли, государства, борющегося с фашизмом.

Поигрывая тростью, Макс краем глаза наблюдал за ним. Если бы не очки, агент напоминал бы переодетого жокея и, когда стоял и шел, казался еще более хрупким и тщедушным. Тем не менее жиголо в силу профессиональной надобности довел до автоматизма свойство сортировать людей по неявным или не бросающимся в глаза деталям. В том неверном и зыбком мире, где он обитал, от жестов или фраз, принятых в общежитии, проку было столько же, сколько за карточным столом — от поведения опытного игрока, тонким блефом вводящего противника в заблуждение. Имелись иные коды, и Макс со временем научился их расшифровывать. И тех сорока пяти минут, что он провел с Мостасой, хватило, чтобы со всей определенностью понять: этот благодушный, располагающий к себе господин, с такой непринужденной естественностью сообщивший, что сражается на стороне добра, может оказаться гораздо опасней угрюмо-грубоватых итальянцев. И, кстати, Максу казалось странным, что они не сидят сейчас на парковой скамейке, пряча лица за развернутыми газетами и не следят за ними неотступно, чтобы со вполне понятным неудовольствием убедиться, что Фито Мостаса осложняет им жизнь.

— Почему вы не поручите выкрасть письма своим службам?

Мостаса, не отвечая, сделал еще несколько шагов. Потом наконец сказал:

— Знаете, Томас Ферриоль любит повторять: «Нет смысла покупать политика до выборов — неизвестно, придет он к власти или нет. Выгодней приобретать уже действующих».

Он энергично пососал мундштук, и ветер отнес назад облачко табачного дыма.

— Мы в сходном положении. Зачем самим организовывать рискованную и дорогую операцию, если можно воспользоваться той, которая уже запущена другими?

С этими словами он прошел еще немного, посмеиваясь негромко и добродушно. Казалось, новый оборот разговора радует его.

— Лишних денег у республики нет, сеньор Коста. Да и песета наша сильно девальвирована. Так что есть некая высшая и поэтическая справедливость в том, что большую часть вознаграждения выплатит вам именно Муссолини.

Макс оглядывал ряды «Роллс-Ройсов» и «Кадиллаков», выстроившихся перед импозантным фасадом «Пале Медитерран» — целой вереницы фешенебельных гостиниц, которая повторяла мягкий изгиб залива Анж, казалось, уходя в бесконечность. В этой части города от глаз богатого туриста было скрыто все, что могло бы омрачить лучезарную картину мира. Здесь были только отели, казино, американские бары, чудесный пляж, а в двух шагах начинался уже самый центр города с россыпью ресторанов и кафе и роскошными виллами на окрестных холмах. Ни единой фабрики, ни одной больницы. Мастерские, дома мелких служащих и рабочих, тюрьма и кладбище, толпы манифестантов, которые в последние годы особенно часто стали появляться на улицах с пением «Интернационала», «Марсельезы» или с криками «Смерть евреям» — под сочувственными взглядами жандармов, — находятся далеко отсюда, в кварталах, где большая часть фланирующих по проспекту Англичан не бывает никогда.

— А что мне помешает отказаться? Или рассказать о вашем предложении итальянцам?

— Ничего не помешает, — признал очевидный факт Мостаса. — Но оцените, как честно склонны мы вести игру. Без угроз. Без шантажа. От вас и только от вас зависит, сотрудничать с нами или нет.

— А если нет?

— А вот это уже другой вопрос. В этом случае вы должны понимать: мы сделаем все, что в наших силах, чтобы изменить ход событий.

Макс прикоснулся к полю шляпы, приветствуя знакомых — супругов-венгров, соседей по отелю «Негреско», — только что попавшихся навстречу.

— Ну, если это не называется «угроза»… — заметил он иронически.

На лице Мостасы появилось несколько преувеличенное выражение полнейшей покорности судьбе:

— Это замысловатая игра, сеньор Коста. Мы не имеем ничего против вас лично, но вы сейчас выступаете на стороне противника. Если бы не это обстоятельство, вы бы пользовались нашим благорасположением…

— …которое выразится в сумме большей, чем та, которую предложили итальянцы? Вы, помнится, так сказали?

— Разумеется. Гонорар будет поднят, но все же не до небес.

Они продолжали неспеша идти по Променаду. На каждом шагу встречались гуляющие — элегантные мужчины, красивые дамы с породистыми собаками на поводке.

— Забавный какой город, — заметил Мостаса, завидев двух нарядных дам в сопровождении русской борзой. — Полон женщин, недоступных для обычных мужчин. Не для нас с вами, разумеется… Вся разница лишь в том, что я за это буду платить, а вы — наоборот.

Макс посмотрел по сторонам: что мужчины, что женщины — суть одна. Для этой публики носить в портмоне пять тысячефранковых купюр — в порядке вещей. Сверкающие хромом и никелем автомобили медленно скользят по мостовой, вписываясь в ослепительный пейзаж и украшая его собой. И весь проспект заполнен негромким рокотом хорошо отрегулированных моторов, неторопливым гулом безмятежных голосов. Свидетельство умиротворенного благополучия, стоящего очень и очень недешево. Но я заплатил много дороже, чтобы попасть сюда, подумал он с горечью. Чтобы шагать в этом уюте и благодати вдали от предместий, пропахших прогорклой едой, которую в таких местах, как это, отправляют куда-нибудь подальше, на выселки. И уж я постараюсь никогда больше туда не попадать.

— Однако не думайте, что все дело тут в том, чтобы заплатить больше или меньше, — продолжал Мостаса. — Полагаю, начальство сделало расчет и на мое неотразимое обаяние. Я должен быть с вами убедителен. Доказать вам, что работать на таких сволочей, как Муссолини, Гитлер и Франко, и на законное правительство Испанской республики — совсем не одно и то же.

— Этот пункт опустим.

Мостаса снова посмеялся в свойственной ему манере. Мягко и сквозь зубы.

— Согласен. Идеологию побоку. Сосредоточимся целиком на моем магнетизме.

Остановившись, он осторожно выбил трубку о перила ограды, отделявшей проспект от пляжа. Спрятал в карман.

— Вы мне понравились, сеньор Коста. Занимаясь таким сомнительным ремеслом, сумели сохранить то, что англичане называют «a decent chap».[45] Либо сделать вид, что сохранили. Я внимательно ознакомился с вашей биографией, а также последил за тем, как вы держитесь и ведете себя. С вами будет приятно иметь дело.

— Со мной — да, а с соперниками? — поинтересовался Макс. — Итальянцы ведь могут обидеться. И не без оснований.

Вместо ответа Мостаса тонко улыбнулся. Лишь на мгновение, не больше, блеснул сполох этой улыбки — разбойничьей и почти неприятной. В резком свете уличных фонарей шрам под челюстью казался глубже.

— Сейчас ответить вам не могу, — сказал Макс — Мне надо подумать.

Из-под шляпы дважды сверкнули стекла очков. Мостаса понимающе кивнул.

— Понимаю. Думайте, думайте спокойно и продолжайте дела с вашими дружками-фашистами. Я буду скромно, не вмешиваясь, наблюдать со стороны, насколько далеко зайдет. Как я уже сказал, в наши планы совершенно не входит форсировать события. Предпочитаем уповать на ваше здравомыслие, да и на совесть вашу тоже… Мое предложение вы можете принять когда угодно, в любую минуту, хоть в самый последний момент. Спешки нет.

— Где вас найти, если надо будет?

Мостаса широко и неопределенно повел вокруг себя рукой, так что трудно было понять, имеет ли он в виду это место или весь юг Франции.

— Пока вы будете думать, я уеду на несколько дней в Марсель, завершу одно давно начатое дело. Туда и обратно. Вы не беспокойтесь, из виду вас не потеряю.

Мостаса протянул правую руку, и Макс, сделав то же самое, ощутил крепкое и искреннее пожатие. Слишком крепкое, сказал он себе. Чересчур искреннее. Вслед за тем Фито Мостаса скорым шагом удалился. Еще несколько секунд Макс видел, как щуплая проворная фигурка ловко лавирует между прохожими. Потом различал лишь светлую шляпу, мелькавшую в толпе. Потом и она скрылась из виду.

День с самого утра выдался погожим и солнечным, как и все предыдущие, и Неаполитанский залив отблескивает синим и серым. По веранде отеля «Виттория» между железными столиками под белыми скатертями снуют официанты с подносами, уставленными кофейниками, хлебницами, пакетиками масла и джема. У западного угла каменной балюстрады завтракают Макс Коста и Меча Инсунса. На ней — замшевая куртка, темная юбка, легкие бельгийские мокасины. Макс — в своем утреннем наряде, неизменном с тех пор, как поселился в этом отеле: темный блейзер, фланелевые брюки, шелковый шейный платок. Еще влажные после душа волосы тщательно причесаны.

— Не решилась проблема? — спрашивает Макс.

За столиком они вдвоем, и соседние пустуют. Но Меча все равно понижает голос:

— Может, и решится. Днем узнаем, сработает ли.

— Ни Ирина, ни Карапетян ничего не заподозрили?

— Ничего абсолютно. Объяснение, что мы не хотим, чтобы они влияли друг на друга, пока действует. Пока.

Макс в задумчивости мажет немного масла на треугольный ломтик подрумяненного хлеба. Встреча вышла случайно. Женщина читала книгу — вот она лежит сейчас на столе, и ее название «The Quest for Corvo» ничего не говорит Максу, — поставив рядом пустую чашку и пепельницу с двумя окурками «Муратти». Когда он вышел из застекленных дверей гостиной и подошел поздороваться, Меча потушила сигарету, закрыла книгу и показала на стул.

— Ты говорила, что я должен буду что-то сделать.

Она внимательно смотрит на него, припоминая. Потом с улыбкой откидывается на спинку:

— А-а, вариант «Макс»! Я же сказала: «Всякому овощу…»

Прожевывая кусочек тоста, он отпивает глоток кофе с молоком.

— Карапетян и Ирина разрабатывают сейчас идеи Хорхе? — уточняет он, промокнув губы салфеткой. — Те самые ловушки, о которых ты мне рассказала?

— Да. Этим и заняты сейчас. Мы их развели. Оба думают, что анализируют одну и ту же ситуацию. Но это не так. Хорхе требует, чтобы они не общались друг с другом и, стало быть, друг на друга не влияли.

— Кто впереди?

— Ирина. И это к лучшему, потому что Хорхе совсем не нравится мысль, что это может быть она… Так что в первой же партии он применит эту теоретическую новинку, чтобы покончить с сомнениями как можно раньше.

— А что Карапетян?

— Эмиля он просил более глубоко и всесторонне проанализировать его вариант и не торопиться, потому что хочет якобы приберечь его для Дублина.

— Думаешь, Соколов попадется в ловушку?

— Может и попасться. Ведь он именно этого и ждет от Хорхе — игры в «стиле Келлера»: смелые жертвы пешек, прорывы в глубь обороны, риск и блеск…

В эту минуту Макс замечает вдали Эмиля Карапетяна — с пачкой газет в руке тот направляется в гостиную. Он показывает на гроссмейстера Мече, и та провожает его взглядом, лишенным всякого выражения.

— Печально, если это окажется он.

Макс не может скрыть удивления:

— Ты предпочла бы, чтобы это была Ирина?

— Эмиль при Хорхе с тех пор, как тот был совсем мальчиком. И он очень многим обязан ему. И он, и я.

— Но как же… У них ведь… Любовь и всякое такое…

Меча смотрит в пол, густо засыпанный пеплом ее сигарет.

— А-а, это… — говорит она.

И сразу же, без перехода, начинает о следующем шаге — о том, что произойдет, если Соколов заглотнет наживку. Ни в коем случае нельзя будет спугнуть шпиона, если им и вправду окажется один из этих двоих. В преддверии матча за чемпионскую корону надо сделать так, чтобы Соколов не заподозрил, что еще в Сорренто попал в ловушку. Ну, а после Дублина, разумеется, шпион, кто бы он ни был, не будет больше работать с Хорхе. Найдется способ удалить его — со скандалом или втихомолку, смотря по обстоятельствам. Такие случаи бывали — француз-аналитик на турнире в Кюрасао, где юному Келлеру предстояли встречи с Петросяном, Талем и Корчным, тоже распустил язык. В тот раз именно Эмиль Карапетян разоблачил внедренного. Договорились, что его просто уволят, чтобы никто ничего не заподозрил.

— Это могла быть подстава, — замечает Макс. — Карапетян ловким ходом отводил от себя подозрения.

— Я думала об этом, — угрюмо говорит женщина. — И Хорхе такая мысль приходила в голову.

Тем не менее он очень многим обязан Эмилю, добавляет Меча мгновение спустя. Хорхе было тринадцать лет, когда она убедила Карапетяна стать его тренером. Пятнадцать лет они вместе, пятнадцать лет, где бы ни оказались — в аэропорту, в купе скорого поезда, в отеле, — они расставляют карманные шахматы и изучают ловушки, отрабатывают дебюты, защиты, гамбиты.

— Полжизни, даже больше, моего сына я видела, как они завтракают перед турниром, стремительно, вслепую обмениваясь ходами, воплощая появившиеся ночью идеи или импровизируя на ходу.

— И ты бы предпочла, чтобы утечки шли от Ирины, — мягко замечает Макс.

Меча словно не слышит.

— Он никогда не был особенным ребенком. Ну, или не до такой степени, чтобы это бросалось в глаза. Принято считать, что великие шахматисты умнее прочих людей, но это не так. Исключительность Хорхе проявляется лишь в его способности одновременно думать о нескольких разных вещах… Немцы определяют это специальным понятием — есть у них какое-то длинное слово, оканчивающееся на verteilung… И еще в умении применять абстрактное мышление к числовым рядам.

— Где он познакомился с Ириной?

— На турнире в Монреале полтора года назад. Она была секундантом канадского гроссмейстера Генри Тренча.

— И как же это было?

— После банкета Ирина и Хорхе всю ночь просидели на скамейке в парке и до утра говорили о шахматах. Потом она приняла решение оставить Тренча.

— Мне кажется, что она действует на него благотворно? Успокаивает в ситуациях, подобных нашей?

— Благотворно… — соглашается Меча. — Так или иначе, он — не одержимый шахматист. Не из тех, кто теряет самообладание в длинной партии, где царит дикое напряжение и каждый шаг непредсказуем… Его спасают чувство юмора и умение отстраниться. Его любимая фраза: «Не собираюсь сходить из-за этого с ума». Такое отношение во многом ограничивает патологические, я бы сказала, проявления, свойственные шахматам… Нормализует, как ты выразился.

Опустив голову, она замолкает в задумчивости.

— Да, наверное. Наверное, Ирина тоже способствует этому.

— Если невеста способна сливать русским информацию, думаю, она может и воздействовать на его способность сосредоточиться в нужный момент.

Но Мечу не заботит эта сторона вопроса. Хорхе, объясняет она, может работать с одинаковой интенсивностью над несколькими проблемами одновременно — причем на первый взгляд одновременно, — но никогда не теряет из виду главное. А главное — это шахматы.

— Ты так и не сказала мне, что думаешь об этом… И веришь ли, что это она информирует русских?

— Сказала. У Ирины и у Эмиля — шансов поровну.

— Но она, похоже, влюблена в него.

— Боже мой, Макс! — Меча рассматривает его с насмешливой полуулыбкой. — И это говоришь ты?! С каких это пор любовь стала помехой для предательства?

— Назови конкретную причину, по которой она могла бы продать Хорхе русским.

— И это тоже дико слышать из твоих уст… По той же самой, что и Эмиль.

Макс прослеживает направление ее ничего не выражающего взгляда. Тремя этажами выше, на балконе соседнего корпуса, сидят, созерцая пейзаж, Хорхе Келлер и Ирина. Оба в белых махровых халатах, кажется, только что встали с постели. Она держит его за руку и опирается о его плечо. Через мгновение они замечают Мечу с Максом и приветственно машут им. Макс отвечает, а женщина остается неподвижна и не спускает с них глаз.

— Сколько же лет ты была замужем за его отцом-дипломатом?

— Недолго, — отвечает она после секундного молчания. — Хотя, клянусь тебе, пыталась сохранить брак… Думаю, главным образом из-за того, что ждала ребенка. В конце концов, в жизни каждой женщины наступает момент, когда она на какое-то время становится жертвой своей матки и своего сердца. Но с этим человеком даже и это было невозможно… Человек был неплохой, невыносим он был не из-за каких-то своих качеств, а из-за настойчивого нежелания уступать. Ничему и никому. Ни за что. Да еще и ставил это себе в заслугу.

Она внезапно замолкает, меж тем как странная улыбка кривит ей губы. Меча кладет правую руку на скатерть — как раз туда, где от пролитого кофе осталось маленькое пятнышко. На тыльной стороне кисти темнеет несколько таких же. Следы протекших лет, приметы близкой старости проступают на увядшей коже. И внезапно воспоминание о том, как свежа и упруга была она тридцать лет назад, делается для Макса невыносимым. Пряча смятение, он наклоняется над столом, смотрит, есть ли еще кофе в кофейнике.

— Это не твой случай, Макс. И ты всегда знал это. О-о, черт… Я часто ломала голову, откуда у тебя такое спокойствие… Такое благоразумие.

Качнув головой в ответ на его молчаливое предложение налить кофе, она продолжает:

— Ты был так очарователен… Богом клянусь. Так благоразумен, так подл и так очарователен…

Макс в замешательстве изучает содержимое своей пустой чашки.

— Расскажи лучше про отца Хорхе.

— Я ведь уже говорила, что ты с ним познакомился в Ницце — ужинали у Сюзи Ферриоль. Неужели не помнишь?

— Помню, но смутно.

Меча медленно и устало убирает руку со скатерти.

— Эрнесто был человек воспитаннейший и изысканный, но ему не хватало таланта и воображения, которыми был в избытке одарен Армандо де Троэйе. Эрнесто был из тех, кто говорит только о себе, а тебя использует как предлог. Бывает, что тебе и в самом деле интересно то, что они говорят, но им об этом знать незачем.

— Да, так бывает.

— Но это опять же не твой случай. Ты всегда умел слушать.

Макс жестом как бы просит пощадить его скромность.

— Профессиональный навык, быть может?

— А в моем случае все потом пошло наперекосяк окончательно, — продолжает она, — и я стала злобствовать, знаешь, так мелко и гадко, как умеем только мы, женщины, когда нам плохо… На самом деле мне вовсе и не было так уж плохо, но и это ему вовсе незачем было знать. Несколько раз он пытался спасти наши отношения от того, что называл «пошлостью», и от полного краха, а потом сдался, отстранился, но, как и большинству мужчин, уйти ему удалось не дальше другой бабы.

Это слово в ее устах звучит почему-то не вульгарно. И это, и еще какие-то, хранимые в его памяти. В былые времена она употребляла и более крепкие слова, произнося их холодно и бесстрастно, как технические термины.

— А вот я ушла очень далеко, как ты знаешь, — говорит Меча. — Имею в виду безнравственность определенного вида. Безнравственность как вывод… Как осознание того, насколько бесплодна и пассивно несправедлива так называемая нравственность.

Она снова равнодушно стряхивает пепел на пол. Потом поднимает глаза на официанта, который, прежде чем подать счет, осведомляется, не угодно ли чего-нибудь еще. Меча смотрит на него, словно не понимает, что он говорит, или как будто его слова доносятся из дальней дали. И наконец качает головой.

— На самом деле я обжигалась два раза, — говорит она, когда официант удаляется. — Как аморальное существо, когда жила с Армандо, и как нравственная женщина, когда была замужем за Эрнесто. И только Хорхе, на мое счастье, сумел все это переменить. Его существование дало еще одну возможность. Открыло третий путь.

— Ты чаще вспоминаешь своего первого мужа?

— Армандо? Ну еще бы. Разве можно его забыть? Его знаменитое танго преследовало меня всю жизнь. Как и ты, в известном смысле. И сейчас — тоже.

Макс отрывается от созерцания чашки.

— Со временем узнал то, что было нам еще неизвестно там, в Ницце… Что его убили.

— Да. В местечке Паракуэльос, под Мадридом. Его увезли туда из тюрьмы и расстреляли. — Она почти незаметно пожимает плечами, как бы показывая, что трагедии, случившиеся много лет назад, зарубцевались и уже не причиняют прежней боли. — Один приказ касался бедного Гарсии Лорки, которого потом едва ли не причислили к лику святых. Второй — моего мужа. Это тоже возвеличило его и сделало легендой. И придало вес его музыке.

— Ты не вернулась на родину?

— Куда?! В унылую, злобную, провонявшую ладаном страну, которой правят спекулянты и ничтожества? Никогда. — С саркастической улыбкой она смотрит на залив. — Армандо было человек образованный, утонченный и либеральный. Творец чудесных миров… Остался бы жив — возненавидел бы этих кровожадных солдафонов, этих головорезов в голубых рубашках и с пистолетом на боку так же сильно, как и неграмотный сброд, от рук которого и погиб.

Помолчав, она переводит на него вопросительный взгляд:

— А ты? Ты-то как жил все эти годы? Ты в самом деле вернулся в Испанию?

Макс мастерит у себя на лице выражение, которое должно бы рассказать о могучих обстоятельствах, о лихорадочном времени, о счастливо подвернувшихся нуворишах, алчных до роскоши, о восстановленных городах и деревнях, о гостиницах, возвращенных прежним владельцам, о бизнесе, расцветающем под сенью нового режима, о волшебных перспективах, открывающихся для всякого, кто умеет держать нос по ветру. Так он резюмирует рассказ о годах ухваченных возможностей и бешеной деятельности, о потоках золота, циркулирующего туда-сюда и льнущего к тем, у кого хватает смекалки и отваги преследовать его — черный рынок, женщины, отели, поезда, границы, беженцы, — о целых мирах, повергнутых в прах на развалинах старой Европы, о лихорадочной уверенности в том, что, даже когда все это кончится, так, как было прежде, не будет.

— Я бывал там наездами. Во время войны мотался взад-вперед между Испанией и Америкой.

— И подводных лодок не боялся?

— Боялся до дрожи. Но выбора не было. Сама понимаешь, бизнес.

Она снова улыбается — почти как сообщница.

— Да, я понимаю… Бизнес.

Ощущая на себе ее взгляд, он с намеренным простодушием наклоняет голову. Оба собеседника знают, что за словом «бизнес» подразумевается очень и очень многое, но Меча Инсунса не подозревает все же, сколь многое. А на самом деле во время гражданской войны Испания была для Макса Косты охотничьим заказником. Защищенный венесуэльским паспортом, который обошелся ему очень недешево, но зато гарантировал почти полную безопасность, Макс со свойственной ему непринужденной общительностью появлялся в ресторанах, в дансингах, на файв-о-клоках, в американских барах, в кабаре — повсюду, где кипела светская жизнь и можно было встретить красивых женщин и богатых мужчин. Профессиональная хватка, к этому времени развившаяся и изощрившаяся до немыслимых пределов, снискала ему вереницу оглушительных побед. Времена неудач, упадка, краха, которые в конце концов загонят его в темную щель, были еще далеко. Новая, франкистская Испания позволяла ему проявить себя; было несколько очень доходных операций в Мадриде и Севилье, была хитроумная афера в треугольнике Барселона — Марсель — Танжер, была очень богатая вдова в Сан-Себастьяне и махинация с драгоценностями, начавшаяся в казино Эшторила и должным образом завершенная на вилле в Синтре. В последнем эпизоде — дама, не слишком привлекательная, приходилась двоюродной сестрой дону Хуану де Бурбону, претенденту на испанский престол — Максу вновь пришлось танцевать, причем много. В том числе и «Болеро» Равеля, и танго «Старая гвардия». И танцевал он, вероятно, дьявольски хорошо, потому что, когда все кончилось, жертва горячей всех отстаивала перед португальской полицией его невиновность. Макса Коста ни в чем заподозрить невозможно, утверждала она. Он джентльмен с головы до ног.

— Да… — задумчиво протягивает Меча, вновь поглядев на балкон, откуда только что ушли Хорхе с Ириной. — Армандо был совсем другим.

Макс знает, она сравнивает первого мужа не с ним. Она продолжает думать о той Испании, что погубила композитора, об Испании, куда она ни за что не желает возвращаться. Макс знает это — но все равно чувствует легкую досаду. След былого раздражения к человеку, с которым, по сути дела, общался лишь несколько дней на борту «Кап Полония» и в Буэнос-Айресе.

— Это я уже слышал… Помню-помню: образованный, с творческим воображением, с либеральными убеждениями… И синяки на твоем теле я тоже помню.

Меча Инсунса, насторожившись уже от его тона, смотрит осуждающе. Потом поворачивает голову к заливу, где чернеет конус Везувия.

— Прошло так много лет, Макс… Это тебя недостойно.

Он не отвечает. Только смотрит на нее. Глаза Мечи сощурены от солнечного блеска, и оттого виднее становятся многочисленные мелкие морщинки вокруг глаз.

— Я вышла замуж очень рано… И благодаря Армандо заглянула в темные глубины себя самой.

— Он развратил тебя. В определенном смысле.

Прежде чем ответить, она качает головой.

— Нет. Хотя, быть может, главное в этом — «в определенном смысле». Все, что я познала, уже пребывало во мне. Армандо всего лишь поставил передо мной зеркало. И провел по моим собственным темным закоулкам. А может быть, и это тоже не так. И он всего лишь мне их показал.

— А ты повторила этот номер со мной.

— Тебе самому нравилось смотреть. Вспомни эти зеркала в отеле.

— Нет. Мне нравилось смотреть, как ты смотришь.

От внезапного звонкого смеха, кажется, молодеют медовые глаза. Она по-прежнему сидит вполоборота и смотрит на залив.

— Нет, друг мой… Ты всегда был другой породы. Совсем другой. Всегда оставался чист, несмотря на все твои грязные трюки. Так душевно здоров. Верен и прямодушен даже в своих изменах и обманах. Настоящий солдат.

— Ради бога, Меча. Ты была…

— Теперь уже не имеет никакого значения, кем и какой я была, — сделавшись внезапно очень серьезной, она поворачивается к нему. — А вот ты был и остаешься обманщиком. И нечего смотреть на меня так. Я очень хорошо знаю этот чрезмерно честный взгляд. Лучше, чем тебе кажется.