Странники войны Сушинский Богдан

7

Под утро, пройдя к тому времени километров двадцать, они забрели на заброшенную ферму. За горой измятых кошелок и ведер Мария случайно обнаружила пролом. По нему проникли в маленькую клетушку, дверь которой была заколочена и завалена огромной кучей навоза. В эту клетушку, служившую, наверное, кладовкой, Мария и затащила потом совершенно обессилевшего сержанта.

Приходя в себя, Крамарчук осознавал, что медсестра пытается подкармливать его размоченными кусочками лепешки (двумя небольшими лепешками Кристич одарила неубитая ею старуха) и крошками найденной здесь же, на ферме, макухи. А поила слегка притухлой, с привкусом ржавчины, водой, приложив мокрую тряпицу к его пылающему лбу. Но все это не помогало, чувствовал он себя прескверно. Целые сутки, проведенные ими в этом заточении, Николая то жгло огнем, как на страшном суде, то лихорадочно знобило, словно он погружался в полынью. И только на исходе суток, под утро, он наконец забылся глубоким сном, который медсестра сразу же истолковала как признак выздоравливания.

Первое, что Крамарчук увидел, когда проснулся, — конвертик из серого одеяла на руках у Марии и услышал плач-писк ребенка. Вздрогнув от неожиданности, он закрыл глаза, считая, что это ему мерещится. Незадолго до этого в ночной полудреме-полубреду он сумел расслышать и запомнить доносившиеся из-за простенка плач ребенка и нервный хохот женщины. А еще — какие-то странные выкрики, вытье и сатанинский хохот... Но если бы в руках Марии не оказалось этого серого свертка, он бы даже и не вспомнил о них, считая все услышанное бредовым кошмаром.

— Что это? — спросил он, приподнимаясь на локте. Его поташнивало, но Крамарчук уже понял: самое страшное позади. Он еще повоюет.

— Ребенок, — озабоченно ответила Мария, колдуя над свертком. — Девка, — и деловито размочив слюной узелочек, в котором, как он понял, был кусочек лепешки, засунула его в ротик ребенку. — Молока бы ей. Хотя бы глоточек.

— Да погоди ты: молока-молока! — занервничал Крамарчук. Сейчас им не хватало только этого ребенка. — Чей ребенок? Откуда он взялся?

— Как чей? Наш. Родила вот.

— Брось скалиться! — почему-то взъярился Николай, не воспринимая этой шутки. — Я серьезно спрашиваю: откуда он тут взялся?

— Успокойся, не твой. Сумасшедшая подбросила. Оставила в соседнем коровнике. Бесилась тут всю ночь. Орала, плакала, звала какого-то Михая. Отца этой крохи, очевидно. Когда она зашла сюда, я попыталась поговорить с ней. Так ведь убежала. Заорала так, будто увидела перед собой страшилище, и побежала к другому коровнику.

— Значит, крики не грезились мне, все это было?

— А ведь красивая женщина. Лет девятнадцати. С ума сошла, наверное, только после всего того, что с ней произошло... Под утро она ушла. Но через щель я заметила: уходит без сверточка. Подумалось: «Убила, гадина!» Метнулась туда, вижу: нет, живое еще. В сено она его...

— Ну и что же теперь? Что теперь, спрашиваю?! — раздраженно допытывался Крамарчук.

Рассказ Марии почему-то разжигал в нем не сочувствие, а ярость. Он медленно, осторожно поднялся, заглянул в конверт, но, увидев почерневшее, грязное личико, отшатнулся.

— А что теперь? — невозмутимо переспросила Кристич. — Уходить надо. Ребенок совсем запущен, ослаб.

— Можно подумать, что ты в этом что-нибудь смыслишь. Своих пятерых выходила. Впрочем, да, ты у нас почти докторша. В село его нужно. Оно же где-то рядом. В село — и под первую же хату.

— Что значит «под первую же хату»? Подбросить, что ли?

— Нет, войдешь, скажешь: «Я вам тут ребеночка принесла. В капусте обнаружился».

— В село, конечно, надо бы. Подкормить. Выглянь.

Пошатываясь и кутаясь в шинель (то ли действительно было так холодно, то ли его знобило), Крамарчук подошел к окошечку и, встав на цыпочки, выглянул. Черт возьми: метрах в двухстах от фермы, на дороге, ведущей в село, стоял шлагбаум. Судя по форме и по тому, что пулемет пристроили на подводе, пост был румынский.

Они что — стояли там всю ночь?

— Шлагбаум был. Но солдаты появились полчаса назад. Наверное потому, что час назад в село въехала немецкая колонна. Штук десять грузовиков и две легковушки.

Ферма стояла на возвышенности, и отсюда, из окошечка, Крамарчук действительно видел, что в легкой утренней дымке на окраине села вырисовывались силуэты машин. Виднелись они и чуть дальше, в центре.

— Бежали, бежали... и добежали! — зло сплюнул он. — Где ж их, архангеловых детей, набралось столько?

— Нужно достать молока. Иначе ребенок умрет.

— Придется тебе самой и вскармливать его, если умудрилась так скоропостижно «родить». — Крамарчук надел портупею, потом отыскал под сеном автомат, гранату, осмотрел их и сразу же почувствовал себя несколько увереннее. — Лучше бы действительно родила. Пусть даже дочку. Только чтобы мою.

— Помолчал бы... — Но Крамарчук заметил, что Мария произнесла это незло, загадочно улыбнувшись. — Посидишь тут с ней. Я схожу, может, раздобуду. Не молока, так хоть кружку какого-нибудь супчика.

— Какого, к чертям заморским, супчика? Чужая ты в селе. Сразу схватят. Раз выставили пост у въезда, значит, у них здесь штаб. Все забито войсками. Тебе шагу ступить не дадут. Первый же офицерик, которому попадешься на глаза... Сама знаешь. Так что вместе пойдем.

Они обошли пост, подошли к крайней хате, но хозяин, вышедший на стук в окно, мрачно пробасил:

— Всех чужих велено сразу же отправлять к военному коменданту села. Поэтому я вас видеть не видел. — И закрыл перед ними дверь. Уже из-за двери посоветовал: — В соседнее село идите. Пять километров. Немцев там нет. Только полицаи.

8

Прикрыв сеном тела убитых немцев и вооружившись их автоматами, Беркут и Арзамасцев по одному вышли из сарая и быстро спустились в долину. Только сейчас, ощущая пальцами маслянистую сталь оружия, лейтенант по-настоящему осознал, что он действительно на свободе. И что он снова солдат.

Лес уже был рядом, однако все еще казался Андрею слишком далеко, В открытой безлесой долине лейтенант чувствовал себя неуютно, поэтому все ускорял и ускорял шаг, временами переходя на бег и нервно подгоняя безнадежно отстававшего ефрейтора. Но все равно путь по вязкой болотистой равнине представлялся ему бесконечно долгим, в то время как лес словно бы отдалялся. Лейтенант даже побаивался оглянуться: вдруг окажется, что на склоне появилась цепь немцев.

«Нервишки шалят? — презрительно упрекнул он себя, сбавляя темп и уже совсем медленно обходя небольшую болотистую заводь озера, за которым начинался перелесок. — Насытился пленом, теперь пугаешься каждого кустика? Инстинкт пленного, беглеца, раба. С такими нервами и такими инстинктами долго не навоюешь... Однако темп сбавлять нельзя».

— Живее, ефрейтор, живее, поторапливайся! — оглянулся на запыхавшегося Кирилла, пытающегося пройти напрямую через болотце, чтобы хоть немного сократить расстояние.

— Ты и так устроил мне марш-бросок.

— Придется устраивать их каждый день, чтобы лень лагерная не одолевала.

Беркут хотел молвить еще что-то, но запнулся на полуслове: метрах в двадцати левее Кирилла пробиралась через кустарник Анна.

— Какого дьявола?! — вскипел он. — Немедленно возвращайся в деревню! Уходи, тебе сказали! — крикнул уже по-польски. — Ефрейтор, вернуть ее в деревню!

— Как же ты ее вернешь? — огрызнулся тот, не оглядываясь. И стало ясно, что он уже давно заметил ее, однако не захотел будоражить лейтенанта. Сам Арзамасцев уже с трудом передвигал ноги, все глубже и глубже увязая в трясине. И ему конечно же было не до польки, которая в это время осторожно обходила болото, повторяя маневр Беркута. — Раза четыре кулаком грозил. Все равно прется.

— Возвращайся! — потребовал лейтенант вновь.

— Оставь ее.

Понимая, что на ходу вести переговоры с Анной бессмысленно, да и опасно, — ведь русскую речь могут услышать в деревне — лейтенант молча достиг опушки и присел за раздвоенным стволом сосны, намереваясь дождаться там и ефрейтора, и польку. Но уже через минуту увидел, что по возвышенности, зеленевшей по ту сторону долины, к сараю приближается машина.

— Поторопись, поторопись, ефрейтор, — негромко подогнал Арзамасцева. — Немцы! Черт, подарили бы нам еще хотя бы минут десять! Всего-навсего десять! Пусть бы потом побегали.

Проверяя автомат, он в то же время внимательно проследил, как машина остановилась у входа в сарай, потом подъехала к самому обрыву. Солдат, что стоял в кузове, заметил Арзамасцева и девушку, и пальнул в воздух короткой очередью из автомата.

— Михель, Отто, назад! — кричал он. — Куда вас понесло, черт побери?!

— Куда ты ведешь эту потаскуху?! — подключился к нему шофер, стоя у подножки.

— Мы сейчас! — вышел Андрей из-за своего укрытия. Вряд ли немцы способны были распознать, что это кричит уже не Михель и не Отто. — Максимум, полчасика! Подождите в селе!

— Я приказываю: немедленно вернитесь! — буквально прорычал тот, кто стоял на вершине холма, возле машины, очевидно, унтер-офицер или фельдфебель. И для убедительности прострочил поднебесье короткой злой очередью.

Подгоняемая его криками, Анна обошла Арзамасцева и уже хотела было проскользнуть мимо Беркута, но лейтенант успел перехватить ее свободной левой. Полька не сопротивлялась, тотчас же прильнула к его груди, затравленно уперлась в нее кулаками и сжалась, осела, будто ждала, что следующая очередь из автомата обязательно прошьет их обоих.

— Одурел, лейтенант, что ли?! — тяжело протопал мимо них Арзамасцев, даже не оглядываясь в сторону долины. — Смываться надо, пока не застопорили. Каждая минута дорога.

Он был прав: дорога каждая минута. Однако интуитивно лейтенант почувствовал: именно эта сценка немного успокоила немцев. Конечно, понять логику поведения своих «подчиненных» тот унтер-офицер — или фельдфебель, — что наблюдал за ними, мог с большим трудом. Действительно, какого черта их понесло в лес? Нельзя было справиться с полькой здесь, в сарае или прямо на склоне? Но всякое сомнение, любая заминка германцев дарила беглецам еще несколько спасительных минут.

Решив, что немцы на какое-то время успокоились, Беркут повел ефрейтора и польку по кромке леса, вдоль долины. Теперь главное — скрыться с глаз и как можно подальше уйти. Однако преследователи не угомонились. Машина съехала по склону и, лавируя между озерцами, начала пробиваться к тому месту, где недавно стояли лейтенант и Анна.

— Придется давать бой, — проворчал Андрей, увидев, что впереди снова открывается большой луг. То, что они приняли за лес, на самом деле оказалось небольшой рощицей, в которой им конечно же не спрятаться. Проскочить через безлесую равнину тоже не сумеют. На машине немцы настигли бы их прежде, чем они успели добраться хотя бы до середины поля.

— Какой бой, лейтенант, какой бой?! — вновь занервничал Кирилл. — Уходить надо, уходить!

— Отставить. Не паниковать, — как можно жестче охладил его Андрей. — Мы здесь для того и находимся, чтобы давать бой. И как можно чаще.

Лейтенант опять свернул на склон долины, где его могли видеть с машины. Однако немцы и так уже заметили их и ехали наперерез, тем более что склон в этом месте был довольно пологим, что позволяло грузовику заехать прямо в рощицу. Поняв это, лейтенант поспешно ретировался под защиту кустарника.

— Анна, туда! — показал рукой в противоположную сторону рощи. — Уходи в сторону села. Кирилл — вон в ту ложбину! Я пропущу их. Главное, снять водителя. Попробуем захватить машину.

Не ожидая реакции своих спутников. Беркут упал в траву и пополз к кустарнику, навстречу машине. Обдавая газами, мощный, похожий на огромного бульдога грузовик пропыхтел буквально в пяти метрах от него. Один немец стоял на подножке рядом с водителем, другой — по-прежнему в кузове.

9

Поскольку лесок заканчивался, они преодолели еще несколько метров, остановили машину и, все еще не сходя с нее, начали осматривать местность. Теперь Андрей оказался позади них. Воспользовавшись этим, он стал медленно подползать, пытаясь приблизиться к грузовику с заднего борта.

— Михель, Отто! — снова позвал унтер-офицер, сходя с подножки и удивленно оглядываясь. А когда ответа не последовало, приказал: «Прочесать!» Причем скомандовал это так, словно под его началом находилась как минимум рота солдат.

И Беркут облегченно вздохнул, увидев, что и водитель тоже оставил кабину. Больше всего он опасался, что, придерживаясь строгой инструкции не покидать в опасных ситуациях машины, водитель останется на своем месте. Достать его там, выкурить, не повредив мотор, было бы почти невозможно.

Все трое постояли возле кабины, немного посовещались и побрели в глубь рощи. По тому, как они, подкрадываясь, начали приближаться к ложбине, лейтенант понял: немцы решили, что в эпизоде, свидетелями которого им придется быть, оружие не понадобится. Все еще не решаясь подняться, Андрей прополз несколько метров и, скатившись по склону пригорка, оказался почти под кузовом. Теперь — только бы не оплошал Арзамасцев! Только бы он не оплошал и первым открыл огонь. А уж оставшихся он встретит здесь, как только немцы начнут откатываться к машине.

— Отто! Михель! — донеслось уже из-за пригорка, когда Громов потерял немцев из виду.

Несколько секунд молчания. И вдруг очередь из автомата. Чьего: немцев или ефрейтора? И сколько их там заговорило: три или четыре шмайсера — тоже не выяснишь. Но лейтенант как-то сразу понял, что с засадой у ефрейтора не получилось. На четвереньках выбрался из-под кузова, перебежал к небольшому, похожему на бруствер окопа пригорку и, опустившись на колено, увидел метрах в двадцати от себя худую, согбенную спину в сером френче.

Еще какое-то мгновение он сдерживался, помня, что нет ничего более бессмысленного, чем начинать бой, не разобравшись, где свои, где противник, и лишь когда заметил между стволами осин фигуру еще одного вермахтовца, коротко и зло прошелся свинцом по его спине, сменил позицию и ударил по вырисовывавшейся между стволами двух осин, словно в прорези прицела, силуэту второго солдата.

Лейтенант хорошо видел, что, прошитый пулями, он тоже упал. Тем неожиданнее показалась ему очередь, скосившая ветку у него над головой. Андрей ответил наугад, но следующая очередь легла чуть ниже, срезав кору ствола. И кто знает, сколько еще продолжалась бы эта дуэль и чем закончилась, если бы не предостережение Анны:

— Он ползет, уходит! — кричала она по-польски. — Немец уходит! Не стреляйте друг в друга!

— Прекратить стрельбу! — первым опомнился Беркут. Ефрейтор просто не понимал смысла того, что выкрикивала полька. — Следи за немцем!

— Так это ты, лейтенант?! — обрадовался Кирилл, осторожно выглядывая из густой травы, охватывающей своими «джунглями» небольшой кустарник.

— Он без оружия! — снова крикнула девушка из зарослей. — Он здесь, ползет!

Лейтенант бросился на ее голос, но так и не успел рассмотреть, где именно она пряталась, потому что метрах в двух от него с кинжалом в руке поднялся из травы рослый немец. Андрей вскинул автомат, однако нападавший нырнул под ствол, отбил его и попытался изо всей силы ударить штыком в грудь.

Немцу не хватило буквально нескольких миллиметров, лезвие скользнуло по ткани френча, так и не вспоров его. Ударив ногой в живот, Беркут отбросил гитлеровца, но тот лишь привалился к стволу дерева и, мигом оттолкнувшись от него, снова попытался достать лейтенанта кинжалом.

Андрей мог бы отскочить в сторону и наверняка успел бы выстрелить, однако его уже пленил азарт схватки. Он остановил руку противника и, выпустив автомат, резко ударил немца ребром правой руки по ключице. Лицо гитлеровца перекосилось от боли, он согнулся, то ли для того, чтобы ударить его в спину, то ли в попытке нырнуть в сторону и дотянуться до автомата. Но Андрей врубился носком сапога в его коленную чашечку, захватил за волосы и, пригнув, нанес несколько ударов в затылок.

Даже после этого, уже стоя на коленях, обер-ефрейтор все еще пытался дотянуться до него ножом, и только удар ногой в висок заставил его, наконец, рухнуть на землю. А в следующее мгновение оказавшийся рядом с ними Арзамасцев нажал на спусковой крючок автомата.

— Ну и здоров же ты, если устоял против этого бизона, — проговорил Кирилл, поднимая нож убитого и протягивая его Беркуту.

— Возьми себе, — устало проговорил лейтенант, вытирая с лица пот и отыскивая взглядом отброшенный в траву автомат.

— Трофей вообще-то твой. Но за подарок спасибо. — Кирилл бегло осмотрел синеватое лезвие с едва заметным желобком посредине, костяную наборную ручку и сунул кинжал за голенище. — Тебя что, специально готовили, что ли? Никогда в жизни не видел такой схватки.

— Ослаб я что-то в плену. Растренировался. Видно, почаще нужно вступать в такие вот драчки.

— Какие «драчки», лейтенант? Нужно думать, как выжить. Если бы ты отпрянул, отбежал, я бы его еще раньше скосил. Не нравится мне эта твоя рисковость. Влипнем, яко вши тифозные. А нужно думать, как выжить.

— Я уже десятый раз слышу от тебя это: «Выжить, выжить!..» — мрачно заметил лейтенант, подбирая оружие другого убитого им гитлеровца. — Конечно, если так заботиться о выживании, может быть, действительно уцелеешь. Вот только кго будет воевать? И дело не в «рисковости». Просто одни думают: «Как лучше сражаться?», другие: «Как поудачнее выжить?» Давай договоримся раз и навсегда: мы здесь для того, чтобы истреблять врага. Пока мы живы — приказ один: «Сражаться!» Вот так. Все. Подобрать автомат, патроны — и к машине.

— Жаль, что мертвым приказывать уже невозможно, — осклабился Арзамасцев. — А то бы ты и мертвым приказал..

10

Церемония награждения серебряными медалями «За верность»[35] была устроена в кабинете фюрера в «Вольфшанце». Народу собралось немного, все происходило в узком придворном кругу, почти по-домашнему тепло: с французским шампанским, поздравлениями и любимыми фюрером пирожными.

— Но ты, Борман, заметил, что медаль под номером один вручена тебе? — вполголоса спросил вождь Великогерманской нации, улучив момент, когда часть элиты сгруппировалась возле еще одного счастливчика — рейхсфюрера СС Гиммлера, часть — вокруг фельдмаршала Кейтеля.

— Такое не может остаться незамеченным, мой фюрер. Причем не только в «Вольфшанце». Это узнает вся Германия.

Однако на самом деле Борман мыслил сейчас более широкими масштабами. Он прекрасно понимал: выплеснувшись на страницы газет, этот скромный церемониал будет сразу же принят во внимание и в Лондоне, и в Москве. Но если в Лондоне это может лишь усилить антипатию к нему, то Москве еще стоит подумать: «А не поставить ли на рейхслейтера Бормана как на будущего лидера Германии? Вот именно: лидера обновленного рейха».

В любом случае факт остается фактом: Гиммлеру досталась «медаль верности номер два»: Из этого следовало, что он, Борман, становится наиболее приближенным к фюреру. Такое невозможно не заметить.

Отыскав взглядом главнокомандующего СС, который теперь вдруг оказался между группами Геринга и Кейтеля, Мартин наткнулся на стальной отблеск его очков. Причем в этот раз рейхсфюрер не отвел взгляд, как обычно, а задержал его, словно снайпер — окуляр оптического прицела, решив понаслаждаться еще несколькими секундами предчувствия будущей мести.

— Это неправда, Борман, что мы проиграли нашу битву за Третий рейх, — был занят совершенно иными чувствами фюрер. Голос его  стал вкрадчивым, но в то же время фанатично твердым. — Пока что мы терпим определенные неудачи — что верно, то верно. Однако это еще не поражение. Я не могу поверить, что Третий рейх, который мы с таким трудом и такой верой всех германцев создавали на тысячелетия, способен прекратить свое существование уже через каких-нибудь двадцать лет.

— Некоторые считают, что речь идет даже не о двадцати, — мрачно уточнил рейхслейтер. — Они готовы похоронить нас хоть сейчас. Вместе с великими идеями.

— Вот почему мы, старые партийцы, должны вновь объединиться, чтобы возродить боевой дух народа. Твоя медаль, — ткнул пальцем в серебристый кусок металла на груди своего заместителя по делам партии, — как сабельная отметина на теле воина, устоявшего перед сворой предателей-заговорщиков.

— Именно так я и воспринял эту награду, мой фюрер. Борман произнес еще несколько ни к чему не обязывающих фраз, которые должны были подчеркнуть его восхищение мужеством Гитлера и благодарность за признание его заслуг при подавлении путча. Но фюрер, как это уже не раз случалось с ним в последнее время, словно бы впал в забытье. Он стоял, опершись рукой об угол стола, в позе неопохмелившегося бродяги, не ко времени углубившегося в философское самосозерцание. Посеревший подбородок Адольфа напропалую врезался в запавшую грудь; свободная рука, поднесенная к лацкану френча, нервно вздрагивала и подергивалась.

— Но кроме военного решения исхода этой кампании мы должны позаботиться также о ее дипломатических вариантах, — воспользовался сумеречностью его сознания рейхслейтер. — Речь пока не идет о непосредственных переговорах с нашими врагами. Тем не менее кое-какие каналы негласных связей нам все же стоило бы восстановить. Причем не только с англичанами и американцами, но и родственными нам по духу интернационал-социалистами России.

Борман умышленно избежал привычного «большевиками» или «коммунистами». «Интернационал-социалисты» — один из тех подзабытых нынче терминов, которыми они с фюрером Пользовались в обиходе в те времена, когда гестапо заимствовало опыт создания концлагерей, появившихся в России еще во времена Ленина, а военные двух стран, строящих социализм, не таясь, делились многими оружейными новинками. Разница между германским национал-социализмом и советским интернационал-социализмом, как полагал Борман, не столь уж существенная. Особенно если учесть, что большевики-сталинисты взяли курс на подавление своих национальных меньшинств путем слияния их в единую русскую нацию, то есть по существу начали скатываться все к тому же, только уже русскому, нацизму. Рейхслейтер хорошо помнил, как в свое время Гитлер сказал: «Между нами и большевиками больше объединяющего, нежели разъединяющего. Из мелкобуржуазного социал-демократа и профсоюзного бонзы никогда не выйдет настоящего национал-социалиста, из коммуниста — всегда»[36] .

— Родственными по духу? — слишком замедленно отреагировал фюрер, едва приподнимая голову. — Ты все еще уверен в этом?

— Если учесть многие аспекты социальной политики и общего невосприятия идеалов крупной буржуазии.

— О чем ты, Борман? — поморщился Гитлер.

— Вы не согласны, что невосприятие буржуазии?..

— При чем здесь буржуазия?

— Если наши враги не угомонятся, нам придется пойти на тайные переговоры с Москвой и добиться если не мира, то по крайней мере хотя бы перемирия, временной передышки. Это заставит Лондон и Нью-Йорк задуматься: стоит ли и впредь отказываться от дружбы с Германией, которая завтра может обрушиться на них вместе с Союзом. Само собой, это всего лишь дипломатический ход. Шантаж, если хотите.

Рейхслейтер очень точно избрал время для такого разговора. После бурной речи во время награждения, после той нервной встряски, которую фюрер устроил сам себе, разразившись бранью по адресу уже уничтоженных, арестованных или все еще затаившихся внутренних врагов рейха, он уже казался неготовым к очередному всплеску эмоций, точно так же, как Не готов был и к каким-либо рассуждениям по поводу сложных политических проблем. К тому же он привык не только выслушивать и прислушиваться к словам Бормана, но — что уже становилось явным для многих близких к рейхсканцелярии чиновников — слушаться его.

— Как вы себе это представляете? — переход на официальный тон стал единственной предосторожностью, к которой фюрер счел необходимым прибегнуть.

— Вас интересует канал связи?

Вам хорошо известно, что я давно пресекаю всякие попытки вступать в какие-либо тайные переговоры за моей спиной.

— Сам помогаю пресекать их, мой фюрер. Речь идет о другом: о политической игре, которую мы можем затеять с русскими. Да к тому же устроить утечку информации по этому поводу на Запад.

— Уж не намерены ли вы отправиться в Москву, следуя примеру своего предшественника, Гесса?

— Э нет, следовать примеру Гесса мне бы не хотелось, — по-бычьи повертел головой Борман. — Я имею в виду последствия, а не мотивы его кажущегося для всех странным перелета. Но кое-какие соображения по этому поводу у меня уже появились. Хотелось бы поделиться ими наедине, в более спокойной обстановке. При этом я думаю только о достойном выходе из войны, о будущем рейха, а не о собственном благополучии.

Фюрер невидяще взглянул на рейхслейтера и, ничего не сказав в ответ, направился из зала заседаний в свой кабинет.

Присутствующими это сразу же было замечено. Они поняли, что встреча завершилась, однако никто не направился к противоположной двери, словно ждали, что фюрер вернется и вручит еще по одной медали — в этот раз «За терпение».

«Вряд ли он готов сейчас продолжить наш разговор и здраво осмыслить мое предложение, — усмирил себя Борман, глядя ему в спину. — Зато я получил право напомнить о нем в том случае, если Кальтенбруннер, Шелленберг, Мюллер или еще кто-либо из эсэсовско-гестаповской братии сумеет разгадать, какую игру я затеял с Москвой, пользуясь услугами агента Магнуса».

Довольный собой, рейхслейтер уверенно направился к выходу еще до того, как фюрер скрылся за предусмотрительно открытой для него личным адъютантом дверью кабинета.

— Странная какая-то получилась церемония, — обронил Розенберг, обращаясь к фон Риббентропу. Не находите, господин министр?

— Фюрер весьма озабочен недавними событиями в Берлине, — промямлил Риббентроп, сам явно озабоченный тем, что Гитлер давно перестал замечать его присутствие. Авторитет этого политика уже давно не соответствовал не только его самолюбию, но и элементарным требованиям положения министра иностранных дел в верхушке рейха.

— И что-то я не вижу здесь Отто Скорцени, который должен был бы получить эту же медаль из рук фюрера коль уж не первым, то во всяком случае не третьим.

— Все еще не теряете надежды лично освятить восхождение этого обер-диверсанта на престол СС-рейха Франконии? — скептически ухмыльнулся фон Риббентроп.

— Не теряю. Но дело не в этом. Просто срабатывает мое старое правило: воспринимать факты и события не сами по себе, а в контексте. Поверьте моему опыту, господин министр, иногда такой метод приводит к поразительным умовыводам.

— Жаль, что вы не поделились своими наблюдениями с генералами Ольбрихтом и Фроммом. Они-то как раз потеряли способность воспринимать события и факты в каком-либо «контексте». Полагались исключительно на свою ненависть к фюреру.

— Воспользуюсь вашим советом и на всякий случай поделюсь им с Борманом, — мгновенно нашелся Розенберг.

И взгляды двух министров многозначительно скрестились в молчаливом противостоянии.

11

Только теперь откуда-то появилась Анна. Она подходила, осторожно ступая большими неуклюжими ботинками по почерневшему насту из прошлогодней листвы, словно боялась разбудить лежащих.

— Ранен? — негромко спросила она, приблизившись к Беркуту. Кирилл в это время разоружал убитого им унтер-офицера.

— Только этого не хватало. Спасибо, что помогла.

— Какая там помощь? — растерянно улыбнулась девушка. — Мне бы оружие.

— А ты что, умеешь стрелять?

Анна молча взяла из руки Андрея автомат, отсоединила магазин, выбросила патрон из ствола и, снова передернув затвор, щелкнула спусковым крючком. Потом так же быстро заправила патрон в магазин, а магазин присоединила к автомату.

— Убедительно, — признал Беркут.

— Бери меня с собой, пан лейтенант-поручик. Ты все видел.

— Это невозможно. Мы не собираемся партизанить в Польше. Наоборот, постараемся побыстрее проскочить ее, чтобы добраться до Украины. Кстати, кто тебя обучал? — спросил он, отбирая у польки автомат.

— Сами немцы. Наш староста, сволочь, всегда старался подселить их к нам. Говорил: «Там красивая девка», намекал, что, мол... А мне что оставалось делать? Терпела и готовилась к мести. Потому и выспрашивала, что могла. Постепенно приспособилась к винтовке, затем к автомату. И даже — пистолету. Несколько раз хваталась за автомат, чтобы перестрелять их сонными. Хвататься хваталась, но... Так возьмешь, пан лейтенант-поручик?

— Брось, не сторгуемся мы с тобой, — отрубил Андрей, направляясь к машине. — Мы в немецкой форме. Это поможет нам. Но только нам, а не тебе. А главное, куда ты пойдешь?

— Что такое «брось»? — не поняла Анна. Она шла за лейтенантом, почти наступая ему на пятки.

— Брось — это брось.

— Не бойся, вечно ходить за вами по пятам я не буду. Мы вместе, пока не встретим польских партизан. До первой встречи с партизанами... Так ты согласен, лейтенант-поручик?

Значит, до первой встречи с партизанами. Такое условие Андрея вполне устраивало. Но скорее из упрямства, чем из крайней необходимости, вновь решительно ответил «нет».

Какое-то время Беркуту казалось, что девушка наконец смирилась со своей участью и готова вернуться в село. Но как только они подошли к машине, Анна вдруг выхватила у Арзамасцева один из шмайсеров, мгновенно проверила его и, заскочив за передок, навела на Андрея.

Лейтенант даже не успел испугаться, а всего лишь застыл с приоткрытым ртом, замершем на полуслове.

— Так вот: я никуда от вас не уйду! — диктовала свои условия разъяренная полька. — А захотите уехать без меня — перестреляю!

— Ты что, сдурела?! — рявкнул Арзамасцев. — Психичка! Стерва тифозная! Немцев там, в сарае, ты почему-то автоматом не отпугивала.

— Отставить. О сарае забыто, — устало проговорил Андрей и, с опаской взглянув на Анну, — мало ли на что способна разозленная женщина! — сел за руль. — Не будем терять времени.

— Вот так-то лучше, — торжествующе приняла его капитуляцию девушка.

Лейтенант завел мотор, подождал, пока полька усядется рядом с ним, — Арзамасцев предпочел уединиться в кузове — и спросил ее, в какой стороне может быть граница с Украиной.

— Где-то там, — повела Анна рукой впереди себя, сразу же успокоившись. Победительница — она решила не помнить зла. — В любом случае далековато. В этой долине три села. Их надо будет объехать лесом. Я покажу. Потом проедем городок и еще одно село. Дальше дороги я не знаю. Никогда не была там.

— Ожидалось от тебя, конечно, большего, — съязвил Андрей. Должна же быть хоть какая-то месть.

— Но это правда, что о сарае забыто?

— А ты уверена, что Украина именно в той стороне? — не отреагировал на ее вопрос Беркут.

— В какой же еще? — недовольно проворчала Анна. Проблема «сарая» интересовала ее сейчас куда острее, чем проблема выбора пути. — А где-то вон там — Словакия. Будете долго ехать в ту сторону, — кивнула в сторону кузова, — попадете в Белоруссию. Это я точно знаю.

— Так сколько же километров до городка?

— Все шестьдесят. Если двигаться по дороге, а не в объезд, лесами.

Беркут помолчал, словно решал, стоит ли отваживаться на столь длинный путь. И при этом скосил глаза на заманчиво округленные коленки девушки. Полька заметила это и слегка пошевелила ногами, сбрасывая полы шинели, чтобы еще больше оголиться. «Да уж, — подумалось Андрею. — Станет такая отстреливаться от мужчин, в каких бы мундирах они ни явились».

— Что ж, если повезет, в полночь будем на шестьдесят километров ближе к Украине, — похлопал ладонями по рулю. — Ради этого стоит рискнуть. Устроился? — спросил он, выглянув из кабины.

— Поскучайте там без меня, — обиженно как-то ответил Кирилл.

— При первой же стычке мы все трое оказались бы в кабине, как в ловушке. А пока ты в кузове — есть шанс.

— Ну-ну... — неопределенно поддержал его Арзамасцев.

Беркут вырулил на проселок и осторожно повел машину к шоссе.

— Но про сарай ты больше не вспомнишь. Ведь не вспомнишь, пан лейтенант-поручик? — заглянула ему в глаза Анна, почти положив голову на руль.

— При чем здесь я? — чуть смягчил тон Беркут. — Поинтересуйся у ефрейтора. И вообще, что это за чин такой ты для меня придумала: «пан лейтенант-поручик»?

— Чем он тебе не нравится? Очень хороший чин, — заверила его полька. — Офицерский. Не могу же я называть тебя генералом.

12

Когда Скорцени спустился вниз, у подъезда штаб-квартиры Главного управления имперской безопасности его ждали, стоя у «виллиса», личный адъютант Гитлера обер-группенфюрер СС Юлиус Шауб и командир дивизии «Рейх» бригаденфюрер Пауль Хауссер.

— Что произошло, господа? — не по чину жестко спросил Скорцени, едва заметно приподняв руку в приветствии и обращаясь прежде всего к Хауссеру. Он был слегка насторожен столь неожиданным и поздним — уже около шести вечера — вызовом и не скрывал этого. Да и выглядело все странновато: после звонка Шауба оба генерала СС несколько минут ждали его у подъезда.

— Нас желает видеть фюрер. Значит, мы понадобились, я, старый солдат, понимаю это так. — Хауссер тоже ощущал легкую настороженность, но, как и Скорцени, пытался не выдавать ее.

В стране еще не затихла эпидемия арестов в связи с заговором против фюрера. Многие генералы уже оказались казненными, многие еще только ждали решения своей судьбы — кто все еще в штабах, а кто уже в тюрьме Плетцензее. Кто знает, какие они дают там показания? Какие версии и слухи загоняют под строчки протоколов? Правда, генералы у майоров пока что в конвоирах не ходят. Но ведь все может быть.

Скорцени и Хауссер вопросительно взглянули на Шауба. Тот натужно повертел короткой, безнадежно располневшей шеей, туго затянутой в двойную петлю воротника и форменного галстука, и, набы-ченно развернувшись, указал рукой на открытые дверцы машины.

— В аэропорт, господа. Оттуда — в Паденборне.

Бригаденфюрер и «первый диверсант рейха» едва заметно переглянулись.

— Замок «Вебельсберг»? — уточнил Скорцени.