Фамильный оберег. Закат цвета фламинго Мельникова Ирина

Глава 22

Луна-Ай успела сильно располнеть, когда Теркен-бег вернулся домой. Прошло полмесяца, хотя не раз бывало, что он отсутствовал и дольше. Возвратился отец усталым и осунувшимся, как после тяжелой болезни. И без поклажи, которая была приторочена к седлам лошадей. Айдына терялась в догадках. Так что же было в тех тюках, которые остались где-то в тайге? И почему один из воинов вернулся с перевязанной головой, а другой не спешился, а почти рухнул с коня, и его торопливо отнесли в юрту? Впрочем, взрослые заботы недолго занимали Айдыну. И раньше случалось, что воины возвращались из походов ранеными, а некоторые не возвращались вовсе.

Сейчас девочку больше интересовало ее будущее. Уж лучше убежать с Киркеем в горы, чем стать женой старого калмацкого тайши.

Несколько дней Айдына ходила вокруг да около тетки, не зная, как к ней подступиться и разузнать, правдивы ли слова Чайсо о ее скором замужестве. Но так и не насмелилась, ведь по-любому ей пришлось бы сознаться, от кого она услышала эту новость. Зато она решилась попросить, чтобы та замолвила за нее словечко, и отец позволил бы дочери отправиться на летние пастбища к табунщикам. Ончас с трудом согласилась, но не сдержала слова. Наоборот, она принялась жаловаться брату на своеволие племянницы, на ее нежелание обучаться женским занятиям. Действительно, Айдына и в отсутствие Киркея больше времени проводила в седле, чем за шитьем одежды или приготовлением пищи.

Сегодня с утра ей вздумалось набрасывать аркан на старую лошадь Узун Азах. Но та хоть и окривела давно, попытки Айдыны узрела сразу. И очень ловко уклонялась от аркана всякий раз, когда его петля пролетала над ее головой.

Айдына сердилась и охаживала плеткой ленивого Когдея. Этого коня, непригодного из-за хромоты к сражениям и дальним походам, отец подарил Айдыне на ее прошлогодний день рождения. С весны девочка умоляла отдать ей Элчи, молодую кобылицу, быструю, как ветер, но Теркен был непреклонен. Вот и сейчас, стоя возле юрты, он наблюдал за попытками Айдыны поймать Узун Азах. Лицо его было серьезным, не разберешь, как на самом деле он относится к забавам дочери.

Наконец ей надоело воевать с хитрой кобылой, и она подъехала к отцу. Видно, на лице Айдыны ясно проступило все, о чем она хотела поговорить с ним. Поэтому Теркен-бег сразу сказал строго и без обиняков:

– Нет, Элчи еще не объезжена. Я не хочу, чтобы ты сломала шею.

– Но я приручу ее, – насупилась Айдына. – Элчи уже подходит ко мне и слизывает соль с ладони. И знает свое имя.

– Не стоит меня упрашивать, – нахмурился бег. – Я знаю, что говорю. Тебе пристало носить женское платье, а не кожаные штаны табунщика.

– Я не буду табунщиком, – гордо вскинула голову Айдына. – Я буду воином. Я заменю тебе сына.

Теркен покачал головой и усмехнулся.

Темные, как черемуха, глаза Айдыны гневно сверкнули. Она встряхнула головой, отчего все ее сорок косичек пришли в движение.

– Не смейся! – вскрикнула она. – Я докажу, что могу сражаться на мечах не хуже твоих матыров. А из лука я попадаю в глаз белке.

– Женщина никогда не сядет в седло воина! Даже моя дочь! – Теркен перехватил у нее повод Когдея. – Хватит уже забавляться пустяками. Иди к Ончас, помоги ей! Она жалуется, что ты целыми днями пропадаешь в тайге. Это опасно!

– Меня охраняет Адай. Он в одиночку может завалить медведя, – не сдавалась Айдына. Но повод выпустила, чтобы не сердить отца. А то заберет Когдея с той же лекостью, с какой подарил его.

– Адай – всего лишь большая собака. Он может справиться с медведем, но против меча или стрелы бессилен. А в тайге появились чужие люди, – сказал отец.

– Это орысы? – Глаза Айдыны заблестели. – Я знаю, Ончас мне рассказывала. У них розовые лица, круглые, как пуговицы, глаза, и острые, точно клюв, носы. А на лице у них много волос.

– Женский язык точно змея, – усмехнулся Теркен. – Укусит, долго болеть будешь! Ончас – старая женщина, что она может знать об орысах? Она их в глаза не видела. Но будь осторожнее, худые люди в тайге. Возможно, Алтын-хан заслал своих лазутчиков. Или джунгары снова собираются походом на наши земли. Ирбек вчера слушал сову. Она прокричала тридцать три раза. Это к беде.

– Ирбек? – Айдына приблизилась к отцу и заглянула ему в глаза. – Он велел соорудить шалаш на горе Изылтах и накрыть его шкурами. Зачем ему камлать? Одному, без людей? Что-то плохое случилось? Орысы идут?

Теркен прищурился и шутливо дернул Айдыну за косичку.

– Плутовка! Откуда знаешь про шалаш и камлание? Подслушала чужие разговоры? А может, успела побывать на Изылтах?

Айдына потупилась. Ей легче было признаться в первом грехе, чем во втором. Потому что это признание непременно потянуло бы за собой целую цепь доказательств ее негодного поведения. Ведь она не только подслушала разговор шамана Ирбека с его помощником Быргеном, но и на самом деле отправилась вслед за ними к горе Изылтах. Причем не раз пряталась в зарослях, чтобы шаман не заметил, что за ним наблюдают. Впрочем, о том, что случилось дальше, она промолчала бы даже под пыткой, потому что гнева отца опасалась больше, чем мести злых духов.

– Иди к Ончас, – уже нетерпеливо повторил отец. – И забудь об орысах. Они не скоро придут. А старой тетке нужно помогать каждый день.

И, не оглядываясь, направился к коновязи.

Айдына же побрела на встречу с Ончас, которая с недовольной гримасой на смятом, как старый гриб, лице ждала ее возле юрты. Но мысли девочки витали в другом месте, на родовой горе Изылтах, что возвышалась рядом с аалом. С юга и запада Изылтах опоясывали неприступные скальные обрывы; с севера и востока – сбегали вниз крутые склоны, заросшие лесом. А на самой вершине с незапамятных времен стояла каменная крепость-све, в которой жители улуса – женщины и дети – отсиживались при нападении врага.

Айдына много времени проводила на Изылтах, и всегда – в одиночестве. Киркей не осмеливался подниматься на священную гору. Он был всего лишь харач [78] кыштымом, и путь на Изылтах ему заказан, как заказан он Адаю. Более того, когда Ирбек поднимался на гору для камлания, всех собак в аале привязывали, чтобы не распугали тёсей шамана.

С вершины Изылтах открывался прекрасный вид на степные долины и пологие сопки, поросшие жидким лесом. Смотри с нее во все глаза, не наглядишься: далеко и широко, на все четыре стороны раскинулись земли ее родного Чаадарского улуса. А по окоему – сплошной ковер синевы: то разлеглась бескрайняя тайга, а над ней – тоже синие горы в овечьих шапках облаков. Где-то там, на склонах Айлытах, ждал ее Киркей. Но дождется ли?

В тот день, когда вернулся отец, Айдына вновь оседлала Когдея и отправилась к священной горе, ведь с ее вершины можно первой увидеть нечто такое, отчего все в аале лопнут от зависти. Например, появление орысов…

Когдей с трудом спускался по крутой тропе в лог, когда Айдына увидела Быргена. Он лежал на камнях в полусотне шагов от нее, возле ручья, и пил воду. Сапоги его прохудились, одежда покрылась толстым слоем пыли, словно Бырген пришел издалека.

Айдына давно не встречала Быргена в аале, хотя прежде чуть ли не по десятку раз в день он попадался ей на глаза. Но она не придала этому значения. Какое ей до Быргена дело? Он даже не родич ей, а пришлый, из другого улуса. Но понравился чем-то Ирбеку, и тот взял его в помощники. Может, по той причине, что Бырген ловко управляется с жертвенными баранами? Так искусно разрывает кровяную жилу, что ни разу даже капли крови не пролил на землю.

Вероятно, и на этот раз Айдына проехала бы мимо, тем более ее и Когдея скрывали кусты, но тут она заметила Ирбека. Шаман спускался к ручью с противоположного откоса и так спешил, что поскользнулся и упал, преодолев остаток пути на спине. Бырген, услышав шум, поднял голову. Выглядел он крайне испуганно. Присев на корточки, как заяц, он озирался по сторонам, но, увидев шамана, успокоился.

– Тихо! – Ирбек тоже огляделся вокруг.

Знал бы он, что Айдына не только Когдею приказала лечь, но и сама устроилась в кустах, осторожно оборвав листья на уровне глаз! Очень уж хотелось ей узнать, почему Ирбек и Бырген предпочли встретиться вдали от людских глаз и ушей.

– Ай, Ирбек, на солнце не могу смотреть, – пожаловался Бырген и потер красные, гноящиеся веки. – Глаза песком занесло, лошадь вчера пала. Шибко скакал, чтоб Теркен-бега обогнать, но не успел.

Услышав имя отца, Айдына напряглась и вся превратилась в слух.

Ирбек смерил помощника настороженным взглядом и сел на траву, подогнув под себя ноги. Бырген устроился рядом.

– Говори, что за вести принес, – приказал шаман.

– Худые вести, – вздохнул Бырген и закашлялся. – Разбили орысы ойратов, и алтысарцев побили, и модоров, и алтырцев, и езсерцев. Разбежались все по улусам, притаились. Только не быть той победе, если б Эпчей-бег не взял сторону орысов. Из засады ударила его дружина. Многих кыргызов положили, и калмаков немерено!

– Теркен-бег встречался с Эпчеем? – быстро спросил Ирбек.

– Встречался, – кивнул Бырген, – сразу после боя. О чем разговор вели, не ведаю. Близко к юрте не посмел подойти. Но знаю, Теркен-бег за битвой с горы наблюдал, а два его воина ранены. Как это случилось, мне тоже неведомо.

– Дед мой, – поднял глаза к небу Ирбек, – да будет милость богов над ним, говаривал: «Не стоит бояться того, кто думает лишь о своем бездонном брюхе». Скажи, много ли едят орысы?

– Помногу, если еды в достатке, но и малым довольны без ропота. Горькое вино, что пьют ковшами, настаивают для крепости на волчьей желчи. Сильны и – ух! – как звери страшны. Волосы дремучие по всему лицу растут, одни глаза видны. У одного орыса борода длиннее, чем хвост ирбиса, и гуще, чем трава под ногами. Он ее за пояс затыкает, чтобы ветром не растрепало. А ругаться или смеяться начнут, листья с деревьев летят, и зверь со страху прячется в нору. Видел я, как один орыс копьем дерево проткнул, а другой – взмахом меча голову быку снес.

Тут Айдына едва не вывалилась из кустов. Неужто Бырген и впрямь видел орысов близко? Отчего ж тогда жив остался, если они так страшны и опасны?

Девочка подползла ближе. Слова Ончас совпадали с рассказом Быргена. Видно, не обманули ее духи.

– Топоры у них острые, острее не бывает, – продолжал свой рассказ Бырген. – Мечи и сабли из лучшего молата, и копья – короткие и длинные, и кистени железные медвежью голову разбивают, как орех. Есть у них палки громовые – большие и малые. Из них огонь, дым и смерть с грохотом вылетают. Ни заговором, ни пансырем невозможно защититься от тех палок железных. Поклоняются они доскам с ликами их богов. Лики тех богов черны, и взгляд их страшен. А над нашими богами смеются, обычаев наших не признают, а тех, кто против веры орысов, в воду окунают. Их шаман над ними крестом деревянным машет, а затем такой же крест, только малый, на шею надевают. После того кыргызу никак нельзя своих богов почитать. Бог орысов силен, кто ему неугоден, огнем пожжет.

Ирбек закрыл глаза и тихо сказал:

– Давно в стране Хырхыс жертву хану Эрлику не приносили. Рассердился он на черноголовых людей, мстит, насылает свое войско.

Шаман поднялся на ноги, сверху вниз посмотрел на Быргена:

– К ночи мне шалаш построй на священной горе. Камлать буду.

Страшновато было Айдыне красться по тайге вслед за шаманом и его помощником. Но любопытство победило. Когдея она оставила пастись в распадке у подножия горы. Ирбек и Бырген поднимались по тропе, о чем-то тихо переговариваясь. Айдына пробиралась по откосу, не оставая ни на шаг, и старалась не греметь камнями. Она умела ходить осторожно, и все ж не заметила сухой сучок, который под ее сапогом треснул так, что всполошилась кедровка. Противная птица заорала не своим голосом, снялась с дерева и понеслась сквозь чащу, будоража скрипучими воплями все живое вокруг.

Ирбек и Бырген остановились как вкопанные, обнажили ножи и некоторое время настороженно вглядывались в чащобу. Айдына затаилась среди камней, проклиная свой порыв проследить за шаманом и его помощником. Ведь если ее обнаружат, неприятностей не оберешься. За нарушение обета ее могли изгнать из улуса, не посчитавшись с тем, что она дочь бега.

Но мужчины успокоились и пошли дальше вверх по горе. Вскоре они очутились возле деревянного сооружения – несколько кольев стояло вкруг с наклоном друг к другу, связанные поверху арканом. Это и был остов шалаша, который Бырген сноровисто и быстро накрыл шкурами.

Теперь уж Айдына и вовсе не могла покинуть свой пост. Здесь, на вершине, всегда гулял ветерок, разгонявший кусачую мошкару, иначе ей не поздоровилось бы. Она легла на камни, хранившие солнечное тепло, и долго наблюдала за возней Ирбека и Быргена на поляне возле шалаша. И не заметила, как задремала.

Разбудил ее резкий звук – то ли скрежет железный, то ли лязг. Айдына в недоумении открыла глаза. Однако долго она спала. На поляне уже горел костер, разгоняя наползавшие со всех сторон ночные тени. Огонь трещал и плевался искрами, которые столбом поднимались к небу, где показались первые звезды. На траве, камнях, листве выступила вечерняя роса, и девочка почувствовала, что продрогла. Она сжалась в комочек, жалея, что не оделась теплее. Но кто знал, что ночь застанет ее на вершине Изылтах?

Костер разгорался все сильнее и сильнее, хотя Бырген уже не подбрасывал сухие ветки, а лязг, разбудивший Айдыну, перерос в звон бубенцов. Казалось, где-то поблизости бродит табун. И это немного успокоило Айдыну. Тут из шалаша появился Ирбек. Его одежда из шкуры сохатого – длинная рубаха и штаны – была увешана железными бляхами, колокольцами и бубенцами, которые громко звякали, бренчали, бряцали друг о друга при каждом шаге шамана. Почему-то ночью они звучали громче, чем днем. Голову шамана венчала шапка с множеством орлиных перьев, а впереди, словно рога, торчали два длинных черных пера. Лицо Ирбека полностью скрывала бахрома из разноцветных лент. Сквозь нее хорошо видны огонь и духи, а вот люди совсем не видны.

Айдына очень удивилась, когда увидела, что Ирбек вышел на поляну с черным бубном. Вот почему он решил камлать в одиночку. Сегодня он будет встречаться с божествами Нижнего мира, а это чревато для обитателей Среднего мира. Можно даже поплатиться жизнью за излишнее любопытство.

Девочке стало страшно. Мало того, что она полезла на Изылтах против обычаев своего рода, – ими она и раньше пренебрегала, но, вдобавок ко всем неприятностям, оказалась свидетелем тайного камлания. Одно успокаивало: шаман ее до сих пор не услышал и не увидел, несмотря на обилие ушей и глаз, нарисованных на перьях. Так, может, его проныры-тёси тоже ее не заметят?

Бырген вынес из шалаша пиалу с горячей водой – над ней поднимался пар, поднес ее Ирбеку. Шаман выудил один за другим из пиалы три черных ошметка, Айдына не разглядела, что это, и, медленно разжевав, съел. А затем обрызгал оставшейся водой бубен, колотушку, плеснул в огонь. И тут она поняла, что сделал Ирбек. Прав был Киркей, когда называл Ирбека черным шаманом. Только черные шаманы жуют мухоморы, чтобы встретиться со злыми духами. Именно тогда, когда хотят наслать порчу или мор на людей и животных, вызвать духов болезней, послать лесной или степной пал. Но что задумал Ирбек? Что его заставило обратиться к нечистой силе? Размышляя, Айдына не забывала следить за шаманом, но вот когда исчез Бырген, проглядела.

Пламя костра отнимало у ночи лишь крохотный клочок пространства. Темнота вокруг сгустилась настолько, что, казалось, ткни в нее ножом – и потечет черная кровь огромного безликого существа, поглотившего все вокруг. Совсем близко, почти над головой закричала ночная птица, и на кривую лиственницу, росшую возле шалаша, опустился крупный филин. В его круглых глазах отражалось пламя костра.

От страха у Айдыны зуб на зуб не попадал: первый дух пожаловал. Ишь, как головой крутит! Непременно сейчас увидит, кто там прячется в кустах. Но филин покрутил головой, покрутил, да снялся вдруг с ветки и полетел дальше по своим делам. Айдына вздохнула с облегчением и поцеловала нож, который на всякий случай вынула из-за голенища. Вероятно, филин просто испугался ее верного и надежного защитника.

Ирбек же не обратил на птицу никакого внимания. Задирая то правую, то левую ноги, он трижды обернулся против солнца, тем самым подтвердив подозрения Айдыны. Ирбек и впрямь вознамерился общаться с демонами Нижнего мира – злым и коварным Эрликом и его уродливыми подручными.

Но тут Ирбек сильно ударил в бубен, и Айдына замерла. А шаман, тихо и мерно стуча колотушкой, зачастил, зачастил, прерывая эти быстрые удары одним мощным. При этом он что-то злобно бормотал себе под нос, выкрикивая с каждым сильным ударом:

– Эйииир! Аляс-аляс!

Следом шаман прокричал кукушкой, потом раскаркался вороном, а его кружение вокруг костра все убыстрялось и убыстрялось. Перед глазами мелькали разноцветные ленты, нашитые на рубаху Ирбека, брякали бубенцы, глухо и угрожающе гудел бубен. Удары раздавались чаще, чаще, ритм их неуловимо менялся… Ирбек уже вопил не своим голосом: визжал нестерпимо, хрипел, выл, задрав голову вверх, или утробно рычал, склонившись почти до земли. Кружась вокруг костра, он то бросался резко из стороны в сторону, то приседал, то подскакивал, то размахивал колотушкой, как плетью, словно подгонял строптивого коня…

Айдына почувствовала, как комок подступил к горлу. Она едва не рыдала от страха, но из последних сил сдерживалась, опасаясь выдать себя. И вдруг будто черная птица пронеслась над костром, отсекая крыльями огонь. Всего на мгновение заволокло окрест густым мороком, а когда он растаял, Ирбек исчез. Вместо него вертелся вкруг костра темный вихрь, из глубин которого раздавался низкий грозный рокот. Так ворчит дальний гром или грохочет обвал в горах. Вспыхнули в небе зарницы, осветили поляну синеватым мерцающим светом. И в этом всполохе открылся ее взору ирбис – белый, с черными пятнами. Он лежал, вытянув передние лапы, на камне и не сводил взгляда с Айдыны.

Девочка схватилась за нож. Знала она, что трогать ирбиса нельзя. Не то что убивать, даже повышать голос не положено, иначе накликаешь беду на весь род. Но слишком уж пристально снежный барс наблюдал за ней, и кончик его хвоста угрожающе шевелился. А глаза у него… Никогда Айдына не видела таких глаз: круглых и пронзительно-голубых, точь-в точь как весеннее небо после долгой и студеной зимы.

Новый всполох ослепил ее, и она на мгновение зажмурилась. А когда открыла глаза, обнаружила, что ирбис исчез. А вместо него на зеленой поляне – удивительный конь. Шкура у него, как у барса – тоже белая, с черными пятнами. И непонятно, то ли стоит конь, то ли висит в воздухе. А на нем – молодой всадник. Волосы и борода золотом отливают и кольцами завиваются, совсем как шкурка молодого барашка. А глаза той же небесной голубизны, что у ирбиса. И одет всадник удивительно, в невиданные доселе одежды: кафтан на нем алый, будто вечерняя заря, а по нему серебряные звезды сверкают. Пояс шелковый, и сапоги необычно скроены. Улыбнулся ласково всадник, руку к Айдыне протянул. Она испуганно зажмурилась, но почувствовала, как его пальцы коснулись ее запястья. Мимолетное касание, словно порыв ветерка… А еще он что-то сказал, Айдына не поняла, что именно, но почувствовала, как разливается по телу тепло – приятное и завораживающее… Она задохнулась от непонятного, прежде не изведанного чувства, открыла глаза, но всадник уже исчез, даже следов не оставил…

Зато костер был на месте, и шалаш, и шаман. Огонь почти погас. Ирбек стоял возле него на коленях, опустив голову на грудь. Руки его безвольно повисли вдоль туловища, но все еще удерживали и бубен, и колотушку. Он медленно, не разжимая губ, тянул один звук: «Н-н-н-н», который перешел в бессвязное бормотание. Голова склонилась еще ниже, и шаман упал лицом вниз подле костра, закончив пение глубоким вздохом.

А в дымчатой глубине неба, над лиловыми и желтыми облаками, снова поднималось солнце, и проснувшаяся степь неторопливо умывалась его лучами, проливая их на тальники вдоль речки, на редкие березы в распадках, на каменистые сопки, на травы и росу. Теплый сухой ветер шершавым полотенцем проходил над умытым, свежим и нарядным простором.

Ирбек возле костра пошевелился, подложил колотушку под голову и захрапел. Айдына осторожно отступила в чащу. И вскоре, оседлав Когдея, направила коня к аалу, все еще не веря своему счастью. Ей таки удалось обхитрить злобных духов и остаться живой и невредимой. Одно беспокоило ее: странное видение. Слишком красив был всадник и видом своим необычен. Может, это сам Хан-Тигир явился к ней в обличье человека? Но в сказаниях Салагая Светлый Хан-Тигир мог показаться только богатырям-алыпам. Это сулило нешуточные испытания, из которых алыпы всегда выходили победителями. Но какой из нее алып, если отец до сих пор не доверяет ей Элче? И при чем тут ирбис, который явно предостерегал ее своим взглядом? От чего предостерегал?

Когдей едва передвигал ноги, но Айдына не подгоняла его, целиком погрузившись в свои думы. Навстречу им медленно, опустив кудрявые головы, поднимались на сопку из лога овцы; речка внизу извивалась тоненьким ремешком, а юрты ее аала походили на круглые шапки, брошенные кем-то в степи.

Айдына подумала, что ей даже совета спросить не у кого: Киркей далеко, а к Ончас с подобными откровениями не подступишься: сразу донесет отцу. И тогда уж точно неприятностей не избежать. Если отец не отходит ее камчой, то тетка непременно оттаскает за косы. А потом с легким сердцем запретит племяннице выходить за пределы аала вплоть до замужества.

Одним словом, когда до юрты Ончас оставалось меньше десятка шагов, Айдына решила никому не рассказывать о том, что ей привиделось. Из этого следовало, что о тайном камлании Ирбека она тоже не станет распространяться. Правда, едва не проболталась отцу, но это случится позже. К счастью, Теркен-бег не обратит внимания на ее слова. Но к счастью ли, на самом деле?

Глава 23

День за днем плыли дощаники по Енисею. Сопки потеряли зеленые наряды, порыжели, выставив напоказ, будто ребра, изломы известняков и красноватого песчаника. Лишь на макушках, цепляясь за камни, росли чахлые лиственницы, да по логам сбегали струйкой вниз березняки. Тайга отошла от берега. Плыли теперь мимо изъеденных временем и погодой скал, которые становились все ниже и ниже. Енисей здесь разлился широко, разбился на множество проток. Острова заросли тальником, с них тучами снимались утки, а в речных ямах косяками стояла непуганая рыба. Несколько раз видели на берегу всадников в боевом обличье. Но они быстро появлялись и так же быстро исчезали. По этой причине люди ночевали на воде или приставали к островам. Караулы усилили втрое, но и днем на носу судов стояли дозорные, внимательно оглядывали острова и прибрежные скалы.

Случилась и неприятность. На одной из отмелей с быстрым течением две первые лодки налетели на «журавлиные ноги» – острые колья, забитые в дно под углом. Получили пробоины, а люди на борту – увечья. Дощаники с трудом стащили с кольев, отбуксировали к берегу. К счастью, повреждения оказались небольшими по той причине, что лодки шли только на веслах, а не под парусами.

Пока латали дощаники, на противоположном берегу снова появились всадники. Они что-то кричали, потрясали пиками и саблями, явно неодобрительно. Но приблизиться не решились. Да и как решиться, если служивые мгновенно заняли места по списку, выставили самопалы, изготовившись к стрельбе. Местные кыргызы, видно, были наслышаны о палках с громовым боем, потому что мигом ретировались и больше не появлялись.

– Их дело, узкоглазых, – мрачно сказал Овражный, вытирая пот со лба. – А говорят, воды боятся. Ничего они не боятся, когда нужда приспичит!

Вечером Мирон собрал стрелецких старшин и казачьих пятидесятников. Засиделись за полночь. Прикидывали людские силы. Перед глазами лица содружников – заросшие, ветрами обожженные, непогодой побитые. Как-то их встретят новые земли?

Одни пришли в Сибирь по указу, другие – по прибору, а третьи – из гулящих, а то и вовсе из беглых. В том нет ничего худого. Вон и Родион Кашин из беглых, и Тришка Дайкалач, и Заварза… Каждый знает: не побегаешь, не утвердишься. И с Абасуга бежать можно, только разве убежишь далеко?

Нужно обустраивать свою судьбу здесь, где каждый неосторожный шаг грозит гибелью. А умирать никому не хочется. Поэтому судьбу острога решали долго и обстоятельно. Плыть ли дальше, или ставить его там, где указал Кешка Максюк, на реке Абасуг, недалеко от впадения ее в Енисей. Но места здесь для пашни и строительства оказались негодными, и вешняя вода высоко поднималась, топила низкие берега. Вон сколько старых коряг по берегам и островам нанесло. Леса хорошего для городового строения тоже не видно, вокруг топольники да тальники, ни сосны тебе, ни березы.

Спорили до одури, вспотели, охрипли, умаялись. Порешили твердо и по рукам ударили, чтобы зайти по Абасугу выше и обосноваться на гористом берегу. Тут и зарубить засеки, поставить острог и зазимовать. Если верить Кешке, земли эти Модорского улуса, чьи люди недавно стояли под стенами острога. Значит, покоя не будет, и укрепления следовало строить с умом, основательно, чтоб сдержать натиск кыргызской орды.

Наконец нашли подходящее место на крутом утесе над рекой. Рядом – сосновый борок с корабельной сосной, пахотные земли вокруг неплохие.

Загремели топоры, потянулся над сопками густой дым, покатилось по реке эхо и угасло в распадках. Перво-наперво соорудили дозорный шатер. Шатер немудрящий – столетняя сосна. Ветви нижние обрубили, сучки оставили длиной в ладонь. По ним и взбирался на вершину дозорный казак, а на вершине – помост с аршин шириной. С того помоста видны дали Абасуга, раздольные степи, сопки, луга, долины. Коль приблизится враг, казак даст скорый знак – примется бить колотушкой о подвешенную сухую доску. А чтоб враг вихрем не налетел на становище, огородились казаки заломами, набили острых кольев, соорудили надолбы из березового леса, который заготавливали недалеко от уроченного места и тащили волоком.

Крепость строили дружно, трудились безотказно от восхода солнца дотемна. Искусные плотники рубили башни с обламами и сторожевыми вышками, с потайными лазами, хитрыми ловушками-западнями, большими и малыми бойницами. В центре крепости поставили съезжую избу, а над ней – шатровую караульную башню, с которой дозорный казак мог издалека разглядеть приближение неприятеля. Башен острожных возвели шесть – четыре угловых, одну воротную и одну глухую. И расположили их так, чтобы каждая башня оберегала огневым боем соседние. На шатрах самых крупных – воротной и глухой – тоже соорудили сторожевые вышки. В брусовых, без дверей будках вырубили окна на четыре стороны света, пристроили обходные галереи с перилами.

В самой крепости, помимо съезжей избы, поставили походную часовню и вырыли два колодца. А в начале августа поставили избы, по одной на десять человек служивых, возвели все казенные сооружения.

В пяти верстах вверх по реке соорудили первое зимовье. По кругу огородили тыном в тридцать саженей длиной, подняли сторожевую башню с проезжими воротами, в стену две избы встроили. Одна – для дозорных, вторая – для заложников-аманатов.

Острог с трех сторон, а зимовье – с четырех окопали рвом в сажень глубиной. Вокруг того рва забили деревянный «чеснок», усилили его железным «чесноком», острым, как копья, прикрыв его тонким слоем веток и присыпав слегка землей. Ловушка для врагов получилась знатной.

К середине лета Абасугская крепость выросла в грозный для кыргызов городок. Русские люди искусно срубили из толстых лесин укрепление в сто саженей длины, в шестьдесят ширины.

Доглядчики тем временем доносили, что модорский бег Бышкак Минеев шибко недоволен появлением орысов на берегах Абасуга. Сам-де не в силах оказать сопротивление. Много эров потерял в схватке под Краснокаменным городком, да и рука, что ранена стрелецкой пулей, загнила, однако. Не помогали ни барсучий жир, ни травяные настои, ни заговоры шаманские. Послов отправил просить помощи у контайши Равдана, а тот ответил, что до модоров ему и дела нет. Богдыханова армия на хвост села, улусы громит, роды калмацкие подчистую вырезает. Так что негоже Равдану с Белым царем ссориться. Того гляди придется на поклон к нему идти, чтобы позволил укрыться на бескрайних просторах Барабы или под Урал-камнем в Ногайской степи.

Пришлось Бышкаку скрипеть зубами в бессилии, наблюдая, как резво русские прибирают к рукам его кыштымов, обещая взять с них совсем малый ясак, всего в два соболя супротив тех шести, что собирал бег в пользу Равдана, да и себя не обижал.

Кыштымы поначалу с опаской посматривали на светлоглазых, большебородых пришельцев. Готовились откочевать выше по Абасугу, ближе к горам. Но албан, взятый на добром слове, да еще с подарками главам кыштымских родов, успокоил их и остановил. Таили они давнишнюю злобу на корыстного и жестокого модорского бега. Его частые набеги, как лесной пал, опустошали мирные поселения его данников. С приходом орысов эти набеги прекратились.

Уже в августе приехали в острог башлыки, главы кыштымских родов, и обещали ежегодно, без задержки и недобора давать по два соболя с лука. А луков тех набралось без малого три сотни. Для верности оставили двух аманатов с первых в очереди двух родов. И били челом великому государю, чтобы тех аманатов менять помесячно.

Но не все проходило так гладко, как хотелось. С таежниками удалось договориться, но вот в предгорьях орысов не жаловали. До осени не удавалось поставить зимовья на Ое-реке и Шабате. А без этих промежуточных становищ невозможно собрать ясак по весне, когда тайга все еще будет тонуть в снегах и даже на лыжах в эту глухомань не пробиться.

Лазутчики сказывали, Тайнашка со своими людьми не раз появлялся поблизости, но к острогу не подступал, то ли силы копил, то ли зимы дожидался, чтобы ударить наверняка. Улус его кочевал севернее, но Тайнах без зазрения совести заходил на модорские земли. Табуны угонял, скот уводил. Забыл совсем, что его отец Искер и Бышкак с ножа хлеб ели, клялись быть верными товарищами и по любому случаю помогать друг другу.

Злился Бышкак, но ничего не мог поделать. Мало воинов у него осталось, слишком мало, чтоб наказать дерзкого соседа. Постарел модорский бег, рана измучила, бессилен он оказался против молодости и наглости Тайнаха. Тот это понимал, потому и озоровал безнаказанно в его аймаках, кыштымов грабил, а кого и в полон уводил. Второй сосед, Теркен-бег Чаадарского улуса, силен и осторожен. В его владения Тайнах не заходил, знал, что Теркен скор на расправу. Но Бышкак тоже к Теркену ни ногой. Обидел он крепко соседа, нехорошим словом назвал, когда тот отказался принять красную стрелу от Равдана. И кто прав оказался? Бышкак, который лучших матыров под стенами острога оставил, или Теркен? Чаадарский бег и людей сохранил, и земли свои не потерял, и, само собой, оказался сильнейшим бегом земли Кыргызской. Так что не будет помощи Бышкаку от Теркена. Гордый он, обид не прощает.

Башлыки не впервой жаловались на Тайнаха. Де чинит он разбой, забыв о законах предков. Наконец Мирон не выдержал и послал отряд в полсотни вершников поймать Тайнаха и доставить в острог. Старшим назначил Игнатея Бузова. Казак он – добрый, бывалый, из той ватаги, что ходила с Мироном к Эпчею, а потом налетела на ханскую ставку подле Краснокаменска. Только Тайнах несколько раз ускользал прямо из-под носа Игнатея, никак не давался казакам в руки. Словно загодя чувствовал, где они появятся, и уходил только ему известными облазными тропами.

Плюнул тогда Игнатей на все потуги поймать Тайнаха и пошел с десятком казаков вверх по реке Тубе далеко, до рода кандинцев и койбал. Там должен был поставить острожек и зимовать в нем, а обратным ходом по весне собрать ясак в родах кастар и аргын, тас и каратин. Но вернулся Игнатей через пару недель злой, как черт. В аалах люди Тайнаха наперед его побывали.

Мирон глянул в мрачное лицо казака:

– Обобрали, что ли, деревни?

– А подчистую, – махнул рукой Бузов. – Все унесли. И рухлядь, какая была, и железо, какое сыскали. Ни чугунка, ни тагана, ни ножа не оставили.

– Но ты же насобирал рухляди? Вон сколько тюков приволокли!

– А мы тот отряд нагнали, – хитро прищурился Игнатей. – Их два десятка всего и было. Всех в щепу порубили, рухлядь взяли. Зачем наших ясачных людей обирают?

На другой день еще трое десятских со своими людьми вернулись из родов тайгиш, карташ и койбал. Те кыштымскые аймаки люди Тайнаха тоже дочиста обобрали, уже две христовых недели с того времени прошли, да еще пугали – придет-де не сегодня-завтра орда и всех, кто с орысами знается, вырежет.

В тот вечер Мирон засиделся допоздна. Чертил проект острога, писал строельные сказки для Сибирского приказа. Слабо чадил жирник. Голова разболелась от усталости и напряжения, но днем было не до чертежей. Только к ужину он вернулся в приказную избу. На крыльце его поджидала Олена. Сидела, пригорюнившись, подперев щеку кулаком. Завидев его, поднялась и тут же стала попрекать:

– Совсем глаз не кажете, Мирон Федорович! Забыли меня, или кого получче нашли?

– Отстань, Олена, – сухо ответил Мирон, обходя ее по ступеньке, и, как ни не хотел, все же зацепил локтем ее упругий бок.

Девка тотчас схватила его за руку, потянула к себе, зашептала жарко:

– Ночей не сплю, все в окошко пялюсь. Второй месяц пошел, а вы мимо ходите! Андрюшка меня без удержу заездил. Тока он у меня во где сидит! – чиркнула Олена ребром ладони по горлу. – Коли отказываться зачну, за косу рвет, похабными словами лается. Заберите меня к себе, я ведь стряпуха знатная. А то мужики волю чуют, за всякие места хватают. Никишка вон Черкас проходу не дает. И Фролка-распоп…

– Нет, не проси! – Мирон остановился на верхней ступеньке. Сверху вниз посмотрел на Олену. – Мы с твоим Сытовым о постелях не договаривались. Вышло один раз, не сдержался я, но на этом довольно. В стряпухи тебя возьму, но в покои мои не лезь. Не приму! У меня невеста в Москве. Ждет меня, – и закрыл за собой дверь.

– Ждет, как же! – злобно ощерилась Олена. – Нужон ты ей больно, без кола и двора!

С гордо поднятой головой она сошла с крыльца. Фролка-распоп в компании трех казаков сидел возле костерка, над которым висел котелок с ухой. Все четверо по очереди тянулись деревянными ложками к котелку, хлебали с аппетитом ароматную щербу из окуньков.

Фролка, громко чавкая, успевал рассказывать о мытарствах, которые претерпел после изгнания из попов за пьянство и воровские речи.

– Не слухай, где собаки лают, а слухай, где люди добры речи говорят, – вещал он нравоучительно, а казаки, развесив уши, внимали его словам. – Посем привезли мя в Красный Камень, в острог, значица, и в тюрьму кинули, соломки дали. И сидел я до Филиппова поста в студеной башне; зима в ту пору лютая была, да Бог грел и без платья. Что собачка, в соломке лежу: коли накормят, коли нет. Много мышей было, я их скуфьею бил, – и батожка не дали дурачки! Все на брюхе лежал: спина гнила. Блох да вшей много было. Хотел на воеводу кричать: «Прости!» – да сила божия возбранила, – велено терпеть. А после весна пришла, солнышко выглянуло. Забрали меня на работы: соль с озера возить, да так в яму больше и не вернули…

– Фролка, – встряла в разговор Олена, – в дровяник пошли, дров надобно набрать. Я теперь воеводская стряпуха.

И, покачивая бедрами, с высоко поднятой головой направилась в дровяник первой. Фролка потрусил следом. На пороге сарая огляделся по сторонам, шмыгнул внутрь и прикрыл за собой дверь.

Долгонько набирали дрова Олена и распоп. Казаки успели доесть щербу и ушли, прихватив котелок. И костер уже едва тлел, когда девка и расстрига появились из дровяника. Фролка, кряхтя, нес на спине изрядную вязанку поленьев. Ноги едва держали его. Долго он домогался Олены, но чуть не отдал богу душу, когда та потянула его на охапку сена возле поленниц. Девка оказалась ненасытной. Ни за что не хотела отпускать его, пока он не взмолился о пощаде.

– Ярма [79] Сущая ярма! – кряхтел распоп, подкидывая на тощем заду вязанку, чтоб легла удобно на поясницу. – Связаться с ней себе на погибель!

Олена снова шла впереди, гордо несла свое большое тело и усмехалась про себя:

«Ничего, Мироша, без ласки не пропаду, пока мужики в остроге есть. А ты еще наплачешься без бабы. Зима впереди длинная, ночи темнушшие, а невеста-то далече. Негли с другим уже забавляется!»

Глава 24

Уходило лето. И как вестник осени засиял на небе Ульге [80] Вернулись с горных пастбищ тучные стада и табуны Теркен-бега. Осыпались цветы, поблекли жесткие травы. Падал желтый лист берез и тополей, звенели на ветру пылавшие багрянцем осинники. Птицы поднимались на крыло, сбивались в стаи и с криком покидали родные места. Пахло в тайге горькой грибной гнилью и брусничным листом. Кормились на ягодных полянах глухари, набивали кладовые кедровым орехом бурундуки и белки, подворовывая его у запасливых кедровок. Жирел на сытых осенних кормах медведь…

Теркен-бег пришпорил своего любимца Кугурта и выехал на высокий песчаный берег. Здесь редкая листва еще держалась на деревьях, каплями крови сверкали в зарослях гроздья калины. Внизу несла темные холодные воды Медведь-река. И мысли в голове Теркен-бега роились под стать воде – тоже мутные и холодные…

Всемогущий Вершитель Судьбы Чарлаг Хан только тем и занят, что перелистывает свою Золотую Книгу, предрекая героям их земной путь. Но никому из обитателей Среднего мира не дано заглянуть в нее: ни бегу, ни последнему харачы. Раньше Теркен-бег никогда не задумывался о своей судьбе или судьбе родного улуса. Жизнь с момента ее зарождения до самой кончины определяли боги и их посланцы – духи. Шаманы, камлая, приносили от них вести, сообщали о настроении богов и их желании помочь людям или, наоборот, наказать за ослушание. Старики сказывали, что Таммы Хан, надзиравший над грешниками в Нижнем мире, никогда не скучал без дела. Даже после смерти человеческая душа не оставалась без пригляда.

Но душа Теркена как раз пребывала в смятении. Все лето ему снился один и тот же тревожный сон. Впрочем, можно ли назвать сном то, что он видел воочию и что поразило его разум сильнейшим образом?

…В жаркий весенний день после долгого пути кони вынесли Теркен-бега и его воинов на скалистый берег. И открылась их взорам русская крепость на лесистой сопке: стены высокие из толстых бревен, что стоят торчком, заостренные. Башни громадные и того выше – заглядишься на них – шапка с головы падает. Велик и страшен острог. Просто так к нему не подступишься. Только со стороны посмотришь – он точно огромный пень над разворошенным муравейником. То под крепостными стенами разбил свой военный лагерь Равдан-хан – джунгарский контайша.

Юрты, шатры, кибитки, костры – много их, очень много. Велик табор! Тучи воинов, коней, боевых верблюдов. Скакали по своим делам всадники. Состязались в ловкости, бились на мечах, сверкая доспехами и щитами, пешие воины. В казанах кипела жирная шурпа, жарились на вертелах бараньи туши. А на ближних и дальних сопках – конные и пешие караулы. Глаз не спускали дозоры с острога: кабы чего не надумали орысы…

И все же шепнул Теркену светлый Хан-Тигир с могучего пятиглавого Боруса. Со своего золотого трона предупредил: не спеши на тот берег, здесь заночуй, а утром поднимется на небе Кюн – тогда решишь, как дальше поступить…

Но день не успел разыграться, как напали на лагерь Равдана переодетые в кыргызское платье казаки. Видел Теркен, как закипела сеча меж ханских шатров, как блеснули молнии, словно гром ударил, как конная лава русских смяла, рассеяла армию контайши, как пришли на помощь орысам воины Эпчей-бега…

Побежали воины Равдана, но не все добрались до спасительного леса. Многие в воду кинулись, но тяжелые доспехи потянули на дно. После боя по кыргызским и кыштымским улусам весть поползла, будто десять жен и десять дочерей контайши, да двадцать наложниц к русским в руки попали, и сто мурз, что их защищали, казаки посекли. И еще другое говорили: будто ушел с малым отрядом Равдан, но за Алтайскими горами его богдыхановы войска перехватили. И теперь гоняют по степям и лесам джунгарскую рать так, что клочья летят. Горький дым над улусами калмаков стелется, женский плач по убитым душу рвет.

К вечеру встретился Теркен-бег с Эпчеем. Вручил богатые подарки: оружие, доспехи, что чаадарские дарханы изготовили. Шубы собольи и лисьи. Табак и панты маральи высушенные. Принял его Эпчей приветливо. Сам еще от боя не отошел, но устроил большой той и в честь победы, и в честь того, что неожиданно сильного и мудрого союзника приобрел. Но ночью какие-то люди пытались проникнуть в юрту Теркен-бега, двух его хозанчи ранили. А воины Эпчея вместо того, чтобы поймать их и в руки Теркен-бега отдать, притащили на арканах избитые, изуродованные тела. Так и не узнали, кто на жизнь чаадарского бега покушался.

И сейчас он ведать не ведал, откуда следовало ждать беды: то ли от своих братьев-кыргызов с севера и востока, то ли от мунгалов с юга, то ли от ойратов с запада. Русские до недавнего времени дальше Черного и Белого Июсов не заходили, но вот донесли лазутчики, что приплыли в начале лета на огромных лодках до Медведь-реки орысы, и вмиг, словно в сказке, возвели острог в трех днях пути от его родового аймака.

До недавнего времени Чаадарский улус исправно платил ясак калмакам, но участвовать в походе против орысов бег наотрез отказался. И кроме того не приехал ранней весной на съезд лучших людей улусов – бегов и чайзанов, на котором большинство кыргызских родов шертовали Равдану. По давнему обычаю, кусали хлеб с ножа с клятвой: «Если, кроме этой мысли, я задумаю другую мысль, если, кроме Великого контайши, я подчинюсь другому хану, то, наколовшись на этот нож, пусть я умру!»

Теркен-бег никогда не отличался безрассудством. Кроме того, все считали его осмотрительным и хитрым правителем. Он умел ладить и с мунгалами, и с калмаками. Он никогда, как Бышкак, не обижал своих кыштымов. И хоть ясак с них собирал не меньший, но не оставлял им пустые котлы и разоренные загоны для скота. Страшные лесные и степные пожары, наводнения и засухи странным образом обходили земли Чаадарского улуса стороной. Соседи шептались: видно, верховные боги любят Теркена, и даже те, что по природе своей должны были гнобить и мучить род людской, снисходили до него. А почему? Этого не ведал никто! Свои тайны бег хранил крепко.

Он знал, что ему отмерен короткий век. Скоро, очень скоро встретится он с любимой Арачин и сыном Кочебаем. Многие удивлялись, почему Теркен-бег не женился после гибели жены. На кого он оставит улус, если не будет иметь наследника? Но никто не ведал, как пришла к нему Арачин в первую же ночь после гибели. Спустилась на облаке, разогнав темноту сиянием солнечных лучей, а под утро улетела, превратившись в розовую птицу. Вот тогда она и поведала ему, что их с сыном гибель – месть богов Теркену за то, что он еще ребенком убил священную птицу – лебедя. Но эта месть будет последней, если Теркен-бег даст зарок никогда больше не жениться и повиноваться тем советам, которые станет давать ему Арачин. Она обладала сильнейшим шаманским даром. Об этом знали все в округе. Но только Теркен-бег был посвящен в ее тайну: Арачин могла превращаться в Хыс Хылых. Впрочем, он до сей поры не понял, с кем свели его боги – с женщиной или птицей.

Случилось это более двух десятков лет назад. Отец Теркена был всего лишь сборщиком ясака у бега Чаадарского улуса – Сигбея. Стар уже был бег, немощен, но правил улусом крепкой рукой. И была у него младшая дочь Алтын Абахай, которую он не успел отдать замуж. Влюбился юный Теркен в красавицу до безумия. Но девушку просватали в соседний улус. И тогда он решился на крайний шаг…

В его родных предгорьях и в степи почитали многих птиц: кукушку, турпана, журавля, лебедя, но особенно розовую хыс хылых. Кукушек и турпанов вообще не убивали, потому что мог погибнуть сам стрелок. За принесенных в юрту журавля или лебедя требовалось отдарить или устроить пиршество, иначе убитая птица нашлет проклятье на того, кто пожадничал.

Теркену едва исполнилось десять лет, когда он первой же стрелой из детского лука убил лебедя-подранка. Лиса порвала птице крыло, и она не могла взлететь. Тщетно лебедь пытался укрыться в камышах, стрела озорника нашла его и там. Затем Теркен втайне от взрослых отправился в юрту бега. К вечеру он вернулся с конем, которым его одарил Сигбей. А наутро отец отходил Теркена камчой поперек спины, чтобы не своевольничал. Позже он рассказывал, что бег потерял дар речи, когда понял, зачем к нему пожаловал младший сын его чазоола. Скрипя зубами, отдал ему одного из лучших коней, чтоб отвести от себя беду.

Чтобы завладеть сердцем и рукой красавицы, Теркен выбрал другой путь. Существовал у его народа еще один обычай, почти забытый, потому что мало кто покушался на жизнь хыс хылых, которые по весне прилетали на степные озера. Охотник, добывший розовую птицу, мог посвататься к любой девушке, а ее родители не имели права ему отказать. Жених наряжал птицу, повязывал ей на шею красный шелковый платок и нес в подарок родителям невесты. Такой дар почитался дороже любого калыма, который жених должен был заплатить семье своей избранницы. К тому же все знали, если девушку не отдать, то птица хыс хылых проклянет весь род, а дочь непременно умрет.

Теркен семь дней и ночей скрадывал хыс хылых, а она словно смеялась над ним: вот только что была перед глазами, хлопала крыльями, а сморгнул – и нет птицы. Глянь, а она уже у противоположного берега важно расхаживает. Измучился Теркен, вымок с головы до ног, в грязи извалялся. Где упал на берегу, там и заснул. Проснулся оттого, что кто-то тихо ему сказал: «Вставай, батыр! Вставай!»

Открыл глаза, а над ним девушка склонилась. В рубахе и шароварах цвета утренней зари. На голове шапка татарская, золотом расшитая, по плечам множество косичек рассыпалось.

– Чего спишь? – сердито спросила она. – Пока ты здесь по кустам бегал, твою невесту ойраты в полон увели. И отца ее увели, и родичей твоих. Девушку уже не спасешь, надругались над нею солоны, косы отрезали и в степи умирать бросили. А Сигбея еще успеешь освободить и великую честь от этого поимеешь.

И подала ему тяжелый меч. Взял его осторожно Теркен, оглядел. Сталь синевой отливает, по ней узоры черненые: семь волчьих голов – священная тамга его улуса. За спиной заржал конь – верный Тюльпер. Только не прежний, с сивым от старости крупом, а тот молодой сильный конь, каким он привел его от Сигбея.

Вскочил в седло Теркен, и понес его Тюльпер на перехват ойратского каравана.

А девушка вслед прокричала:

– Меч вернешь, когда возвратишься, а то много бед на тебя свалится!

Теркен только рукой махнул. Тюльпер не бежал – летел. Рот ветром забивало – слова не вымолвишь! Караван он нагнал очень быстро – на переправе через обмелевшую реку. И что за сила вселилась в тело Теркена? Он в одиночку налетел на отряд калмаков в полсотни человек. Его меч, казалось, жил сам по себе: и удары отражал, и головы с плеч сносил. Калмаки даже опомниться не успели, как полегли все до единого воина.

Удачно получилось: освободил Теркен захваченных сородичей, а сам даже царапины не заработал. Подозвал его к себе Сигбей, руку на голову положил и сказал:

– Плох я совсем. До вечера не доживу! Есть у меня сын, но слаб он и труслив. Быть тебе бегом, Теркен! Ты доказал, что сможешь защитить свой народ! Ты за погубленных людей отомстил калмакам. Ты за мою дочь Алтын Абахай отомстил.

Вернулся Теркен в свой улус уже бегом. И первым делом на озеро отправился. Снова увидел там хыс хылых, но зачем ему теперь розовая птица, если некого сватать? Вот только девушка не объявилась. Уже и вечер наступил. Пора в улус возвращаться, а ноги не идут, словно привязали к ним большие камни. Усталость взяла свое. Заснул Теркен прямо на берегу. А под утро услышал сквозь дрему знакомый голос:

– Я знала, что ты вернешься…

Теплые пальцы коснулись его лица. Он открыл глаза.

– Арачин я, Арачин, – шептала, склонившись над ним, девушка. – Возьми меня в жены… Сейчас возьми…

Теркена не нужно было уговаривать. Очень красивой была Арачин, а какой нежной! Солнце взошло над землей; роса на траве высохла; дождик летний успел пролиться, и радуга в озере воды напилась, когда он наконец оторвался от девушки. В улус они пришли вдвоем.

Теркен ввел в свою юрту Арачин, и с той поры каждая ночь превратилась для него в иссушающий зной и жажду, беспощадный пожар и прохладный ливень. Тело жены пьянило, сводило с ума, ее ласки доводили до исступления. Казалось, все соки земли впитало ее юное тело, и он их пил и не мог напиться. Каждая черточка ее лица, каждый вдох и выдох, шепот, слезы, смех – все было пропитано любовью, как пчелиные соты медом. И горчил этот мед, и сластил, давал силы и отбирал, но каждый раз после ненасытной, сумасшедшей, яростной ночи любви Теркен-бег словно возрождался и становился сильнее и мудрее, так что старики только качали головами удивленно: настолько взвешенны были поступки молодого бека, настолько разумны его слова. Никто никогда не спросил его, из какого рода он взял жену. К Арачин относились почтительно. Даже порой почтительнее, чем к самому бегу. С ним по старой памяти не боялись заговорить, попросить помощи или совета. А вот к Арачин обращались только в том случае, когда нельзя было обойтись без камлания. Старый шаман рода Ухтей безоговорочно уступил ей свое место – он просто умер в одночасье. Правда, успел сломать свой бубен и сказать, что его тёси переходят к Арачин.

Теркен-бег вздохнул и направил Кугурта по откосу к поляне. На ней они с Арачин зачали сына. Здесь она заставила его кататься по росной траве, а затем велела закрыть глаза.

Он долго лежал, не смея пошевелиться, весь обратившись в слух. Ему казалось, что он слышит шуршание крыльев, слабый ветерок наносил пряные, неведомые раньше запахи… Он задыхался, изнывал, терял терпение, когда Арачин, наконец, приникла к нему.

Теркен слышал, как стучало ее сердце, чувствовал, как легли в его ладони тяжелые прохладные груди. Он прекрасно помнил, как закричала она высоким гортанным голосом и как выгнулась под ним, словно стремилась вырваться, взлететь. Но не вырвалась, не взлетела, а притихла в руках мужа и даже заснула…

Теркен окинул взглядом дальние горы, поросшие тайгой. За ними прятался русский острог. Он горестно усмехнулся, вспомнив, как расспрашивал Эпчея:

– Правда ли, что орысы, как те волки: где кыргызов или их кыштымов сыщут, там же убьют, юрты сожгут, скот съедят, а жен и детей пленят?

Эпчей сильно смеялся, а потом ответил, насупив брови: