69 этюдов о русских писателях Безелянский Юрий

ПОЧИТАТЕЛЬ ЗДРАВОГО СМЫСЛА

Алексей Писемский

Как известно, есть классики первого ряда (Пушкин, Гоголь, Тургенев, Достоевский...). А есть второй ряд. Вот в этом втором ряду обретается Алексей Феофилактович Писемский. Его знают – и не знают. Хотя написал он много. Тургенев назвал его «профессором литературного рисунка». «Это большой, большой талант», – определил Писемского Чехов. В конце XIX века вышло полное собрание сочинений Писемкого аж в 24 томах. В советское время, в 1959 году, выходил девятитомник: там – «Богатый жених», «Фанфарон», «Боярщина», «Тысяча душ», «Люди сороковых годов» и другие произведения автора. Писемского читают и сегодня, но не очень охотно: слишком буйный народный язык, и многие слова напрочь забыты. «Мастер крестьянской речи, в литературу ходок от мужиков», – так определил Писемского критик Юлий Айхенвальд.

Вообще Писемский – фигура оригинальная. Дворянин по происхождению, но крестьянин по духу. Родился он 10(22) марта 1820 года (по другим сведениям, в 1821-м) в селе Раменье Костромской губернии. Один из его предков – Федор Писемский выполнял личные поручения Ивана Грозного, и в частности ездил в Лондон по устройству брачных дел царя. Потом род обеднел и, как сказано об одном из Писемских, «ходил в лаптях и сам пахал землю».

Алексей Писемский уже не пахал землю, а трудился исключительно с бумагами, сначала как чиновник, потом как писатель. Характер у него был двойственный: от отца он получил в наследство здравомыслие, а от матери – художественную одаренность. Рос мальчиком хилым (из десяти братьев и сестер – единственный, кто не умер в младенчестве). Воспитывался «за тремя мамками». И вырос особенным: скорее реалист, чем романтик. Меланхолический увалень и в то же время отчаянный скептик. Уважал практицизм и ненавидел прекраснодушие.

Время Писемского – время громкокипящих фраз. Надежды, упования, восторги. Метания Герцена. Боль Белинского. Писемский, провинциал, приехавший из Костромы, учился в Московском университете, где даже стены дрожали от яростных споров по поводу настоящего и будущего России. Казалось бы, Писемский должен был легко заразиться этим фразерством, но он оказался стойким в своем трезвом взгляде на жизнь. Не бросился в объятия западников и не впал в славянофильство. Как отмечает современный критик Лев Аннинский: «Он судил русскую жизнь здраво: отвергал крепостников, опасался левых демагогов, уповал на общественность, скептически смотрел на церковное мракобесие, с надеждой – на просвещение...»

Писемский вступил на стезю чиновничьей карьеры: был канцелярским чиновником в Костромской палате государственного имущества, затем в Московской – столоначальником. А в поздние годы (1869 – 1872) неоднократно исправлял должность московского вице-губернатора. Но, как признавался он сам, его попутал «бес авторства». В 1846 году он закончил роман «Боярщина» (первоначальное название «Виновата ли она?» о женской эмансипации, а уже потом Герцен подхватил вопрос Писемского и сформулировал его по-прокурорски: «Кто виноват?»). Роман у Писемского вышел преоригинальный: виноватых нет, виноваты не люди, а сама жизнь, которая толкает их на определенные поступки. Маститый наставник Писемского Степан Шевырев поставил в рукописи кучу вопросов, и Писемский старательно перелопатил свое творение. Роман имел успех. Потом в печати появилась его вариация «Нина» о превращении романтически-идеальной дамы в заурядную обывательницу.

Далее последовала повесть «Тюфяк», которая вышла в трех книжках журнала «Москвитянин» в 1848 году и стала литературным явлением. О Писемском заговорили как о сложившемся писателе. Сам он дал такую характеристику своего творчества: «Сначала я обличал глупость, предрассудочность, невежество, смеялся над детским романтизмом и пустозвонными фразами, боролся против крепостного права, преследовал чиновничьи злоупотребления, обрисовал цветки нашего нигилизма... и в конце концов принялся за сильнейшего, может быть, врага человеческого, за Ваала и за поклонение Золотому тельцу...»

Писемский на время выходит в отставку и пишет, пишет... В 1858 году был издан его нашумевший роман «Тысяча душ» (как продолжение Гоголя или в споре с ним?), в нем писатель проникновенно и горько пишет об «убыли сердца», об окончательном вытеснении идеализма практицизмом. В «Тысячах душ» и в других произведениях Писемского просматриваются созвучные с Гоголем мотивы, и не случайно его сравнивали с Николаем Васильевичем. Один из героев «Тысячи душ» сетует на то, как «бесплодно проживет наше поколение, потому что оно окончательно утратило романтизм... Я с ужасом смотрю на современную молодежь... что же, наконец, составляет для них смак в жизни? Деньги и разврат!»

Это писал Писемский полтора века назад. А чем живет молодежь в современной России? Какой у нее смак?!..

Но не будем отвлекаться от Писемского. Интересно то, что, когда он стал выступать не в тон революционно-демократических идей левого лагеря, на него обрушились с шумом и гиканьем и изгнали из своих рядов. Курс литературных акций Писемского мгновенно пошел вниз.

Скандал разразился из-за романа «Взбаламученное море» (1863), в котором писатель выступил как последовательный антинигилист. В этом романе Писемский буквально пригвоздил всех революционных романтиков, посчитав все их радикальные устремления по переустройству жизни русского народа как плод дворянского безделья, как разновидность фанфаронства, как некую вредную игру. Сам Писемский, по словам Анненкова, был «совершенно свободен от розовых надежд ... на освобождение». Отсюда и резкие нападки на «властителей дум» – Герцена, Огарева, Чернышевского.

Один из критиков в советские времена восклицал по поводу Писемского: «Россия нуждалась – в безумстве храбрых. А он предлагал ей трезвость».

В своих фельетонах, где он выступал под псевдонимом Никиты Безрылова, Писемский не раз задевал прогрессивную для того времени «Искру», за что был вызван на дуэль искровцами Курочкиным и Степановым. Дуэль не состоялась, но тем не менее Писемский был вынужден покинуть Петербург, вконец затравленный нигилистами. Еще бы: он и цикл рассказов «Русские лгуны» написал!..

Прогрессивная общественность (примем такой термин) и Писемский стали врагами. Общественность хотела положить живот за народ, осчастливить его и во имя этой благороднейшей цели зачитывалась романом Чернышевского «Что делать?». А тут возникает Писемский и утверждает, что все эти прекрасные метания с фразерством и фантазерством всего лишь «взбаламученное море» – революционная накипь, пена, которая ни к чему хорошему не приведет. Писемский предлагал обществу не революционные судороги, а трезвую и спокойную работу на каждом участке жизни. Но именно это здравомыслие Писемского и было воспринято в штыки революционными демократами. Работать и ждать?!.. Как в современной песенке: «Нет, я хочу сегодня! Нет, я хочу сейчас!..» Непременный и кропотливый труд вообще не вписывался в революционные идеалы. Они, эти революционные демократы, хотели сразу десантироваться на кисельные берега и молочные реки. Без каких-либо проволочек и усилий.

«Честный, трезвый почитатель здравого смысла, теоретик практичности, никого и ничего не прихорашивающий», по определению Айхенвальда, Алексей Писемский оказался не нужным российскому читателю. Для сентименталистов он был неприемлем: ни восхитительных пейзажей, ни очаровательных женщин, ни таинственных свиданий в затемненных беседках... Для радикально настроенной публики Писемский тоже был неинтересен: к топору не звал, героев не возвеличивал, на своих страницах выводил всё больше чиновников да разный провинциальный люд, да и то в каком-то дремучем, неприветливом виде...

Да, Алексей Феофилактович пытался писать горькую правду о жизни (одна из его лучших пьес недаром носит название «Горькая судьбина») но и сам оказался в плену у этой несладкой российской действительности. Будучи чиновником при костромском губернаторе, был вынужден выполнять приказ: уничтожить часовни и библиотеки раскольников. И он это сделал, симпатизируя в душе гонимым. Идеалы – одно, а жизнь – это совсем иное: компромиссы да сделки с совестью. Все это Писемский понимал прекрасно и потому не хотел в своем творчестве приукрашивать действительность. На юбилее своей литературной деятельности Писемский сказал: «Единственной путеводной звездой во всех трудах моих было желание сказать моей стране, по крайнему разумению, хотя, может быть, и несколько суровую, но все-таки правду про нее самое. Насколько я успевал в этом случае – не мое дело судить».

Юрист и мемуарист Анатолий Кони вспоминал один из своих визитов к писателю: «Писемский вошел в просторном летнем платье, но без галстука. Расспрашивая одного из гостей о его семейных делах, он отстранил рукой налитый ему стакан чаю и, налив большую рюмку водки, выпил ее залпом, ничем не закусив. Через несколько минут он повторил то же самое и угрюмо замолчал, не отвечая на вопросы. Через десять минут он выпил третью рюмку. Я взглянул вопросительно на бедную Екатерину Павловну (супругу Писемского. – Ю.Б.). Она с печальною улыбкой в ответ мне пожала плечами и с затаенным страданием посмотрела на мужа».

Писемский не просто любил выпить, он пил по-настоящему. А сострадательная жена? На Катеньке Свиньиной Писемский женился после некоторого увлечения «жоржсандизмом». Свою благоверную писатель вывел во «Взбаламученном море» в лице Евпраксии как женщину холодную, не способную внушить мужчине пылкую страсть, и придал ей название – ледяшка. Как они там ладили в своем браке? – не будем копаться. Писемский испытал два удара от своих сыновей: любимый сын Николай внезапно покончил жизнь самоубийством. Второй сын Павел был безнадежно болен. Всё это не смогло не сломать писателя.

На портрете Ильи Репина (1880) Писемский выглядит взлохмаченным и испуганным стариком. Некий испуг в его натуре биографы вспоминают и раньше: боялся плыть из Петербурга в Кронштадт и как бледнел при звуке выстрела. Как иногда топтался на пороге своего дома, боясь войти: вдруг там грабители? или кто-нибудь умер? или пожар?.. Короче, страх сопровождал Писемского по жизни. Откуда? Надо спрашивать у Зигмунда Фрейда. В конечном счете напряженное творчество, борьба с литературными оппонентами, семейные переживания привели Писемского к преждевременному дряхлению. В одном из писем он признавался: «...я действительно устал писать, а еще более того жить».

Алексей Писемский умер 21 января (2 февраля) 1882 года в своем родном Раменье, на Чухломе, в возрасте 60 лет. О последнем его романе «Масоны» один из критиков отозвался так: «В романе ни эпохи, ни масонства, ни характеров».

Через неделю после смерти Писемского, 28 января, скончался Федор Достоевский. Оба писателя по-разному предостерегали Россию от грядущих бурь и потрясений. Общество не вняло пророкам.

И напрасно. Бесы пришли. И море взбаламутилось...

ДОСТОЕВСКИЙ БЕЗ ГРАНИЦ И БЕЗ КРАЯ

ОН СОВЕТОВАЛ: «БДИ!»

Алексей Жемчужников

Все эти перлы – «Бди!», «Смотри в корень!», «Никто не обнимет необъятного», «И терпентин на что-нибудь полезен!», «Если у тебя есть фонтан, заткни его; дай отдохнуть и фонтану», «На дне каждого сердца есть осадок» и так далее, – до сих пор живы, более того, в цене, и им не грозит инфляция слов. Все эти фразы изрек Козьма Прутков – литературный герой, которого создали, по молодости лет, озорники из озорников – братья Алексей, Владимир и Александр Жемчужниковы (дети почтеннейшего сенатора) и их двоюродный брат граф Алексей Константинович Толстой. Но главным в этой великолепной четверке, своеобразным заводилой, «капельмейстером оркестра» был старший Жемчужников – Алексей Михайлович. Он родился 11(23) февраля 1821 года в местечке Почепе Черниговской губернии.

Слава Козьмы Пруткова, этого едкого и одновременно наивного и добродушного человека, затмила почти все литературные деяния братьев Жемчужниковых, и это особенно несправедливо в отношении старшего – Алексея. Алексей Жемчужников – оригинальный поэт, не только сатирик, но и тонкий лирик, а еще драматург и публицист. Он прожил долгую и интересную жизнь русского интеллигента (хотя лучше сказать – интеллектуала). Получил образование в Петербурге, где приобрел «запас возвышенных идеалов». Пошел служить – сначала в Сенат, потом в Государственный совет, разочаровался в государственной службе и понял, что надо «жить вне мундиров и парадов» («Если хочешь быть красивым, поступи в гусары» – совет все того же Козьмы Пруткова). И занялся исключительно литературной деятельностью, получив возможность «мыслить и чувствовать с большею свободой и независимостью».

Жемчужников сам стал свободным (относительно, конечно, ибо абсолютной свободы в России никогда не было) и других призывал к оной. В стихотворении «Тяжелое признание» (1858) писал:

В своих публикациях Алексей Жемчужников выступал против социальной жизни, которая определяется «силой подлости» и «силой тупоумия». Призывал к гражданской активности, чтоб народ не молчал, а подавал свой голос. Ратовал за свободу личности и независимость мысли. И протестовал против «национальной хвастливости» и «напускного шовинизма». Последним своим протестом вызвал гнев Достоевского, но, с другой стороны – одобрение Тургенева.

Идеал Алексея Жемчужникова – расцвет свободной, без государственных оков, культуры и внутренняя раскрепощенность каждого творца («Но есть великая препона/ Свободе слова – в нас самих!»).

Долгие годы Жемчужников жил за границей (Германия, Италия, Франция). Пережил горькие утраты – смерть сына и жены. Естественно, тосковал по России. В октябре 1871 года в Германии, в Югенгейме, написал своих знаменитых «Осенних журавлей», которые со временем превратились в трагический романс:

Истинно рыдательные строки, не правда ли?..

В 1884 году Алексей Жемчужников возвратился в Россию и в этом же году пишет стихотворение «На родине»:

Жемчужникову издалека казалось, что найдет на родине успокоение, но не нашел. «Опять пустынно и убого», и никаких радикальных перемен к лучшему не произошло за годы его отсутствия, и поэт с горечью спрашивал: «Почему так всё запугано, что честно?» Старые беды и застаревшие проблемы не исчезли.

В стихотворении «О духовной скудости» (1890) Жемчужников пишет:

В другом стихотворении – и всё о том же:

Проклятые российские вопросы! И еще весьма огорчали и возмущали Жемчужникова доморощенные крикуны-патриоты (очень живучее племя – до сих пор кричат!). Дел на копейку, а крика о родине – на мильон!

Алексей Жемчужников почти безвыездно живет в провинции, в Орловской губернии, всё больше отходит от политической борьбы и всё ближе приближается к природе, ища в ней отраду и утешение.

Хотя надо отметить, что красотами природы Жемчужников наслаждался не только в России: «Что за прелесть сегодня погода!/ Этот снег на вершинах вдали,/ Эта ясность лазурного свода,/ Эта зелень цветущей земли...» И где же этот эдем? Оказывается, в Швейцарии. Но и Россию природой бог не обидел! И цикл стихов Жемчужникова «Сельские впечатления и картинки» можно по праву отнести к шедеврам лирики.

И всё же, когда вспоминаешь имя Жемчужникова, на память прежде всего приходят его не лирические, а гражданственные строки, типа стихотворения «Почему? (1857):

И спустя 39 лет – в 1895 году:

Возможно, кто-то из читателей скажет: ну, зачем так актуализировать старого поэта, находить все эти параллели и ассоциации к сегодняшнему дню. Действительно, зачем? Но ведь болела душа у Алексея Михайловича за Россию, за народ, болит и у нас (кто только не повторял фразу из кино: «За державу обидно!»). И остается только надеяться, что весь российский хаос когда-нибудь утихомирится, придет к какой-то гармонии, и тогда можно будет повторить слова Жемчужникова, которые вырвались у него в мае 1879 года:

Угадайте, где он написал эти строки? Правильно – в Швейцарии.

В 1900 году Жемчужников был избран почетным академиком Петербургской академии наук по разряду изящной словесности. В последние годы Алексей Михайлович воспринимался почти всеми как «поэт забытых слов», как «последний могикан идейной поэзии», как «рыцарь духа». Жемчужников умер 25 марта (7 апреля) 1908 года в Тамбове, в возрасте 87 лет. Годы жизни братьев Жемчужниковых: Александр (1826 – 1896), Владимир (1830 – 1884), последний, кстати, нашел успокоение на русском кладбище в Ницце.

Ну, а какой заключительный аккорд должен прозвучать? А вот какой. Чистой лирикой, увы, не проживешь. И очень годится для успешной жизни совет Жемчужникова (точнее, Козьмы Пруткова) – «Бди!»

Бди! – когда падает на голову вертикаль власти.

Бди! – когда правительство проводит реформы.

Бди! – когда свирепствует инфляция и доллар падает в пропасть.

Бди! – когда прокуратура и следственные органы разыгрывают маски-шоу.

Бди! – когда тебя остановит автоинспектор.

Бди! – и держи ухо востро, когда кто-нибудь настойчиво и нежно начинает тебя обхаживать, – наверняка, в этом есть большая корысть.

Это «бди!» можно продолжать до бесконечности, ибо бдеть – это значит жить в России.

ВЕЧНО ЗЛОБОДНЕВНЫЙ НЕКРАСОВ

Николай Некрасов

При упоминании имени Некрасова сразу возникают фразы-формулы: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан...», «Иди в огонь за честь отчизны, за убежденье, за любовь...», «Сейте разумное, доброе, вечное...» И фразы-плачи: «Выдь на Волгу: чей стон раздается...», «Бесконечны унылы и жалки эти пастбища, нивы, луга...» Хрестоматийные строки, тысячи раз повторенные и от этого стертые и не говорящие уже ничего...

И все же Некрасов – это не только поэзия, литература, но и сама история России, ее боль и страдание. Николай Алексеевич Некрасов родился 28 ноября (10 декабря) 1821 года. Биография его широко известна, поэтому оставим все за скобками. Не будем педалировать тему Некрасова как человека, как личность. Это был барин и страстный человек, – сказал о Некрасове Александр Блок. Корней Чуковский, сравнивая Некрасова с издателем Сувориным, отмечал: «Некрасов не таков: порочный, но не дурной человек».

Некрасов любил играть в карты («головорез карточного стола»), обожал псовую охоту («много травили, много скакали...»), не был равнодушен к женщинам («Долго не сдавалась Любушка-соседка...»), не всегда был чист в финансовых делах (достаточно вспомнить огаревское наследство), Некрасов – это первый издательский олигарх, ну, и т.д. Все это так, но не это главное. Как справедливо писал замечательный критик Юлий Айхенвальд: «Мы не будем касаться его личности, потому что она умерла, и в русском обществе живут не его пороки и недостатки, а его стихотворения».

Некрасов прежде всего поэт – яркий, гражданский, социальный, народный. Но тут все же необходимо вернуться к началу его биографии, к юности Некрасова, когда он на собственной шкуре познал все «прелести» и лиха жизни, изведал «горемычную нищету». Юный Некрасов жил на подаяния, на копейки за написание писем для неграмотных, занимался репетиторством, жил впроголодь, в ночлежках, в «петербургских углах».

Именно в те лихие годы Некрасов «дал себе слово не умереть на чердаке». Он активно занимался журналистикой всех видов: писал заметки, стихотворные пародии, отзывы о книгах – «ничего о них не зная», и, конечно, прозу, рассказы, стихи...

Примерно к 1844 году (к 23 годам) Некрасов выбился из бедности и занял в литературной среде и обществе достойное место, чему способствовало знакомство с Виссарионом Белинским. «Белинский произвел меня из литературного бродяги в дворяне», – скажет позднее Некрасов.

С ранней юности Некрасов узнал цену деньгам и поэтому к ним относился с особым чувством. Недаром современники отмечали противоречивость некрасовского характера, его колебания между «мелким торгашом и глубоко и горько чувствующим поэтом».

Как поэт Некрасов достиг высот и встал вровень с Пушкиным? Но какие они разные! Один гармоничный, светлый, жизнеутверждающий, другой – дисгармоничный, угрюмый, печальный. Пушкин говорил всегда от себя, а Некрасов от имени народа, сочувствуя его «униженности и оскорбленности». И тем не менее Достоевский ставил Пушкина выше Некрасова, хотя многие и не соглашались с такой оценкой. Пушкин – аристократ духа, Рафаэль красоты. Некрасов – живописец-реалист, Рембрандт российской действительности.

«Убогая, трижды несчастная страна, обиженная богом, плоская, скучная, холодная, безрадостная. Болота, кочки, темные леса, равнины, над которыми песня звучит как стон. Деревни, деревушки, беспросветная глушь. Тяжелые, рабские города, где всё так темно, сжато, бедно, искривлено, изуродовано... Забитые рабские души...» – так описывал Константин Бальмонт образы, созданные Некрасовым, и который свою поэзию представлял как «эту бледную, в крови, кнутом иссеченную музу».

«Некрасов, – писал Бальмонт, – первый посмевший создать музыку диссонансов и живопись уродства, он – многослитный возглас боли и негодования; мы с детства узнаем через него, что есть тюрьмы и больницы, чердаки и подвалы, он до сих пор говорит нам, что вот в эту самую минуту, когда мы здесь дышим, есть люди, которые – задыхаются».

Эту некрасовскую мрачность, «музу мести и печали», подчеркивал и Айхенвальд: «Некрасов – поэт города, Петербурга, поэт проститутки, и все чудища, которые плывут, сплываются и расплываются в испарениях столичной мглы и мерзости, мутно глядели на него белесоватыми глазами и здесь же, на улице, в тумане заставляли звучать его лиру: из этого безобразия он умел творить образы...» Одно только некрасовское «Утро» в Петербурге: утро без солнца, без счастья, без радости, что стоит!

И так далее. Бесконечная чреда мучений. «Где-то в верхнем этаже раздался/ Выстрел – кто-то покончил с собой...»

Выражаясь современным языком, гримасы урбанизма. Но Некрасов не только певец сумрачного Петербурга. Его песни, жалобы и стоны неслись по всей крестьянской России. «Кому на Руси жить хорошо?» – поставил он вопрос и сам же на него ответил: простому народу всегда худо. А вот власти и богатым всегда хорошо.

И сразу вспоминается Анна Ахматова, которая восклицала: «А Некрасова не любить разве можно? Он так поет о пахаре, что нельзя было не рыдать». Не возразишь. Некрасов – поэт страдания и слез. Цензор Волков в рапорте министру просвещения в 1856 году доносил, что у Некрасова «...ни одной отрадной мысли... Он видит всё в черном цвете... Как будто уже нет более светлой стороны?..» Некрасов сам признавался:

Но что Некрасов мог поделать, когда куда ни глянь, везде одно и то же – боль и страдание, «везде неправедная власть» (это уже Пушкин). И раздаются вопросы некрасовского «убогого странника»: «Мужик, ты тепло ли живешь?», «хорошо ли ешь, пьешь?», «что в кабак ты идешь?..»

В своих гражданских стихах Некрасов порой кипел злобою. Захлебывался в ней. Задыхался. И, понимая это, говорил в поэме «Саша»:

Но ни писать, ни страдать Некрасов не мог («Вечные спутники русской души – ненависть, страх...»). Но он умел и видеть себя со стороны, как «рыцаря на час» – не более («Суждены нам благие порывы,/ Но свершить ничего не дано»).

Недоволен был Некрасов подчас и своим творчеством:

Но это ему так казалось, а другие некрасовскими стихами восторгались. Анна Ахматова считала, что поэма «Мороз, Красный нос» – «одно из величайших явлений русской поэзии. Всё – музыка. И всё – открытие». И Анне Андреевне нельзя не верить.

В свое время Некрасов был самым почитаемым поэтом в России, а собратья по перу этого не прощают. Отсюда и парадокс: Некрасов являлся самым нелюбимым поэтами поэт. Достаточно вспомнить, как отзывался о нем Тургенев. Иван Сергеевич писал Полонскому: «Некрасов – поэт с натугой и штучками; пробовал на днях перечесть его собрание стихотворений... Нет! Поэзия и не ночевала тут – и бросил в угол это жеваное папье-маше с поливкой из острой водки» (1868).

А вот Игорь Северянин (некрасовский антипод в поэзии) посвятил Николаю Алексеевичу один из своих «Медальонов»:

И заключительные, концевые строки сонета:

Некрасов умер 27 декабря 1877 года, более 130 лет назад. Исторически срок немалый. Ну, и что радикально изменилось на Руси? Не будем касаться технического прогресса («мерсы» заменили лошадей; появились самолеты, мобильники, компьютеры и т.д.) А жизнь народа-то как? Полегчало?

предвидел Некрасов в стихотворении «Элегия» (1874).

С тех пор многое ли изменилось? Если отъехать от витрины России – Москвы, то те же плохие дороги, ветхие дома, уныние, пьянство, вымирание, ужасающая выморочность. И одновременно уголки капиталистического рая. Парадные подъезды, где сытые и холеные новые господа вершат судьбы простых людей: «что тебе эта скорбь вопиющая, что тебе этот бедный народ?..» Нынешняя Россия разделена как бы на две части: на «нищую и убогую» и на «могучую и обильную». И это жуткое социальное неравенство двух Россий как бы зацементировано, что кажется, эти разные России никогда не воссоединятся вместе. Невольно вспоминается сон Некрасова:

Узнаваемо? И еще: «Нынче тоскует лишь тот, кто не украл миллион» . И вот, уже в печати, директор Пушкинского Дома Николай Скатов пишет статью «Почему мы не любим Некрасова?» Да потому, что мы отвернулись от христианской любви, нам не до нее. И, вообще, сколько можно об одном и том же? Стенать и возмущаться! Живописать и бередить раны!

Хватит. Надоело. Не ново. Ничего в России не изменилось: как были баре, так и остались (чиновники даже назначили себе пенсии в 40 раз больше, чем у простых тружеников, вышедших по старости на пенсию). Одни жируют и их слух услаждает развеселая армия попсы, другие стонут на Волге, Каме, Оби и на прочих водных магистралях России. «И пойдет грабеж огульный»! – застонешь, конечно, и вопрос «Кому на Руси жить хорошо» отпал сам собой. Один только вопрос остался: а чем все это кончится? У Некрасова свой финал: «и случится крррах!»

Одна надежда на великое терпение народа, на то, что народ, как считал Некрасов: «вынесет все». Перетерпит. Переживет, – и не дай Бог нам новой революции. А пока —

Такие вот грустные мысли приходят, когда мы вспоминаем Некрасова.

«ПОДРУГА СЕМИСТРУННАЯ» ПОЛЛОНА ГРИГОРЬЕВА

Две гитары, зазвенев,

Жалобно заныли.

С детства памятный напев,

Старый друг мой – ты ли?..

Аполлон Григорьев. Цыганская венгерка.

Аполлон Григорьев

Когда однажды я принес в одну редакцию материал об Апухтине, ответственное лицо было разочаровано: «Стихи – да, но жизнь какая-то скучная... Где любовь? Где страсть?.. Нет никакой пикантности...»

Ах ты, боже мой, как всем хочется чего-нибудь эдакого. Можно подумать, что мы живем в скучную эпоху. Всё как раз наоборот. Время сверхбурное. И в этой сверхбурности хочется еще чего-то супербурливого. Какого-то будоражащего наркотика. Может быть, просто русского загула? «Буйного похмелья, горького веселья»?

Кстати, чьи эти строки? Аполлона Григорьева. Вот кто прожил недолгую, но чрезвычайно бурную, огневую, противоречивую жизнь, раскачиваясь на качелях своих взлетов и падений. Именно он, Аполлон Александрович Григорьев, знаменитый литературный критик, переводчик, мемуарист и поэт. И первая странность: автор множества стихотворений, он при жизни издал всего один-единственный сборник в феврале 1846 года тиражом... 50 экземпляров.

Аполлон Григорьев родился 16 (28) июля 1822 года в Москве в зажиточной семье. Отец – дворянин, чиновник, мать – дочь крепостного кучера. Возможно, именно эта комбинация разных социальных и культурных генов вывела на свет такого преоригинального человека, каким был Аполлон. Он считал себя «последним романтиком», донкихотом, и часто подписывал свои статьи так: «Один из ненужных людей».

Детство его было безоблачным: любимое дитятко в семье. Мать ласково расчесывала его волосы, а отец самолично провожал его... нет, не в детский сад или школу, а в университет. Аполлон все, что попадалось под руку, читал взахлеб, пристрастился рано к поэзии, прекрасно говорил по-французски и вдохновенно играл на рояле. Словом, прекрасное детство. Неомраченная юность. Это первая половина жизни. А вторая покатилась совершенно иной...

Аполлона Григорьева постоянно бросало из стороны в сторону: то он был деловым и энергичным, то впадал в скуку и в сплин, то хотел переделать весь мир, то отгораживался от него и презирал всех и вся. «Неумелый человек, одно только умел – следить за умственным и эстетическим движением, чувствовать и понимать все явления в нашем мире искусства и мысли. Сюда были устремлены все силы его души; здесь была его радость и печаль, долг и гордость», – так писал о нем близкий друг Николай Страхов.

Аполлона Григорьева как стихотворца очень ценил Блок. Книгу его стихов Александр Блок подарил Максиму Горькому с надписью: «Дарю Алексею Максимовичу Пешкову – книга, полная русской тоски и пьяной хандры, но и русских прозрений. От редактора ее».

Размышляя над многими чудачествами и безумствами Аполлона Григорьева, Блок писал: «Этот неряха и пьяница, безобразник и гитарист никогда, собственно, и не хотел быть «светлою личностью», не желал казаться «беленьким» и «паинькой». Он не «ставил себе идеалов», к которым полагается «стремиться».

Но – «русские прозрения»! В чем они? Вот короткая канва не столь прозрений, сколь метаний Аполлона Григорьева. Московский университет. Лекции Грановского, Погодина, Шевырева, пробудившие интерес к русской старине и устному народному творчеству. Первые шаги по службе (в Управе благочиния, в Сенате) – и полная несостоятельность в канцелярской работе. Первые стихи, вызванные несчастной любовью (но об этом позже). Гнет родителей. Преследование кредиторов. Бегство из Москвы в Петербург, где Григорьев посвящает себя целиком литературе. В 1845 году в «Отечественных записках» появляется первое его печатное стихотворение «Прости». Сотрудничество с различными журналами. Много пишет сам, редактирует, переводит. Мечется между двумя различными политическими лагерями: то он славянофил, то западник. Кстати говоря, «раздвоение двух лагерей» Аполлон Григорьев ведет смерти Пушкина.

В июле 1857 года Аполлон Григорьев становится воспитателем и домашним учителем юного князя Ивана Трубецкого. Следует выезд в Италию. Но учительства не получилось (не хватило выдержки?). И снова литературная работа. Создает цикл стихов «Импровизация странствующего романтика». Сближается с братьями Достоевскими. Масса других интересных знакомств и вместе с тем полное одиночество, неумение, неспособность посвятить себя какой-то одной определенной идее и цели. Сам Аполлон Григорьев признается: «Нет, не рожден я биться лбом...»

Так он и не прибился ни к какому «приходу». Остался одиноким художником, одержимым «умственными сатурналиями». Волк без стаи, но с душою романтика. Необычайно темпераментный по природе, Аполлон Григорьев не умел вести нудные практические дела, отстаивать свои интересы. Отсюда постоянное безденежье. Был дважды посажен в долговую тюрьму. И не случайно поэтому приступы отчаяния. Запои. Он сам говорит: «В вине ищу нередко я забвенья...» У него явственное ощущение рокового конца.

писал он в феврале 1858 года, за шесть с половиной лет до своей кончины.

В этих строках Аполлона Григорьева такая «безнадега» чувствуется, хоть вешайся. Нет, он не делал никаких роковых попыток. Его спасали от петли вино, цыгане и гитара.

Из воспоминаний Константина Леонтьева:

«Мне нравилась его наружность, его плотность, его добрые глаза, его красивый горбатый нос, покойные, тяжелые движения, под которыми укрылась страстность. Когда он шел по Невскому в фуражке, в длинном сюртуке, толстый, медленный, с бородкой, когда пил чай и, кивая головою, слушал, что ему говорили, – он был похож на хорошего, умного купца, конечно, русского, не то чтобы на негоцианта в очках и стриженых бакенбардах! Один из наших писателей рассказывал мне о своей первой встрече с Ап. Григорьевым; эта встреча, кажется, произошла уже давно. Писатель этот сидел в одном доме, как вдруг входит видный мужчина, остриженный в кружок, в русской одежде, с балалайкой или гитарой в руках; не говоря ни слова, садится и начинает играть, и если не ошибаюсь, и петь».

«Ведь он, шельма, прегениальнейшая бестия, этот Сашка!..» – восклицал по поводу Аполлона Григорьева композитор Александр Серов.

Поэт и «бестия» Аполлон Григорьев был неплохим гитаристом и нередко с гитарой садился за нескончаемый самовар. Он приезжал к своему однокашнику по университету Афанасию Фету на Басманную и пел. Фет вспоминает:

«Несмотря на бедный голосок, он доставлял искренностью и мастерством своего пения действительное наслаждение. Он, собственно, не пел, а как бы пунктиром обозначал музыкальный контур пьесы... Певал он по целым вечерам, время от времени освежаясь новым стаканом чаю... Репертуар его был разнообразен, но любимою его песней была венгерка, перемежавшаяся припевом:

Так вспоминал Фет. И сразу зададимся вопросом: кто же был «душечкой» Аполлона Григорьева? «Душечкой» была не одна, а несколько женщин, но все попытки поэта найти в каждой из них большую любовь оставались неудачными. Аполлон Григорьев открывал, нет, скорее, распахивал свою душу полюбившейся ему женщине, а в ответ холодное неприятие, без единой искорки взаимного чувства. Даже цыганка Стеша осталась равнодушной к Аполлону Григорьеву и упорхнула от него, как птичка.

Первый раз Аполлон женился в середине 1847 года, когда ему шел 25-й год. Но как женился? Любил Аполлон Антонину Корш. Она его отвергла, он страдал и женился через некоторое время на ее сестре Лидии Корш, чтобы быть поближе к любимой женщине хотя бы как родственник.

Вот как описывает Аполлон Григорьев свою первую встречу с Антониной: «Разговор наш был незначителен, но я рад был, что мог хоть что-нибудь говорить: близость этой девушки веяла на меня благоуханием – мне было сладко тонуть взглядом в ее детски ясных, голубых глазах».

Ну а потом это благоухание для Григорьева испарилось: Антонина отдала предпочтение другому – Константину Кавелину, человеку степенному и надежному, историку и публицисту.

«Но если эта женщина полюбит кого-нибудь, она будет следовать за ним на край света», – говорил Кавелин. Я молчал: меня сжимал внутренний холод – мне было нестерпимо грустно» – это выдержка из автобиографического рассказа Аполлона Григорьева «Мое знакомство с Виталиным».

Итак, любимая женщина ушла, и остается только рвать гитарные струны:

В отчаянии ли, из-за мести ли или по какой-то иной причине, но Аполлон Григорьев женится на сестре Антонины – Лидии. Брак оказался неудачным (да и разве мог он быть удачным?), его не смогли скрепить и родившиеся дети. Сам Аполлон Григорьев был человеком не семейного, а богемного образа жизни, такой же непутевой оказалась и жена Лидия. Последовали измены, и всё сразу зашаталось и рассыпалось.

К моменту окончательного распада семьи Аполлон Григорьев безотчетно любил таинственную незнакомку любовью пламенной, экзальтированной, о чем свидетельствуют его стихи из цикла «Дневник любви и молитвы»:

У Аполлона Григорьева одна несчастная любовь сменилась другой. Леонида Визард, по которой томился поэт, москвичка, из семьи выходцев из французской Швейцарии. По свидетельству современника, она была «замечательно изящна, очень умна, хорошенькая, талантливая, превосходная музыкантша... Ум у нее был очень живой, но характер сдержанный и осторожный. Григорьев часто с досадой называл ее пуританкой. Противоположностей в ней была масса, даже в наружности. Прекрасные, густейшие, даже с синеватым отливом, как у цыганки, волосы и голубые, большие, прекрасные глаза. С ее стороны не было взаимности никакой...»

Очевидно, своим женским нутром она чувствовала, что Аполлон Григорьев не тот, кто ей нужен: излишне горяч, порывист, неуравновешен. И еще одно немаловажное обстоятельство: он – отец троих сыновей. Зачем ей все это? Отсюда вся холодность Леониды Визард. А он все любил, все пылал, все надеялся на взаимность. И так продолжалось более 6 лет. В 1857 году все надежды поэта окончательно рассеялись, растаяли как дым. Визард вышла замуж за инженера-поручика, помещика и к тому же небесталанного драматурга Михаила Владыкина и уехала с ним в Пензенскую губернию. В глазах Аполлона померк свет. Загнанный болью и отчаянием в угол, он излил свою несостоявшуюся любовь в двух прекрасных стихотворениях-романсах «О, говори хоть ты со мной...» и «Цыганская венгерка».

Горюя о своем идеале («Я ведь не говорил, что она совершенство, а говорю только, что она была создана совсем по мне, равно как и я создан был совсем по ней... Зовите меня сумасшедшим... но я, и умирая, не поверю, что эта женщина была не то, чем моя душа ее знала...»), Григорьев в начале 1859 года сошелся с полюбившей его мещанкой Марией Дубровской, ставшей его гражданской женой. Он пожалел и вытащил ее из притона (мечта каждого русского интеллигента: обязательно кого-то спасти). Однако Дубровская не смогла забыть своего прошлого, и поэтому ее жизнь с Аполлоном Григорьевым протекала бурно: разрывы, примирения, ссоры, расставания.

Все та же «Цыганская венгерка». Короче, личная жизнь Аполлона Григорьева не задалась. Неустроенность. Почти бездомность. И почти бродяжничество. Бомж с гитарой?..

В сентябре 1861 года Григорьев жалуется Страхову в письме: «В эти две недели воспоследовали опять каинская тоска, приливы желчи и, стало быть... прилив служению Лиэю, не вредивший, однако, делу классов. А теперь, разумеется, я разбит, как старая кобыла. Да и, право, я не больше как старая, никуда уже не годная кобыла... Увы! как какой-то страшный призрак – мысль о суете суетствий, мысль безотраднейшей Книги Екклезиаста, – возникает всё явственней, и резче, и неумолимей перед душою...»

«Раскаянья надгробные цветы» – строчка из стихотворения Аполлона Григорьева «Дума» (1846).

Последняя женщина поэта – генеральша Бибикова. Она выкупила Аполлона Григорьева из долговой тюрьмы, но не для того, чтобы вручить ему свое сердце, а для литературного наставничества. Генеральша баловалась сочинительством и рассчитывала на помощь известного литератора.

Через три дня после выхода на свободу Григорьева хватил удар, после того как он бурно отметил свое освобождение. Смерть свою он почувствовал и ушел умирать, как собака. Аполлон Григорьев умер 25 сентября 1864 года, в возрасте 42 лет. После его похорон приятели напились с горя.

Так скончался, сгорел апостол русского романса, «вечно декламирующая душа» (как назвал его Федор Достоевский). Ушел из жизни человек, ставший прототипом героев многих литературных произведений – Федора Протасова («Живой труп»), Мити Карамазова, персонажей Островского – Любима Торцова, живущего «метеорною жизнию», и актера Несчастливцева с его романтическим отношением к искусству и к жизни.

Не покоя жаждал Аполлон Григорьев, а бури. И четко сознавал при этом, что не в силах взять судьбу в свои руки. Судьба его и придавила, точнее, не судьба, а «коловратность бессмысленного дня», как сам выразился поэт в стихотворении «Город».

«Подруга семиструнная» осиротела. Как последний аккорд звучат слова Константина Леонтьева из письма Страхову:

«В той гамме индивидуальностей, которой и теперь уже не бедна Россия, Аполлон Григорьев занимал не последнее место».

ЛЕТОПИСЕЦ ГОРОДА ГЛУПОВ

Михаил Салтыков-Щедрин

Есть классики спокойные (за давностью лет – всё отшумело и отгорело), уравновешенные, гармоничные, застывшие в своем гранитном академизме. А есть, – и тому яркий пример Салтыкова-Щедрина, – которые и сегодня продолжают жечь глаголом сердца людей. Ну, конечно, не глаголом, а своим беспощадным, анализом российской действительности, которая, увы, мало изменилась с тех давних пор, и потому Салтыков-Щедрин не теряет своей злободневности. Читаешь его – ну, прямо про нынешний день. И это не какой-то «плавленый сырок» Шендеровича, а настоящая плавильня человеческих пороков и мерзостей. Салтыков-Щедрин – писатель-обличитель, писатель-судия. Читаешь его – вспоминаешь историю российской жизни. Оглядываешься сегодня вокруг – вспоминаешь Салтыкова-Щедрина. Мы находимся как бы в кругу его произведений, а наиболее часто – в городе Глупове. Меняются только лица, персонажи, действующие герои.

«Трифонычи сменяют Сидорычей, Сидорычи сменяют Трифонычей – вот благодарение Богу, все политические перевороты, возможные в нашем любезном отечестве. Если такая перетасовка королей и валетов может назваться революцией, то, конечно, нельзя не согласиться, что она совершается на наших глазах. Пожалуй, можно сказать даже, что в настоящее время она совершается сугубо, потому что на место старых и простых Трифонычей поступают Трифонычи молодые, сугубые, махровые».

Это – Салтыков-Щедрин. Лучшие его произведения – приведем их сразу – «Благонамеренные речи» (1872 – 1876), «История одного города» (1869 – 1870), «Господа Ташкентцы» (1869 – 1872), «Дневник провинциала в Петербурге» (1872), «Господа Головлевы» (1875 – 1880), «Современная идиллия» (1877 – 1883), «Убежище Монрепо» (1878 – 1879), «За рубежом» (1880 – 1881), «Письма к тетеньке» (1881 – 1882), «Сказки» (1869 – 1886), «Мелочи жизни» (1886 – 87), «Пошехонская старина» (1887 – 1889). А еще пьесы: «Смерть Пазухина» и «Тени».

Михаил Салтыков писал свои сочинения под псевдонимом Н.Щедрин. В русскую литературу он вошел с двумя фамилиями: Салтыков-Щедрин. Салтыков имел успешную карьеру на государственной службе, а Щедрин в своих произведениях критиковал эту службу, поносил чиновников – всё то, чему служил верой и правдой. Такая вот амбивалентность.

Михаил Евграфович Салтыков родился 15 (27) января 1826 года в селе Спас-Угол Тверской губернии шестым ребенком в помещичьей семье. Род Салтыковых старинный. Салтыковы били челом первому русскому царю Михаилу Романову о бесчестии, жалоба их была удовлетворена, Тимофея Салтыкова били батогами и запретили ему впредь именовать себя Салтыковым. Однако тот ослушался и передал своему потомству фамилию Салтыковых.

Бичевателя человеческих пороков били во младенчестве. «Помню, что меня секут, кто именно не помню, но секут как следует, розгою, а немка-гувернантка старших моих братьев и сестер заступается за меня, закрывает ладонью от ударов и говорит, что я слишком еще мал для этого. Было мне тогда, должно быть, года два, не больше».

Учился Салтыков сначала в Московском Дворянском институте, а потом в Императорском Царскосельском лицее, как Пушкин. В журнале «Библиотека для чтения» появилась и первая публикация – стихотворение «Лира», однако стихотворцем Салтыков не стал. С чином XX класса (коллежский секретарь) поступил на службу в канцелярию Военного министерства. Имел неосторожность опубликовать в «Отечественных записках» повесть «Запутанное дело», в котором сам Николай I обнаружил «вредное направление и стремление к распространению идей, потрясших всю Западную Европу». Короче, крамола. Но император проявил милость по отношению к молодому Салтыкову и отправил его служить в Вятку. Будущий писатель назвал это «изгнанием».

Этапы службы: Вятка, Пенза, Рязань, Тула, Тверь. Салтыков – высокопоставленный чиновник, дослужился до звания гражданского генерала, был в должностях вице-губернатора. Делал одно, а думал другое. Уже на первой службе, в канцелярии Военного министерства увидел, что «везде долг, везде принуждение, везде скука и ложь...» И чем дальше жил и служил Михаил Евграфовович, тем горестнее и печальнее он становился. Он любил Россию, но отчетливо видел, как «тля опутала все наши Палестины: в каждом углу она сосет, точит, разоряет и вдобавок нахальничает». Но если бы только нахальничала, так еще и бьет, больно бьет, как в Ташкенте. Ташкент, по Щедрину, это – символ «страны, лежащей всюду, где бьют по зубам». Вот совсем недавно, в путинские времена, таким «Ташкентом» стал город Благовещенск. А разве он один?!..

Щедрин писал: «Так-то жизнь идет наперебой судьбе и самой невероятной сатире. Кто мог думать, что я в этом случае буду пророком, – а вот, однако ж, вышло, что я всё это предвидел и изобразил».

Чтобы стать писателем, шутил Щедрин, «нужно только сесть у окошка и пристально глядеть на улицу. «Прошел по улице франт в клетчатых штанах – записать; за ним прошла девица... записать». Об этом немудрящем глаголе «записать» Леонид Гроссман выразился так: «Дар его – мощно и выпукло лепить с:безобразной действительности пугающие гротески...»

Беспощаден и суров был Михаил Евграфович. Мариэтта Шагинян в свое время признавалась, что, еще не познакомившись с книгами Салтыкова-Щедрина, увидела его портрет – и была потрясена. Такой скорбный, такой гневный и такой требовательный взгляд был у русского классика! Да, именно таким суровым взглядом Салтыков-Щедрин окидывал все российские веси и гати и выносил нелицеприятный приговор. Нет, он не был прокурором, он был критиком и моралистом и по-настоящему радел за землю русскую, потому и боролся печатным словом против власти и чиновников, творящих беззаконие и произвол. Ну, а прокуроров он «нежно» любил. Помните, как он писал «У обывателя Куралеса Проказникова, на Болоте, уродился мальчишечка, по имени Прокурор...»

А как вам нравится, такая историческая сентенция Салтыкова-Щедрина: «Начальство – это продукт отечества, отечество же, в свою очередь, продукт начальства...»

Нельзя не вспомнить щедринские «Соседи»: «В некотором селе жили два соседа. Иван Богатый да Иван Бедный. Богатого величали «сударем» и «Семенычем», а бедного – просто Иваном, а иногда Ивашкой. Они были хорошие люди, а Иван Богатый – даже отличный, как есть по всей форме филантроп. Сам ценностей не производил, но о распределении богатств очень благородно мыслил. «Это, говорит, с моей стороны лепта. Другой, говорит, и ценностей не производит, да и мыслит неблагородно – это уже свинство. А я еще ничего». И Иван Бедный о распределении богатств совсем не мыслил (недосужно ему было), но взамен того производил ценности и тоже говорил: это с моей стороны лепта...»

Писатель признавался: «Я Езоп и воспитанник цензурного ведомства». Действительно, Салтыков-Щедрин – Езоп, но очень прозрачный. У него подчас не только намеки, но, как говорится, не в бровь, а в глаз.

В февральском номере журнала «Современник» за 1861 год в очерке «Литераторы-обыватели» Салтыков-Щедрин впервые упомянул образ города Глупова. После чего писатель не раз возвращался к Глупову и глуповцам, бичуя их своей сатирой. Что ни сделают, что ни предпримут, – все не в масть, одна глупость выходит. Ничего не продумано, ничего не просчитано, вся надежда только на «авось» да «кабы». Помните, был такой недавний пример с монетизацией льгот.