Ночное кино Пессл Мариша

Она отставила чашку и взглянула на меня в упор. Глаза у нее блестели, как у школьницы.

– Откуда вы знаете?

– Аллан Каннингэм.

Знакомое имя.

– Директор клиники «Брайарвуд». Я для них собирала средства. Он сказал, что поймал вас на той неделе – вы весьма бесстыдно разнюхивали что-то на территории. Притворяясь будущим пациентом.

Ах да – Каннингэм. Который отволок меня в службу безопасности и угрожал арестом.

– И как продвигается расследование? – поинтересовалась Оливия.

– Люди разговаривать не хотят.

Она поставила чашку на блюдце, села поудобнее.

– Я – хочу, – объявила она.

Такая прямота меня позабавила, и я не сдержал улыбки:

– О чем?

– О том, что знаю. А знаю я немало, уверяю вас.

– Из-за сестры?

Улыбка ее угасла. Надо же – я-то думал, она давным-давно пришла в себя, спрятала Марлоу в сейф, где хранит детство, заперла и выбросила ключ. Ан нет – упоминание о сестре явно ее раздосадовало.

– Мы с Марлоу не общались сорок семь лет. Не знаю, что она думает про Станисласа и что с ним пережила. Однако я и сама сталкивалась с Кордовой. И не желала об этом говорить. До сего дня.

– А почему передумали?

– Александра.

Ответила она сухо. Нора подалась вперед, опасливо разглядывая птифуры, словно боялась, что они разбегутся, стоит протянуть руку.

– Полиция считает, что Александра покончила с собой, – заметил я.

– Это возможно, – кивнула Оливия. – Но все гораздо сложнее.

– Откуда вы знаете?

– Мы однажды встречались. – Она отпила, отставила чашку и пронзила меня взглядом. – Вы верите в сверхъестественное, мистер Макгрэт? В призраков и потустороннее, в необъяснимые силы, незримые, однако могущественные?

– Да не особо. Но я верю, что человеческий разум умеет преображать все это в якобы подлинную реальность.

– У Станисласа и его третьей жены Астрид поместье в Адирондаке, возле озера Лоуз.

– Да, я знаю. «Гребень».

Она задрала бровь:

– Бывали там?

– Пять лет назад пытался, заехал с визитом. Дальше сторожки не продвинулся.

Оливия одарила меня понимающей улыбкой.

– Я приехала туда в начале июня семьдесят седьмого года. Невезучая актриса. Двадцать девять лет. Кордова готовился снимать «Тиски для пальцев». Его помощница Инес Галло написала моему агенту и сообщила, что Кордова видел меня в «Резне в День святого Валентина» и восхищен моей работой[79].

Она, похоже, смутилась.

– Роль у меня была довольно жалкая – статистка, всю сцену спиной к камере. Я решила, меня жестоко разыгрывают. Но помощница утверждала, что Кордове очень понравилось, он подумывает взять меня на весьма необычную роль, которую написал специально для меня. Приглашает в «Гребень» на выходные – поговорить, обсудить. Жила я тогда в Ист-Виллидж. Одолжила денег у подруги, взяла напрокат «паккард-универсал» и поехала одна. Мне год никто не предлагал ролей. Я была готова на все. И в дороге я сказала себе: ради этой роли я сделаю что угодно – абсолютно что угодно.

Она помолчала, рассеянно погладила пекинеса.

– Дорога там чудесная. Миновав сторожку, тихо катишь себе среди дубрав и низких холмов. Вокруг ни души. Ясный день, жара. Было солнечно, но, помнится, я так нервничала, что вскоре меня обуял смертный страх, будто я в ночную темень пришла на кладбище. То и дело в вышине кричали птичьи стаи – вороны. Я притормаживала, выглядывала, но ни в кронах, ни в небе не было ничего. Пусто.

Она глотнула чаю.

– Дом – гигантский темный особняк, прямо из… ну, я не знаю… из рассказа По. Я припарковалась на стоянке. Машин было немало, будто в поместье позвали и других актрис. А я никак не могла заставить себя выйти. Это было ужасно. Но я хотела получить роль. Мне обязательно нужно было ее получить. Сняться у Кордовы – это предел, понимаете? Я слыхала, это не просто меняет твою профессиональную судьбу – это меняет всю твою жизнь.

Тут она сама себе иронически улыбнулась.

– Я выбралась, постучала в парадную дверь, и мне тут же открыла итальянка – ослепительная красавица, но какая-то безучастная. Ни слова не сказав, поманила меня к столу – снаружи, на увитой глицинией лоджии, уже обедали. Много народу – я никого не узнавала. Решила, что поклонники Кордовы. Сам он не появлялся. Я, правда, толком и не знала, как он выглядит. Спросила кого-то, где же Кордова, и мне, как положено, ответили, что он работает. Меня усадили. Все обсуждали некий предмет, кем-то купленный на частном аукционе. Передавали его из рук в руки. В конце концов он добрался до меня. И едва я его взяла, все отчего-то притихли и спросили, что это, по моему мнению, такое. Странная вещь. Походила на кинжал. Бронзовая рукоять с прихотливой резьбой, узкое лезвие, дюймов пять, посередине непонятное кольцо. Во главе стола молодой блондин в сутане – прекрасный, как Адонис, – посоветовал мне ткнуть этой штукой в запястье, посмотреть, что будет. Все захохотали. Не смеялась только прекрасная итальянка. Я так поняла, жена Кордовы, Джиневра. Она лишь смотрела на меня с тоской, точно пленница, которая страшится заговорить. Я была в смятении, сама не своя, испугалась, что вот-вот разрыдаюсь, но тут кто-то забрал у меня этот предмет, и на том обед завершился. Потом я проверила и выяснила, что это было.

– И что же? – спросил я, поскольку она умолкла.

Она глянула хмуро:

– Колющая игла. В Европе шестнадцатого-семнадцатого веков их использовали при охоте на ведьм. Драгоценные металлы, искусная резьба. Обвиняемую, как правило, раздевали догола, и судья тыкал ее иглой по всему телу. Если где-то не шла кровь и не чувствовалась боль, значит он отыскал ведьмин знак. Разумеется, если ведьмин знак и находили, то лишь потому, что женщина больше не могла кричать. Ее ткнули иглой раз триста, она лежала без сознания и медленно истекала кровью. Среди некоторых увлеченных коллекционеров подобные вещи, древние орудия пыток, пользуются бешеной популярностью.

Нора так увлеклась, что забыла дожевать изрядный кусок пирожного. Изо рта выпала крошка – Нора торопливо подобрала ее с подола свитера и звучно сглотнула.

– Вскоре, впрочем, я выбросила из головы этот курьезный обед, поскольку некая мужеподобная баба с потным лицом и горящими черными глазами объявила, что Кордова готов со мной побеседовать. Меня многочисленными коридорами провели в большую комнату с рядами картотек и длинным столом. Во главе стола сидел человек. Как король на троне, а вокруг горы бумаг, фотографий натуры, костюмов, заметок к сценариям. Он был толстый, но не гротескно, как разжирел Орсон Уэллс, или Хичкок, или даже Брандо. Массивность его была, как бы это сказать, элегантна. Круглое лицо, густые черные волосы, очки – круглые чернильно-черные линзы. Он был красив. То есть мне так кажется. Бывают, знаете, лица, которые завораживают, и однако спустя несколько минут их забываешь, будто мозг не в силах запомнить эти черты, как не в силах вызубрить бесконечное число. Вероятно, это из-за очков – потому что нет глаз. Я поначалу решила, что он слеп, но слеп он не был: поглядел на меня, а затем оповестил, что у меня на губе петрушка. И не ошибся, как ни печально это признавать. Затем спросил, хочу ли я у него сниматься. Само собой, я с жаром ответила да, о да, еще как. Я его пылкая поклонница еще со времен «Силуэтов». Он улыбнулся. А потом засыпал меня неуютными вопросами – чем дальше, тем интимнее и острее. Есть ли у меня семья, парень, веду ли я активную половую жизнь, как часто хожу к врачу, кто мой ближайший родственник? Я здорова? Пуглива? Он вникал в самые глубины. Интересовался, чего я боюсь: высоты, пауков, утонуть, моря. Сколько боли мне приходилось вытерпеть? Каков мой худший кошмар? Я уже заподозрила, что цель допроса – не познакомиться со мной или понять, гожусь ли я на роль, но скорее выяснить, насколько я одинока, кто заметит, если я исчезну или изменюсь. Я то и дело спрашивала, что за роль. Очень хотела почитать сценарий. В ответ – лишь молчание и хитрая улыбка. Наконец вошла какая-то женщина и увела меня. Мне казалось, он терзал меня больше часа. Но нет, всего пятнадцать минут.

Оливия глубоко вздохнула и здоровой рукой подлила нам чаю. Когда она щипцами подхватила кусок сахару и уронила себе в чашку, я с удивлением отметил, что пальцы у нее трясутся. Она нервничала.

– Стало ясно, – снова заговорила она, – что обсуждение «Тисков для пальцев» продолжится после ужина. Служанка проводила меня в мою комнату. Дом был огромный, комната моя – целые апартаменты: окна во всю стену, занавески прозрачны, как свадебная фата, далеко под холмом видно озеро. Я никогда не бывала в таком красивом жилище. Я прилегла, хотела подремать минутку, но глубоко уснула. Должно быть, вымоталась в дороге. Через три часа я внезапно проснулась в темноте, ловя ртом воздух, и горло болело так, будто меня душили. Запястья и локти ныли, словно меня придавливали к постели. Взаправду больно. Но в комнате никого не было, и ни веревок, ни наручников – ничего. А потом я в ужасе увидела, что чемодан мой пуст. Вся одежда аккуратно развешена в гардеробе. Даже белье уже в ящике, аккуратными стопками. И выложено мое платье, которое, видимо, полагалось надеть к ужину, вместе с серьгами и серебряным гребнем. Окна распахнуты, вздуваются занавески. Когда я засыпала, окна были закрыты. Все волоски на руках встали дыбом, будто меня вот-вот молнией ударит. Я думала только об одном. Бежать. Ужин в восемь, приглашены другие гости. Мне было все равно. Я побросала одежду в чемодан, выскочила, отыскала черную лестницу. Вылетела в ночь. Нашла свою машину на стоянке и уехала, не включая фар. Поначалу была уверена, что за мной гонятся. Позади за поворотами мелькали фары. Но когда я добралась до ворот, фары исчезли. Ворота были закрыты. Я вылезла, отперла их и в панике умчалась. Ехала шесть часов без передышки. Но это чувство – тяжесть, удушение, будто все тело мое сжимали тисками, – оно не проходило еще много дней. Я едва не пошла сдаваться в больницу.

Оливия замолчала, взяла из вазы два апельсиновых птифура, один съела сама, другой скормила пекинесу. И горестно улыбнулась нам:

– Конечно, со временем это воспоминание становилось все унизительнее. Время высасывает из памяти и страх, и боль. Я рассудила, что мой так называемый ужас – лишь плод молодости, разыгравшегося воображения. «Искажение», фильм Кордовы о заразном подростковом безумии, в свое время сильно меня потряс. Разум сыграл со мной шутку. Я подменила искусство жизнью или наоборот. Вскоре после я отправила Кордове три записки с извинениями, но в ответ получила лишь весьма неучтивую отповедь.

– Что он написал?

– Нечто в том смысле, что, если даже я останусь последним человеком на Земле, он ни за что не возьмет меня к себе сниматься. Видимо, приглашение в «Гребень» было пробами, а я их провалила.

Я невольно усмехнулся. Слова ее безупречно подтверждало письмо, которое Бекман демонстрировал студентам.

Оливия небрежно дернула плечом:

– Я не расстроилась. Через два года я вышла замуж. Семья, настоящая любовь, настоящая жизнь. Я давно отказалась от грез о кино, о славе. Я понимала, что, добиваясь славы, обрекаешь себя на дешевый карнавал, где ты навеки заточен в клетке, и тебе аплодируют, однако над тобою равно и насмехаются. Но в девяносто девятом я ни с того ни с сего получила приглашение. От Кордовы. Он звал меня на ужин, на сей раз в городе. За несколько лет до того он выпустил свой последний фильм, давным-давно ушел в подполье, стал еще нелюдимее, устрашал еще сильнее. Я согласилась неохотно, однако это ведь все-таки Кордова. Я по-прежнему поклонялась ему. Немало потрудилась, чтобы контрабандой раздобыть его работы. Мне он виделся чародеем, гипнотизером в духе Распутина. Не кинематографистом. И спустя столько лет безответность еще мучила меня. Грызла по чуть-чуть – терзала вопросом, на который не получен ответ. В приглашении значился адрес по соседству, за Парк-авеню, на Семьдесят первой. Если что, я откланяюсь и попросту уйду домой пешком.

Я покосился на Нору, и та еле заметно кивнула, сделав тот же вывод, что и я. Таунхаус, куда ночью вломился Хоппер, находился на Восточной Семьдесят первой, – очевидно, про него и речь. И я понимал чувства Оливии – эту безответность, нужду в завершенности, в финале, эти многолетние гнетущие терзания. Я и сам с этим жил.

– Мне тогда стукнуло пятьдесят – уже отнюдь не чувствительная инженю. Двадцать лет замужем, вырастила троих сыновей. Напугать меня – это надо сильно постараться.

Она подалась вперед, взяла еще пирожное. Пекинесы дружно впились в него глазами. К их явному огорчению, хозяйка отправила пирожное себе в рот, пожевала.

– Ужин был великолепный, но Кордова, странное дело, не пришел. Только его жена Астрид, которая объяснила, что на мужа свалилась работа за городом и выбраться он не сможет. Это был удар. Я заподозрила, что дело нечисто, меня заманили в ловушку. Однако общество подобралось замечательное, двоих я знала еще по театральным временам. Все мои сомнения вскоре рассеялись. Русская оперная звезда, датский ученый, французская актриса, невообразимая красавица, – но центром внимания была безусловно Александра. У нее в то время развивалась прямо-таки звездная фортепианная карьера. Двенадцать лет, красивее ребенка я в жизни не встречала. Глаза почти прозрачные. Она сыграла нам. Шуберта, концерт Баха, фрагмент из «Петрушки» Стравинского, а затем села с нами за стол. Неизвестно почему, выбрала место рядом со мной. Я встревожилась. Прекрасные ее глаза – они были…

Оливия стиснула руки и нахмурилась.

– Что? – спросил я.

Она взглянула мне в лицо:

– Древние. Слишком многое видели.

Она перевела дух, снова печально улыбнулась.

– Блистательный ужин. Увлекательнейшая беседа. Обворожительная Александра. Но, умолкая, она словно удалялась, ускользала в некие иные миры. После ужина Астрид предложила нам японскую игру – сказала, что у них в семье нередко играют так после ужина, научились у настоящего японского самурая, который, как выяснилось, одно время с ними жил. «Игра ста свечей». Я потом нашла японское название. Хякумоногатари кайданкай. Не слышали?

– Нет, – покачал головой я.

– Старая японская салонная игра. Периода Эдо. Семнадцатый, восемнадцатый век. Зажигают сто свечей и задувают по одной, едва кто-нибудь расскажет короткий кайдан. Историю о призраках. Все рассказывают, свечи гаснут, вокруг постепенно темнеет, наконец задувают последнюю свечу. И в этот миг в комнату нисходит сверхъестественная сущность. Как правило, онрё – японский призрак, жаждущий мщения.

Оливия вздохнула поглубже.

– Мы начали, все довольно сильно перебрали портвейна и десертного вина, все с трудом продирались сквозь свои истории, но Александра рассказывала очень лаконично. Я решила, она их выучила наизусть – вряд ли двенадцатилетняя девочка способна на такое красноречие экспромтом. Говорила она неторопливо и тихо, и временами голос ее словно от нее отделялся. Все истории захватывающие, порой кровавые и страшные. Помнится, одна была про хозяина, который изнасиловал бедную служанку и бросил умирать у дороги. Я еще удивилась, как легко ее губы складывают эти слова, будто речь о совершенно естественных вещах. Порой под ее повествование мне начинало мерещиться, что я вне тела, не здесь. А затем – я не поняла, как это получилось, – осталась всего одна свеча, и Александра приступила к последнему кайдану. То была история безнадежной любви, повесть о Ромео и Джульетте, о недуге и надежде, и девушка умерла юной, освободив своего возлюбленного. Все зачарованно слушали. Александра задула последнюю свечу, и в комнате стало темным-темно. Слишком темно. Гости захихикали. Кто-то отпустил грязную шутку. И вдруг раздался свист, будто чей-то рот всасывает воздух, и моего лба коснулся холодный палец. Наверняка Александра. Я завизжала, хотела вскочить, но у меня занемели ноги. К величайшему моему унижению, я рухнула из кресла на пол. Астрид кинулась извиняться, помогла мне встать, включила свет. Все хохотали. Александра не смотрела на меня, но улыбалась. И чувство, посетившее меня много лет назад в «Гребне», – тяжесть, будто мне стискивают нутро, – оно вернулось. Меня мутило. Вскоре я сочинила подобающий предлог, извинилась и ушла. Вернулась домой, выпила чаю, легла в постель. Но спустя несколько часов Майк проснулся и увидел, что я в коме. Меня хватил удар. Я очнулась в больнице и обнаружила, что у меня отнялась правая рука.

Оливия воззрилась на обмякшую руку в люльке шарфа, словно это посторонний предмет – искалеченный альбатрос, которого она вынуждена таскать на себе.

– Аневризма головного мозга. Врачи списали на стресс за ужином. Я, мистер Макгрэт, прагматик. Я не склонна кликушествовать. Но я знаю точно: они что-то сделали с Александрой. Они заставили ее так поступить.

– Кто – они?

– Семья. Кордова.

– И что, по-вашему, они с нею сделали?

Она поразмыслила.

– У вас есть дети?

– Дочь.

– Тогда вы понимаете, что дети рождаются невинными, но все окружающее впитывают как губка. Образ жизни в «Гребне», мой тамошний эпизод, вопросы Кордовы. Впечатление такое, будто на мне ставили опыты. Я думаю, и на Александре тоже. Вот только она сбежать не могла. По крайней мере, в детстве.

Я глянул на Нору. Та слушала как загипнотизированная. Слова Оливии подтверждали мой вывод: на момент смерти Александра была в ссоре с семьей – пряталась под вымышленным именем, искала какого-то Паука. Непонятно другое: зачем она вернулась в таунхаус? Разве что встретиться с Инес Галло. Может, Галло там и живет.

– Вы не слышали о человеке по прозвищу Паук? – спросил я. – Он как-то связан с Кордовой.

– Паук. – Оливия наморщила лоб. – Нет.

– А Инес Галло? Это не ее прозвище, часом?

– Помощница Кордовы? Насколько мне известно, нет. Но я о ней ничего не знаю – разве что, если не ошибаюсь, она и провожала меня к Кордове. И пока он меня допрашивал, сидела по правую руку, как наемный громила или телохранитель. Или его подсознание.

Я кивнул: раболепный и грозный образ вполне сообразуется с комментариями на «Черной доске».

– Почему о Кордове не говорят? – спросил я.

– Боятся до смерти. Ему приписывается некое могущество – я уж не знаю, подлинное или мнимое. Но точно знаю, что в истории этой семьи творились злодеяния. Я уверена.

– Почему вы не расследуете сама? Очевидно, что тема вас остро волнует. Наверняка в вашем распоряжении огромные ресурсы.

– Я обещала мужу. После того, что случилось, он попросил меня оставить все это в прошлом. Начни я баламутить воду, докапываться до правды, вдруг бы я лишилась и другой руки? А потом и ног? Видите ли, в глубине души я отчасти верю, что эта девочка вызвала в комнату нечто и задуманное отмщение осуществилось по плану. Я заплатила за некую якобы обиду, которую нанесла сестре.

Я вспомнил о смертном проклятии. Будем честны: с тех пор, как мы в него вляпались, опасностей в жизни прибавилось: я чуть не утонул. «Мало-помалу незаметно пожирает разум, – говорила Клео. – Совершенно тебя изолирует, сшибает лоб в лоб со всем миром, оттесняет на грань, на окраину жизни». Я вполне понимал, как подобное может случиться с тем, кто идет по следу Кордовы.

Оливия вздохнула. Она устала, побледнела – запал иссяк.

– Боюсь, у меня мало времени, – заметила она, покосившись на дверь.

Увлекшись, я и не заметил, что давешняя женщина в сером – секретарша, надо полагать, – сунула голову в комнату, безмолвно напоминая хозяйке о следующем неотложном деле.

– Вы упомянули Аллана Каннингэма, – сказал я. – Перед смертью Александра лежала в «Брайарвуде». Я выяснял обстоятельства ее поступления, но Каннингэм не поддался. Не поможете мне с ним?

– Меня Аллан уверял, что Александра вовсе не была пациенткой, – в некоторой растерянности ответила Оливия. – Но я, конечно, еще спрошу. Мы до конца марта пробудем в Санкт-Морице. – Она сунула ноги в туфли. – У вас есть телефон – это номер моей секретарши. Если я смогу быть хоть чем-то полезна, позвоните ей. Она мне передаст.

– Я очень признателен.

Оливия поднялась с дивана – пекинесы плюхнулись ей под ноги на ковер – и поправила шарф на парализованной руке. Мы с Норой тоже встали, и Оливия с обезоруживающей улыбкой, блестя глазами, сжала мою руку.

– Это было чистое удовольствие, мистер Макгрэт.

– Благодарить следует мне.

Мы все шагнули к двери.

– Еще кое-что, – сказал я.

Она остановилась:

– Слушаю вас.

– Как бы мне поговорить с вашей сестрой?

– Она вам ничем не поможет, – рассердилась Оливия. – Она и себе-то помочь не в состоянии.

– Она была замужем за Кордовой.

– И с первого до последнего дня просидела на барбитуратах. Вряд ли запомнила хоть что-то – ну, может, пару перетрахов.

Вот оно: под безупречной элегантностью мелькнула дочь полка.

– И все-таки беседа с ней была бы бесценна. Что она видела, что он за человек, как жил. Она же инсайдер.

Оливия, непривычная к возражениям, надменно воззрилась на меня в упор. Может, злилась, что даже спустя все эти годы при ней по-прежнему всплывает имя Марлоу.

– Даже если я дам адрес, она с вами говорить не захочет. Она ни с кем не видится, кроме горничной и дилера.

– Откуда вы знаете?

Оливия глубоко вздохнула:

– Ее горничная еженедельно приносит мне счета и докладывает о состоянии ее здоровья. Моя сестра не знает, что осталась без гроша, а за ее уход и наркотики уже двадцать лет плачу я. И если вас интересует, отчего я не устроила ее в «Бетти Форд», «Обещания»[80] или тот же «Брайарвуд» – уверяю вас, я устраивала. Одиннадцать раз. Без толку. Есть люди, которые попросту не желают трезветь. Реальность им не нужна. Жизнь подставила подножку – им удобнее так и валяться носом в грязи.

– Ну хорошо, – сказал я. – Но если это правда…

– Еще какая! – огрызнулась она.

– …тогда Марлоу тем более бесценный источник. Даже самый ненадежный свидетель в душе таит истину.

Оливия с вызовом смерила меня взглядом, опять вздохнула:

– «Кампаниле». Бикмен-плейс. Квартира одиннадцать ноль два. – И она стремительно поплыла к двери, а ее мохнатая свита, вывалив языки, судорожно засеменила следом. – Поговорите с консьержем Гарольдом, – бросила Оливия через плечо. – Я попозже ему позвоню. Он все устроит.

– Спасибо вам огромное.

– Когда увидитесь с ней, меня не упоминайте. Ради вашего же благополучия.

Честное слово, губы ее искривила мимолетная самодовольная усмешка.

– Даю слово.

Она проводила нас по галерее к вестибюлю, где уже поджидал старый гардеробный хрыч. Он совсем закаменел, словно час с лишним так там и простоял.

– Спасибо вам, – сказал я Оливии. – За все. Ваша помощь неоценима.

– Надеюсь, вы сможете что-то сделать. Отомстить за эту девочку. Она была уникальная.

Я шагнул в лифт следом за Норой, но придержал двери:

– Еще один вопрос, если можно, миссис Дюпон.

Она склонила голову – искусное движение на полпути между любопытством и высокомерием.

– Как вы познакомились с мистером Дюпоном? Я давно хотел узнать.

Она смотрела не мигая – вот-вот ледяным тоном объявит, что это не моего ума дела. Но нет – удивив меня, она улыбнулась:

– В Лос-Анджелесе, в больнице «Сидарс-Синай». Вместе зашли в лифт. Ехали на восьмой этаж к Марлоу. Лифт застрял. Какая-то пробка перегорела. Через час, когда лифт отстрял, Майк уже не хотел подниматься к Марлоу на восьмой этаж.

В глазах ее полыхало торжество.

– Он хотел спуститься в вестибюль со мной.

Слегка улыбаясь, Оливия невозмутимо развернулась и в сопровождении троицы пекинесов исчезла в сумеречном коридоре.

73

Когда мы выступили под бледно-серый навес на Парк-авеню, обнаружилось, что на улице льет. Из квартиры Оливии я и не заметил – видимо, заслушался. Или же элегантность ее жилища попросту вычеркивала дурную погоду, как неловкий публичный проступок.

Консьерж вручил мне гольфистский зонтик, сам открыл другой и побежал ловить такси.

– Я думал, она совсем не такая, – сказал я Норе. – А она была честна и довольно убедительна.

Нора потрясла головой и выдохнула:

– А я только и думала, что про Ларри.

– Татуировщика?

Она рьяно закивала:

– Помнишь, что с ним сталось?

– Умер.

– От аневризмы головного мозга. Понимаешь? Это тенденция. У Оливии аневризма, у Ларри аневризма. И у обоих после встречи с Сандрой.

– Ну и что ты хочешь сказать? Александра – Ангел Смерти?

Я имел в виду съязвить, но, еще не договорив, припомнил случай в «Шести серебряных озерах»: Хоппер рассказывал, как в спальнике вожатого нашли гремучую змею и все сочли, что ее подсунула Александра. Плюс ее явление у водохранилища.

– Оливия ездила в «Гребень», и Пег Мартин ездила в «Гребень», – сказал я. – Но насколько разные впечатления. У одной смертный ужас. У другой – сказочная детская греза.

– Интересно, кто врал.

– Может, и никто. Разница в шестнадцать лет. Оливия ездила в июне семьдесят седьмого. Это через год после того, как Кордова с Джиневрой купили «Гребень», и за месяц до того, как утонула Джиневра. А пикник Пег Мартин был в девяносто третьем.

– Как она описывала Джиневру. Кошмар, да?

– Пленница, которая страшится заговорить.

Нора кивнула.

– А эта ведьминская игла?

– Вообще-то, она подтверждает то, что говорила Клео. Что Александра – из династии черных магов.

Нора в испуге прикусила ноготь.

– Если проберемся в «Гребень», страшно подумать, что мы там найдем.

Это уж точно. В мозгу запечатлелось, как Клео живописала мрачные реалии черной магии: «Древние дневники в кожаных переплетах, заклинания задом наперед. Чердаки, забитые невразумительными ингредиентами – оленьими зародышами, фекалиями ящериц, младенческой кровью. Развлечение не для брезгливых. Но работает».

Швейцар раздобыл нам такси, мы бегом кинулись из-под навеса и запрыгнули на заднее сиденье. Я, оказывается, пропустил один звонок от Блюменстайна и два от Хоппера. Хоппер к тому же прислал СМС:

Выпустили под залог. Миллион спасибо. Иду к тебе в кв.

Вот и отлично. Не терпелось расспросить, какие плоды принес взлом с проникновением, – не говоря уж о том, откуда Хоппер знал, как залезть в таунхаус.

74

Нора испуганно застыла и схватила меня за локоть, тыча пальцем.

Дверь в квартиру была взломана до щепы.

Я осторожно ее толкнул. Внутри темно – ничего не слышно, только дождь стучит.

Я шагнул в прихожую.

– Не надо, – прошептала Нора. – Вдруг там кто-то есть…

Я прижал палец к губам и на цыпочках двинулся по коридору, на каждом шагу скрипя половицами. Из гостиной донесся глухой «бум».

Я кинулся к двери и успел заметить, как из окна выбирается мужчина – дождь яростно молотил его по черному пальто и вязаной шапке. Взломщик перелез через цветочный ящик, спрыгнул и пропал.

Я промчался мимо Норы по коридору и успел увидеть, как незнакомец бежит к западу по Перри.

Я вылетел наружу и припустил за ним. Он уже одолел полквартала и как раз миновал пешехода – в котором я узнал Хоппера.

– Держи его! – заорал я.

Узрев мое стремительное наступление, Хоппер развернулся и кинулся за грабителем, который исчез на Западной Четвертой.

Слишком низенький – не Тео. Кто-то другой.

Хоппер свернул за угол. Когда к перекрестку прибежал я, Хоппер уже мчался за взломщиком к Чарльз-стрит. Я ринулся за ними, уворачиваясь от машин, велосипедов, прикованных к стойкам, и людей, тащивших пакеты с продуктами. Взломщик успел к светофору на Гудзон, Хоппер несся следом, вопя, но слов я не разбирал за раскатами грома. Вест-Сайдское шоссе перегородила крупная авария. Хоппер рванул через разделительную, а мне пришлось ждать зеленого.

Взломщик удирал на север по велосипедной дорожке вдоль Гудзон-Ривер-парк, мимо полицейских заграждений. Потом свернул влево к 46-му пирсу и исчез.

На светофоре зажегся желтый, в потоке возникла прореха, я бросился через дорогу и поравнялся с Хоппером на дорожке.

– Не догнал, – пропыхтел он.

Я огляделся, от дождя прикрывая глаза ладонью. Не считая парочки с немецкой овчаркой – никого. Но вот пирс, как обычно, кишел людьми – человек тридцать или сорок разгуливали по променаду, экипировавшись дождевиками и зонтиками.

– Он на пирсе, – сказал я. – Я проверю на этом конце. Ты поищи с той стороны.

Я миновал семейство туристов в полиэтиленовых пончо, юношу с джек-расселлом и пару подростков, которые, хихикая, забились под бурое пальто.

Ни следа.

За группой бегунов в дождевиках – все потягивались, держась за перила, – в самом конце пирса я углядел одинокую фигуру.

Человек сидел на скамейке и смотрел на Гудзон. Куртка цвета хаки, алый зонтик. Выглядел он как-то подозрительно, и, приблизившись, я сообразил, в чем дело: мало того что редеющие седые волосы стоят дыбом, словно он только что содрал с головы вязаную шапку, но вдобавок плечи ходят ходуном, будто он задыхается.

Я подобрался к урне у скамейки и посмотрел незнакомцу в лицо.

Обыкновенный старик – рука лежит на набалдашнике четвероногой ортопедической трости, джинсы промокли насквозь. Рядом большой синий рюкзак «ДженСпорт» и огрызок сэндвича из «Сабвея».

Я нахально разглядывал старика в упор, но он лишь покосился на меня, улыбнулся и что-то буркнул.

– Что-что? – крикнул я.

– Понадобится нам Ноев ковчег, как думаете?

Я пресно улыбнулся и перешел на оконечность пирса. Ливень хлестал такой, что не разберешь, где дождь, а где разбухшая река.

Я обернулся к старику – еще раз проверить на всякий пожарный.

Но он невинно горбился на скамейке, и дождь бурлящим водопадом стекал вокруг него с красного зонтика.

Старик улыбнулся, поманил меня – судя по его возбужденной гримасе, в моем взгляде он прочел сексуальный подтекст.

Старый педрила, выискивает клиентуру.

Гос-споди боже.

– Поделиться? – спросил он, возведя глаза к красному зонтику, который окрашивал его физиономию в розовый. – У меня, по-моему, есть запасной. – Облизнувшись, он расстегнул рюкзак и порылся внутри.

Я отмахнулся и быстро зашагал прочь; хлобыстнула молния, оглушительно зарокотал гром. На велосипедной дорожке у северной стороны пирса гомонила небольшая толпа. Я кинулся туда, протолкался между зеваками. В центре Хоппер с другим мужиком поднимали с земли пожилую афроамериканку.

Баюкая больную руку, бедняга рыдала. В тоненьком розовом халате она вымокла как мышь.

– Что случилось? – спросил я какую-то женщину в толпе.

– Ограбили. Этот урод даже трость у нее отнял.

Услышав это, я кинулся пробиваться сквозь толчею и со всех ног помчался назад.

Старик исчез.

Я в ярости уставился на скамейку.

Там валялись красный зонтик, рюкзак, ортопедическая трость, куртка и обертка от сэндвича. Хитрая сволочь, небось, выудил ее из урны – типа эдак неторопливо обедает.