Ночное кино Пессл Мариша

В двух футах от ограды нас подхватило и снесло сильным течением; каноэ врезалось в брешь боком, и от удара провод свалился ниже.

– Сейчас коснется, – прошептала Нора.

– Металл руками не трогать, – велел я.

Она подняла весло, я взмахнул своим, втиснул нос каноэ в прореху, и драная сетка заскрежетала. Мы вдвинули лодку еще на несколько дюймов, и тут я заметил, что провод опять опускается – мы в капкане. Я ничего не успел предпринять – он стукнулся о борт каноэ. Я сжался в ожидании белой электрической вспышки.

Ничего.

Я сунул весло в воду, удерживая каноэ ровнее. Проплыл еще с фут. Хоппер уже очутился на другой стороне, провод – у Норы перед носом, сетка скребла по бортам.

– Прошел, – сказал я.

Хоппер сел. Нора подтолкнула к нему весло, подползла ближе и свернулась калачиком.

– На случай если меня стукнет, а мне пора умирать: я вас обоих люблю, и мне никогда в жизни не было так прекрасно.

– Тебе еще не очень пора, Бернстайн, – отозвался я.

Мы поволоклись вперед. Тишина, только плещет вода и скрипит сетка, с трудом нас пропуская. Каноэ на что-то наткнулось под водой, провод опустился и коснулся бортов. Я отчетливо услышал, как вокруг негромко фыркнуло электричество, но тут провод опять поднялся, мы пролезли, и настала моя очередь.

Я лег; вокруг бурлила вода.

– Последнее слово будет? – осведомился Хоппер.

– Постарайтесь меня не убить.

Каноэ дернулось, провод стукнулся о борт в считаных дюймах от моего носа. Проскользнул у меня над головой и исчез.

– Проскочили, – шепнул Хоппер.

Я сел, оглянулся – ограда удалялась с замечательной быстротой. Течение стало сильнее, вода разливалась, будто ей не терпелось доставить нас… куда? Однако ограда – не просто ограда. Это была ловушка. Может, Марлоу не по простоте душевной помянула этот тайный ход – может, хотела заронить семя, чтобы ровно здесь мы и попытались войти. Зачем? Прикончить нас электрошоком? Или благополучно заманить в поместье Кордовы, чтобы тут мы и остались навсегда?

* * *

Мы гребли, и со всех сторон черным приливом накатывала ночь.

Прежде лес был объят тревожным безмолвием. Теперь же отовсюду доносились шумы. Трещали ветви. Шелестели листья. Содрогались деревья – будто дикое зверье, что днями пряталось, теперь продирало глаза и выползало из нор.

Глаза мои не различали ничего, кроме Нориных сгорбленных плеч и силуэта Хоппера на носу. Я вспомнил, как Оливия Эндикотт описывала свое удушье, и меня кольнул страх. Ровно те же ощущения: я словно ухожу, устраняюсь, утопаю. Сначала я все свалил на адреналин и нервы, но тяжесть наваливалась очень отчетливо, будто я надышался влажным воздухом, и теперь он расползается во мне, связывает руки, подавляет мысли.

Хоппер указал вперед. В конце черного древесного тоннеля блестела открытая вода.

Пруд Грейвз, где утонула Джиневра.

Вскоре мы миновали устье, пристали к берегу и прислушались. Нора отвела от глаз бинокль, кивнула, и мы беззвучно двинулись дальше, свернули вправо, стараясь держаться у самого края, под защитой нависших ветвей.

Далеко слева, на другом берегу, показалась деревянная пристань.

Похоже, заброшенная – в воду уходила кривая деревянная лестница. Каменистая тропинка петляла вверх по крутому холму, постепенно проступавшему в темноте.

Хоппер и Нора встрепенулись.

Тогда и я увидел, что надвигается, что неспешным темным солнцем вздымается над холмом.

* * *

«Гребень».

В лунном свете исполинский особняк на гребне холма полнился такой чернотой, что ночь вокруг посерела. Величием своим он отсылал прямиком в дворянскую Европу, утраченный мир карет и свечей. Заостренные фронтоны копьями пронзали небо. Я разглядел прихотливый портик, колоннаду порт-кошера, три этажа темных окон – и все это пропитано тенями, будто тени и есть тот раствор, что не дает дому развалиться. Если вдуматься, особняк как будто знать не знал о законах физики, о неизбежном разложении и распаде грандиознейших рукотворных сооружений и гордо обещал возвышаться над холмом еще не одно столетие.

От пруда Грейвз к особняку, задыхаясь, взбегала заросшая лужайка. Ни единого шевеления, ничего живого. Похоже, особняк давно заброшен.

Мы отошли к берегу, каноэ приткнулось в грязи, а мы вылезли и вытащили рюкзаки. Вдвоем с Хоппером отнесли лодку повыше, положили меж деревьев, за упавшим бревном, и забросали листьями и ветками. Нора воткнула в землю прутик, чтобы мы потом знали, где искать наш тайник. Затем мы оглядели друг друга. Хоппер как будто оживился, лицо во тьме ожесточилось. У Норы лицо подозрительно пустое. Я ободряюще сжал ее плечо, но она лишь подергала замок на молнии и застегнула куртку под самое горло.

– Не забываем запасной план, – прошептал я. – Если что, встречаемся здесь.

Мы кивнули друг другу и двинулись в путь. Планировали мы так: сначала сходить к дому, проверить, не удастся ли влезть внутрь, а потом искать ритуальную поляну. Шли мы к северу, жались к берегу пруда, а затем гуськом вскарабкались на крутое взгорье по лесу, примерно в направлении особняка. Забрались на вершину и, не выходя из спасительного леса, обозрели восточное крыло «Гребня».

Вблизи особняк оказался великолепен, но видны были избитый ветрами фасад и потеки на темном известняке. Я различал затейливые детали фронтонов и углов, черную ковку и каменную резьбу вдоль свесов на крыше. На подоконниках и над дверями гнездились горгульи-вороны – на первый взгляд как живые. Солярий под стеклянным куполом на первом этаже выходил на лоджию с колоннами – все пропитала темнота, будто там забродили черные испарения особняка.

От крыльца террасы, извиваясь в высокой траве, каменистая тропинка бежала к покинутой бирючине за домом и где-то за ней терялась. Я помнил аэрофотосъемки: тропа уходила в обширные сады, где было снято столько сцен «Дышать с королями». Судя по «Гугл Планета Земля», осколки причудливых ландшафтных работ там еще сохранились – гравийные дорожки, скульптуры, – но почти все заволокло одичавшей растительностью.

– Пойду гляну, есть ли кто дома, – сказал Хоппер.

– Что? Ну уж нет. Ждем здесь.

Остановить его я, впрочем, не успел: Хоппер шагнул на лужайку и невозмутимо потрусил вниз по холму. Добрался до крыльца террасы, пригнулся, взбежал по ступеням и пропал.

Потрясение мое мигом сменилось яростью. Надо было дотумкать: Хоппер безрассуден, у него свои планы. Я уже собрался было последовать за ним и притащить его назад, но застыл.

Лаяла собака. И похоже, поблизости.

Нора в ужасе обернулась ко мне. Я выставил ладонь – мол, погоди. Встречу с собаками мы учли и купили одежду, маскирующую запахи, – по идее, она должна скрыть наш запах от животных.

Собака снова залаяла, сердито и настойчиво.

А потом в окне щипца под крышей появился одинокий слабый огонек. Закамуфлированный плотными портьерами – и тем не менее.

Кто-то все-таки дома.

Собака умолкла, по лесу промчался ветер. Хоппера не видать. Надо думать, прячется на террасе, ждет шанса возвратиться к нам. Тут, однако, я безошибочно расслышал, как грохнула тяжелая дверь, рассыпалось стаккато шагов и зазвенела собачья цепь.

Я расстегнул Норин рюкзак, порылся среди одежды и нащупал перцовый баллончик. Сунул ей в руку, и тут крупная псина, возмущенно гавкая, кинулась от парадных дверей через лужайку.

Шелудивая, в серых и белых пятнах зверюга с длинным загнутым хвостом смахивала на помесь русской борзой и койота.

Застыла, еще раз предостерегающе взревела и, навострив уши, уставилась вниз, на пруд Грейвз.

Появилась вторая собака – еще крупнее и вся черная. Она поскакала вокруг дома прямиком туда, где притаились мы, и остановилась ярдах в двадцати от террасы, где прятался Хоппер. Угрожающе зарычала. А потом, уткнувшись носом в землю, зигзагом побежала вверх по холму к нам.

– Возвращайся к каноэ и жди меня, – прошептал я.

Нора топталась на месте.

– Иди.

Она в ужасе кинулась прочь, а я – в другую сторону, на лужайку, и вокруг зазвенел лай. Побежал я прямо к откосу, промчался мимо террасы по тропинке и устремился к бирючине. Глянул через плечо – ну да, все как ожидалось: обе собаки неслись за мной, продираясь сквозь высокую траву.

Я рванул вдоль изгороди, нашел в ней брешь и слепо ринулся туда, по заросшему сорняками белому гравию.

Собаки, похоже, нагоняли; лапы стучали по камням.

Я очутился в лабиринте: меня высоченными стенами обступали бирючины, изъеденные лишайником птичьи купальни и лозы на шпалерах. Во мраке белели осыпающиеся статуи – безголовая девушка, змей, обвивший голый мужской торс. Вокруг вздымались гигантские кусты – некогда, вероятно, фигурные, однако их звериные силуэты давно оплыли.

Я взлетел по каким-то ступенькам и вбежал в узкую нишу с пересохшим фонтаном и кованой калиткой.

Остановился и прислушался.

Собаки, похоже, привели друзей – лай доносился со всех сторон.

Я подкрался к калитке.

С другой стороны, зарычав, на меня бросилась собака. Я шарахнулся, уже предчувствуя, как мне в руку вопьются зубы, но пес лишь в негодовании взвыл. Я рванул обратно – с другой стороны на меня побежала другая собака.

Сквозь дыру в изгороди я вылез на открытый двор. В центре, под листом полиэтилена, – большой бассейн.

Я кинулся к дальнему его углу, присел, содрал перчатки и нащупал нейлоновые завязки покрытия.

Собаки скулили, не понимая, как до меня дбраться. Я развязал несколько узлов, откинул полиэтилен, заглянул, и меня чуть не вырвало.

* * *

Черная гниль.

Я сдернул рюкзак и ботинками вперед, скрипя зубами, скользнул внутрь. Ледяная вода проглотила меня по шею. Я втащил рюкзак, стараясь его не замочить, – между водой и полиэтиленом оставался какой-то фут. Я вынул фотоаппарат из внешнего кармана, набросил обратно полиэтиленовый край и, щурясь в наступившей темноте, отплыл подальше от дыры.

Коварно приблизился звон цепи. Собаки нашли меня и теперь лаяли и скулили, носясь вокруг бассейна, ритмично стуча лапами по плитам.

Как можно тише я ощупью двинулся вдоль края; пальцы нашаривали битую склизкую плитку, холод грыз меня заживо.

Я не отрывал глаз от полоски света между полиэтиленом и кромкой бассейна. Левая нога на что-то наткнулась. Олень утоп? Я добрался до угла, оттолкнулся, и вода заплескала чересчур громко. Я замер.

Послышались тяжкие шаги. Кто-то идет – прошагал по мощеной дорожке и ступил во двор.

– Что тут у вас, ребятки? – Тихий мужской голос.

Собаки повизгивали, скача вокруг бассейна, а человек все приближался. Потом остановился.

Кордова?

Мощный луч фонарика заплясал по полиэтилену, золотой круг света заскользил в угол, где прятался я, и меня скрутила паника.

Я спиной вжался в плитки и постарался не шевелиться.

Шаги застучали быстрее, край полиэтилена отбросили прочь.

Фонарик прорезал воду, осветил почерневшие листья и ветки, силуэты лягушек или, может, белок, что дрейфовали в глубине.

Луч поплыл к моему рюкзаку – еще несколько футов, и конец. Я запихал фотоаппарат под полиэтилен на краю, глубоко вдохнул и осторожно погрузился в воду с головой, потянув за собой рюкзак. Утоп на пару футов, открыл глаза, которые тотчас начало немилосердно резать, и посмотрел, как луч пролетел у меня над головой.

Я ждал и старался взять себя в руки; легкие готовы были взорваться. Ч-черт, ну ведь только что дела шли нормально. Как это все вдруг развалилось?

Еще несколько секунд луч повисел надо мной и наконец ускользнул в другой угол. Я всплыл, ловя ртом воздух.

Ночь прорезал пронзительный крик. Кажется, женский.

Нора?

Собаки разразились злобным лаем, затопотали, а луч света утек. Я услышал какую-то возню, затем шаги удалились по камням.

И настала тишина. Ушли.

Я схватил фотоаппарат, доплыл до дыры и обнаружил, что дыры нет. Отмахиваясь от паники – воображение немедленно прикончило меня и пустило мой труп плавать тут среди прочего мусора, – я пощупал под полиэтиленом.

Завязки снова закреплены.

Я опять положил фотоаппарат на кромку, подтянул к себе рюкзак, отыскал в кармане перочинный ножик, открыл его зубами и стал пилить.

Замерзшие пальцы не слушались, но несколько завязок я перерезал. Сначала выпихнул наружу рюкзак, затем не глядя вывалился сам, и меня тотчас принялся лупцевать холодный ветер. Я огляделся – слава богу, никого.

Я взгромоздился на ноги и нацепил рюкзак на плечо. Взял фотоаппарат, заковылял к арочному проему в изгороди, и в ботинках на каждому шагу хлюпала эта тошнотворная вода.

Я надеялся, что Нора цела, что Хоппер с ней. Мы встретимся у каноэ и придумаем новый план.

Собаки – и человек с фонариком, – видимо, успели уйти довольно далеко: вокруг тихо.

Через арку я вышел на другую мощеную дорожку и очутился у западной границы сада. Справа, за заросшей лужайкой, высился густой сосняк, огромный и черный, а слева, высоко на холме, за всклокоченной растительностью застыл дом.

Его осеняла тьма.

По траве я направился под прикрытие леса, а затем вдоль его границы к югу, вокруг холма, назад к пруду Грейвз. От волглого холода трясло, но я старался не обращать внимания и хотел даже перейти на трусцу. Ноги, впрочем, на мое пожелание не откликнулись. Продираясь сквозь ветки и упавшие деревья, я свернул к востоку и слева разглядел просвет – меж стволов заблистала вода. Вскоре я вышел к устью ручья, по которому мы приплыли, кинулся вброд, погрузившись по бедра в воду и грязь, и поспешно выкарабкался.

Я поплелся по западному берегу и с облегчением – и изумлением – увидел Норин прутик.

– Нора, – прошептал я и шагнул под деревья.

Но, отыскав упавшее бревно, застыл как вкопанный.

Ветки и листья разбросаны.

А каноэ исчезло.

* * *

Я огляделся. Деревья словно заключили меня в тюрьму пожизненно.

Я отошел к пруду, поглядел на лунную воду.

Пусто.

Наверное, Хоппера и Нору поймали. Или они уплыли, а меня бросили. Или за ними гнались, они сбежали, решили вернуться, когда очистится горизонт. Или лодку нашел и забрал кто-то другой, и теперь он поджидает меня, наблюдает.

Я изо всех сил вслушивался в ожидании шагов, но ничего не услышал.

Здесь оставаться нельзя. И фонарик не включишь – заметят. Я опять зашагал по берегу, примерно туда же, куда мы уходили отсюда втроем.

Гавкнула собака.

Похоже, до нее несколько миль. Но я ускорил шаг вверх по холму; последний ошметок тепла где-то в животе вяло замерцал, будто вот-вот погаснет.

Я остановился. Справа за деревьями высилось какое-то строение – оно слабо светилось синим в темноте. Я направился туда.

И обнаружил гигантский ангар – крыша плоская, окон вроде бы нет. Я свернул за угол, отыскал стальные двери: ручки перетянуты ржавой цепью на замке. Я побродил вокруг, нашел подходящую каменюку и не с первой попытки, но раздолбал-таки замок. Пусть хоть все человечество слушает – мне уже плевать.

Я сбросил цепь на землю, потянул на себя дверь и ввалился в ангар.

За мной внутрь пролилась Луна – осветила нетесаные стенные балки, бетонный пол, спинку коричневого дивана, одеяло, аккуратно сложенное на спинке, а затем железные двери гулко захлопнулись, и все отступило в черноту.

Я скинул рюкзак, развязал шнурки, разделся до трусов и, чуть не грохнувшись на приступке, рухнул на диван. Нащупал одеяло, укрылся. И съежился, неудержимо дрожа, уговаривая рассудок оттаять. После минутного ошеломления до меня дошло, что на самом деле я хочу только спать. Тут я догадался, что у меня переохлаждение, но эту мысль срочно отогнал подальше.

Сон тебя убьет. Сон – наркотик, тело дает его тебе, прежде чем свернуть лавочку.

Шли минуты. Не знаю сколько – я не мог двинуть рукой и посмотреть на часы. Мысли крохотными сдувшимися буйками ускользали прочь, едва я тянулся к ним, чтобы не утонуть. Я воображал, будто сижу в постели, в квартире на Перри-стрит, и смотрю в потолок. Я спрашивал себя, не угодили ли мы в аварию по пути к «Поляне Уэллера», – может, это я сейчас без сознания, улетел из этого мира, болтаюсь между жизнью и смертью, между землею и неведомым.

Может, я по-прежнему в этом пакостном бассейне.

Может, я оттуда так и не выбрался.

Но через некоторое время глаза привыкли к темноте. Я смотрел на газету, разложенную передо мной на кофейном столике.

«Страж Довервилла».

ПОЛИЦИЯ РАССЛЕДУЕТ ГИБЕЛЬ МАЛЬЧИКОВ.

* * *

Я заморгал. Я сидел в скромно обставленной гостиной. Белый длинноворсовый ковер на половицах, эргономичные кресла, занавешенные окна, кирпичный камин.

Я здесь уже бывал.

Я бывал в этой самой комнате.

На дальней стене подле мини-кухни – три фотографии в рамках. Над диваном нависает торшер с кремовым абажуром. Я нашарил выключатель, щелкнул.

Гостиную залил тусклый свет.

У двери стояло плетеное кресло – на спинку брошено мужское пальто в елочку. Справа на приставном столике – бронзовая статуэтка ар-деко, женщина с хрустальным шаром на голове. Эмили, от ужаса рыдая, хватает эту статуэтку вместо оружия, а затем бежит по коридору и прячется в шкафу в спальне. Вот этот диван, где я сижу, – Эмили сидит ровно здесь в первой сцене, читает в газете о новом убийстве ребенка, а затем входит Брэд и швыряет пальто и дипломат на кресло у двери.

Я поднял голову. Потолка нет – только леса футах в сорока. Оттуда на меня пялились прожектора.

Я на съемочной площадке.

Я в гостиной Брэда и Эмили Джексонов из «Тисков для пальцев» – «зловещего повествования о подозрениях, паранойе, браке и непостижимости человеческой души», как выражался Бекман.

Красавец Брэд, профессор-медиевист из небольшого гуманитарного колледжа в сельском Вермонте, только что женился на Эмили, молодой обладательнице смертоносного воображения. Ее увлекает череда нераскрытых убийств мальчиков в округе – всем по восемь лет, – и она подозревает, что убийца – ее муж. «Тиски для пальцев» так и не дают внятного ответа, виновен ли Брэд. Лично я считал, что Брэд виновен, хотя интернет и, разумеется, «Черная доска» изобиловали обоснованиями обеих возможных позиций. В своей книге «Американская маска» Бекман посвятил «Тискам для пальцев» целую главу: глава 11, «Дипломат». Он писал, что правда, способная даровать освобождение как Эмили, так и зрителям, кроется в потертом кожаном дипломате, который Брэд, вечерами возвращаясь домой после лекций, тщательно запирает в сейф вместе со своими тисками для пальцев – средневековым орудием пытки.

Этот дипломат царит и властвует над фильмом – Эмили им одержима, отчаянно пытается его украсть, взломать замки, посмотреть, что там хранит муж, – по сути дела, дипломат выступает главным героем, на экране появляясь чаще самого Брэда. Ни Эмили, ни зрителям так и не показывают, что внутри, – нарративный прием, который спустя пятнадцать лет использует Тарантино в «Криминальном чтиве»[97].

В третьем акте, во время столкновения Эмили и Брэда, когда они дерутся – Эмили убеждена, что отбивается от психопата, Брэд убежден, что жена сошла с ума, – дипломат невзначай заваливается между кроватью и стеной. Там он и остается, незамеченный, таится в крохотном вермонтском коттедже, который – поскольку сироту Эмили сдают в психбольницу, а Брэд мертв – будет пустовать еще неизвестно сколько лет.

В последних кадрах нам показывают этот дипломат, камера медленно отъезжает из-под кровати, петляет по коридору, вылетает из двери, мимо полиции, в леса – и наступает затемнение.

Я скатился с дивана – ноги смутно припомнили, что значит чувствовать, – и подошел к камину.

Затем к книжным шкафам. «Тиски для пальцев» снимались в 1978 году, и на полках стояли «В поисках мистера Гудбара», «Жребий Салема», «Близнецы-соперники»[98]. Потрепанные книжки, привет из тех времен, как и геометрический буро-горчичный узор на обоях, и лакированная мебель, и нарядный оранжевый светильник у парадной двери, и оранжевая плитка в кухоньке, и старая вафельница «Дженерал Электрик» на кухонном напольном шкафу.

Время застыло – точно жизнь замерла на полуслове. Похоже, здесь десятилетиями никто не бывал.

Я вышел в темноту узкого коридора. Продвигался я ощупью, наткнулся на две фальшивые двери – обе открывались обратно в ангар, – но дверь в конце привела меня в другую комнату.

Хозяйская спальня Джексонов. Я открыл шкаф. На штангах висела одежда Эмили – халаты, джинсовые клеша, сандалии на платформе и модные танцевальные сапоги. С другой стороны – одежда Брэда: шерстяные брюки, твидовые пиджаки.

С верхней полки я стащил коричневые вельветовые штаны и желтую рубашку из полиэстера. И надел очень быстро, потому что не хотел даже пытаться объяснить себе, как меня угораздило облачиться в тряпки семидесятых, принадлежащие Брэду Джексону, как я дошел до того, что буквально мародерствую в «Тисках для пальцев».

Штанины оказались коротковаты, но в целом брюки подошли. Значит, Рэй Куинн-младший, сыгравший Брэда Джексона, в отличие от большинства голливудских звезд, пигмеем не был. Я натянул красный свитер, в рукавах слишком узкий, отыскал носки в ромбик. На комоде красовалась магнитола «Филипс» с «Расплатой» Джеймса Брауна на вертушке[99]. Я уже собрался вернуться в гостиную и перегруппироваться, но в дверях застыл.

Мне вдруг привиделся Вольфганг Бекман – как он орет, пуча глаза: «Ты нечаянно забрел в вермонтский дом Брэда и Эмили Джексонов и тебе не пришло в голову поискать под кроватью дипломат? Ты для меня навеки умер».

Прислушавшись к этой галлюцинации, я сел на корточки и заглянул под кровать.

Слишком темно; я встал, включил лампу на тумбочке и оттащил кровать от стены.

Что-то упало. Он – там.

Я вытаращился.

Знаменитый бежевый дипломат «самсонит».

Он застрял между стеной и другой тумбочкой. Удивительное дело – однако что там говорила Эмили в фильме? «Куда дипломат, туда и Брэд». Я невольно оглянулся, отчасти ожидая, что на стене коридора нарисуется искаженная тень Брэда.

Я схватил дипломат за ручку – надо же, тяжелый – и плюхнул на кровать.

Подергал замки. Заперт. Но ведь я знаю комбинацию – Эмили из кожи вон лезет, чтоб ее раздобыть. Дата падения Рима, последняя соломинка, довершившая развал Римской империи и положившая начало Средневековью.

410.

Я покрутил колесики. Замки щелкнули.

Я поднял крышку.

Дипломат был набит бумагами. Я извлек номер «Тайма» за 31 июля 1978 года – на обложке первый в истории ребенок из пробирки. Под журналом – кипа студенческих работ с оценками и рукописными комментариями. «Марси, ты убедительно доказываешь, что Средневековье – естественный исторический этап, но нужно смотреть глубже».

Увидев то, что было под бумагами, я застыл.

В уголке – аккуратно сложенная клетчатая мальчишеская рубашка.

Я вынул ее, и к горлу подкатило – сморщенные рукава развернулись, будто по собственной нетвердой воле.

Грудь рубашки затвердела – ее покрывали темно-бурые пятна.

На вид устрашающе натуральные – подлинный сувенир подлинного убийства. Сама ткань на вид избитая, словно в нее впитались и высохли следы невообразимой жестокости.

Ничего себе постарались ради реквизита, который в фильме и не мелькает ни разу. Я вспомнил изуродованные белые костюмы в гардеробной Марлоу. «Я погрузилась в свое самое потаенное, самое изувеченное нутро, в недра, которые страшилась открывать, потому что сомневалась, удастся ли их потом закрыть».

Может, фильмы Кордовы подлинны? Экранный ужас – подлинный ужас, убийства – подлинные убийства? Возможно ли такое?

Это объяснило бы его популярность – ничто не трогает людей, ничто не притягивает взгляд сильнее правды. И это объяснило бы, почему все, кто с ним работал, потом помалкивали. Может, они сообщники – поведав миру об ужасах на площадке, подставились бы сами. Вполне вероятно, под конец съемок у Кордовы на всех накапливался компромат, и это гарантировало их молчание. Помнится, Оливия Эндикотт рассказывала – мне тогда эта деталь показалась довольно странной, – как Кордова с ней беседовал: «Я уже заподозрила, что цель допроса – не познакомиться со мной или понять, гожусь ли я на роль, но скорее выяснить, насколько я одинока, кто заметит, если я исчезну или изменюсь».

Несомненно, Кордова отбирал тех, кем можно манипулировать. Он одержимо фиксировал на пленку подлинное; он собственного сына заставил сниматься в «Подожди меня здесь», вместо того чтоб отправить в травмпункт пришивать отрубленные пальцы. А «Черная доска» – и Пег Мартин – говорили, что в съемочную группу Кордова нанимал нелегальных иммигрантов, полк сообщников, которые никогда ни словом не обмолвятся о том, что видели.

Дикое возбуждение охватило меня. Как изящно все это переплетается с тем, что я успел узнать, идя по следу его дочери!

Очевидно, что Кордова подбирал актеров очень тщательно – у всех разные истории, кое-кто вообще никогда не снимался. Он привозил их в этот затерянный мир, запирал, не дозволял выходить на связь с миром внешним. Кто по доброй воле согласится на такое, кто отпишет свою жизнь одному человеку?

Об этом Хоппер спрашивал Марлоу. Вопрос, пожалуй, праздный. Миллионы людей без чувств влачатся по жизни, отчаянно мечтая ощутить хоть что-то, ощутить себя живыми. Выбрав тебя, Кордова дарил именно такой шанс – не просто славу и богатство, но возможность скинуть прежнюю твою личность, как змеиную кожу.

Что конкретно они терпели от Кордовы? Все, что выпадало на долю их персонажам? Но тогда его ночное кино документально – реальные, а не вымышленные хорроры.

Он оказался еще чудовищнее, чем я полагал. Безумец. Сам дьявол. Может, не от природы: может, он стал таким здесь. Однако если фильмы его подлинны, с какой легкостью этот человек во спасение Александры взялся бы увечить настоящих детей.

Я снова перерыл бумаги в дипломате. Только лекции, конспекты, машинописное послание из «Саймона и Шустера» от 13 января 1978 года: «Уважаемый мистер Джексон. С сожалением сообщаем, что Ваш роман „Убийство в «Барбикане»“ не укладывается в наш текущий план выпуска художественной литературы». У Брэда имелся стенной сейф, Брэд то и дело его отпирал, но сейф в домашнем кабинете, которого, похоже, на этой площадке не было. Из спальни открывалась дверь – в фильме за ней располагалась ванная, но я обнаружил только черную стену павильона.

Я запер дипломат, сунул обратно, в его знаменитое гнездо за кроватью, а затем свернул окровавленную детскую рубашку и запихал в задний карман штанов: нельзя ее потерять, лучше хранить при себе. Я выключил лампу и вернулся в гостиную.

Поворошил свои мокрые тряпки, валявшиеся у дивана, и в куртке отыскал фотоаппарат. Хорошо, что мне хватило ума его не мочить, – камера по-прежнему работала, в отличие от мобильного и фонарика. Те сдохли с концами. Я поснимал гостиную и кухню, укомплектованную продуктами семидесятых – сыр «Вельвита» (тридцать лет прошло, а до сих пор съедобен), «Доктор Пеппер», бекон «Быстрые шкварки», – и выглянул наружу.

Передо мной раскинулся громадный павильон. За торшером и диваном стояла конструкция на металлических подпорках – вероятно, площадка на другой стороне.

Тут я сообразил, что меня до сих пор трясет. Куртка ничуть не высохла, и поэтому, зашнуровав ботинки, я цапнул с кресла пальто Брэда Джексона и надел, по-прежнему гоня от себя мысль о том, как это абсурдно – облачаться в пальто вероятного психопата.

Будем надеяться, это не заразно.

Я глянул на часы, но после нырка в бассейн они, видимо, остановились. 19:58 – быть такого не может. Наверняка больше времени прошло.

Закинув рюкзак на плечо, я вышел из «Тисков для пальцев» и вдоль лесов отправился посмотреть, что еще есть в этом гигантском павильоне, в каких еще мирах, порожденных коварным разумом Кордовы, можно провести археологические раскопки в поисках костей.

* * *

Совсем ослепнув в темноте, я сделал снимок и посмотрел на экран фотоаппарата.

Слева на бетонном полу обнаружилась огромная красная птица, грубо нарисованная спреем. Этот знак я встречал в статьях о Кордове. Так поклонники вызывали дух Кордовы – анонимным сигналом, что манит его вернуться. Я зашагал дальше, обогнул леса и ступил в какой-то громадный зал. Во мраке смутно проступила высоченная гора, усеянная камнями. Я опять сфотографировал и разглядел на экране, что гора эта – мусор, а камни – гигантские грибы изъеденных ржавчиной бензиновых бочек.

Я пошел напрямик и врезался в деревянную вывеску:

СВАЛКА «ЗЕЛЕНЫЙ МИЛФОРД»

НЕ ВХОДИТЬ

ОПАСНО

Я оказался в La douleur – это «боль» по-французски.

Робкая главная героиня, серая мышка Ли – днем работает администратором в автосалоне, вечерами учится в муниципальном колледже, – соглашается шпионить за мужем лучшей подруги, немцем по имени Аксель, и не только по уши в него влюбляется, но к тому же рискованно впутывается в его бандитские дела.

В первую ночь она через весь город едет за его бордовым «меркьюри-гранд-марки» и в конце концов где-то перед рассветом оказывается здесь, на свалке «Зеленый Милфорд». Ли видит, как Аксель паркуется и пешком идет через свалку, где над мусором вопящими выхлопами вспархивают чаячьи стаи.

У Акселя в руках пакетик безошибочно узнаваемого аквамаринового цвета, из ювелирного магазина «Тиффани». Ли как зачарованная на цыпочках крадется следом – волосы электризуются и встают дыбом, допотопная блузка выбивается из юбки. Ли прячется в старом катафалке и оттуда наблюдает, как Аксель лезет на холм к перевернутому школьному автобусу. Там он достает из-под руля бумажный пакет, а вместо него сует пакетик из «Тиффани». Ли ждет, пока Аксель не уедет, потом, оскальзываясь и спотыкаясь, сама идет к автобусу. В пакетике она находит аквамариновую шкатулку – обычно в таких лежат помолвочные кольца. Ли уже собирается ее открыть, но, заметив, что на стоянку у свалки подкатила черная машина, теряет равновесие, и шкатулка падает в открытое окно автобуса. Ли ныряет в автобус за ней. Вскоре бандит по имени А. приходит за шкатулкой и видит, что пакетик пуст. Ли между тем прячется в автобусе. И в этот момент La douleur из вуайеристского саспенса превращается в гипнотическую, кошмарную историю не того человека.[100]

Запах свалки опасностей не обещал. В воздухе витали затхлая сырость, будто в давным-давно запертом подвале, и слабая бензиновая вонь. Я оглянулся – я словно оказался снаружи. Вдоль лесов стояли гигантские задники. Футах в двадцати над нарисованными призрачными облачками распахнутое небо обрывалось в черную пустоту павильона. От этого зрелища кружилась голова – оно как бы намекало на некую глубинную правду о человеческом восприятии, неизбежно ограниченном шорами. Загляни ты чуть дальше, Макгрэт, увидел бы, что все обрывается… в пустоту.

Впереди – я не сразу рассмотрел – открывалась тесная гравийная парковка в бахроме кустов, и там под перегоревшим фонарем стояла одинокая машина. Я вздрогнул: громоздкий синий «шеви-сайтейшн» Ли, прямиком из 80-х. Будто ждет ее возвращения.

Может, она так и не вернулась. Может, Ли так и не ушла из этого ангара – или из «Гребня». Я не припоминал, чтобы эта актриса потом где-нибудь еще снималась.

Я вгляделся в размытое пятно на холме и пошел на приступ. Уже по пути сообразил, что это перевернутый школьный автобус, тот самый, где застряла Ли. В финале La douleur бандиты запихивают ее туда, скрученную по рукам и ногам и с повязкой на глазах. Она отважно сопротивляется, пытается резать путы на руках о металлический стержень, торчащий из распавшегося сиденья, но судьба ее остается неясной. Ли плачет, бьется, и наступает затемнение, хотя крики ее слышны до конца финальных титров и их не может заглушить даже «Собираем банду» «Бисти Бойз»[101].

Склон оказался ужасно крут; я спотыкался и скользил среди пластиковых мешков, лопнувших покрышек, матрасов и треснувших телевизоров. Одолев несколько ярдов, я заметил, что угол склона все ближе к вертикали, да еще подо мной задвигался мусор. Гора зашевелилась – и вскоре уже опадала целиком. Я замер, но это не помогло: я упал навзничь, и меня чуть не погребла лавина ржавых банок и мусорных мешков. Отбившись от драного костюма химзащиты, я поднялся, и волна вынесла меня к границе площадки, а гора продолжала осыпаться – в том числе и автобус. Туда никак не залезть. Я ощупью добрался до холста с небом, приподнял край и пополз сквозь леса; за спиной грохотала свалка. Хватит с меня La douleur. Черта с два я помру среди мусора Кордовы.

Я вскочил и зашагал по темному коридору. Далеко впереди, в самом конце – дотуда как будто миля, – слабо светился красным проем. Я понадеялся, что это выход.

* * *

То и дело я останавливался и прислушивался, но различал только вой ветра в вышине над ангаром. Чем дольше я шел, тем упорнее, настойчивее держался вдали красный свет. Может, у меня глюки? Или бетонный пол ангара – на самом деле бегущая дорожка и я шагаю на одном месте? В какой-то момент я почуял море – сильно запахло водой, водорослями и песком. Что за ерунда? Наверное, другая съемочная площадка, но леса слева чересчур высоки – не заглянешь.

Теперь красный свет приближался, и меня обуяло мучительное любопытство. Что там? Пригородный «МакДом» Марлоу Хьюз из «Дитяти любви»? Бордель, где Энни ищет отца в «Ночами все птицы черны»? Логово Арчера в товарном вагоне из «Наследия»?

Я свернул за угол.

Оранжерея из «Подожди меня здесь».

Как там Бекман говорил? «Декорации, идеально иллюстрирующие вероломность психопатического рассудка, – вовсе не мотель „Бейтс“[102], но семейная оранжерея Райнхартов: заплесневелые стеклянные купола и ржавый металл, а под ними, точно одичавшие назойливые мысли, цветут тропические растения, и неверная песчаная дорожка змеится среди зелени, как исчезающие во мгле последние остатки человечности».

Оранжерея была прямоугольная, под куполом, вся из стеклянных панелей и бледно-зеленого окисленного железа – архитектурная копия «Королевских оранжерей» в Брюсселе. Таилась она в безмятежном уединении густого средневекового леса, среди Дугласовых пихт – изображенных на задниках, окружавших площадку. Нутро оранжереи источало яркую красноту – и я, разумеется, вспомнил ее по фильму.

Красное ботаническое освещение.

Я подождал, удостоверился, что вокруг никого, и шагнул на лужайку; под ногами захрустела посеребренная трава. Я недоверчиво на нее уставился – на вид совсем настоящая, даже омыта утренней росой. Я нагнулся и пощупал. Трава оказалась пластиковая, роса – блестящие, радужные брызги краски на каждой травинке.

Я вышел на тропу и по камням направился к стальной двери оранжереи – задней двери, если правильно помню. От грязи и десятилетий конденсата стекло помутнело. В окна вжимались тени темных листьев, точно руки и лица запертой толпы, рвущейся наружу.

Я взялся за железную ручку – в виде довольно изящной и весьма зловещей буквы «Р» (потому что Райнхарт) – и потянул дверь на себя.