Ночное кино Пессл Мариша

Я догнал его под серым навесом.

– Вы, наверное, Гарольд.

Он весело улыбнулся:

– Он самый.

Я представился. Он тотчас закивал, узнав:

– А, понял. Крутой репортер. Миссис Дюпон предупреждала, что вы зайдете. Так вы, э-э… – Задрав подбородок, он глянул мне через плечо и понизил голос: – Хотите повидаться с Марлоу?

– Оливия сказала, вы можете устроить, чтоб я с ней поговорил.

Он ухмыльнулся:

– С Марлоу не говорят.

– А что с ней делают?

– Ну а что делают со всеми людоедами? Ходят вокруг на цыпочках и молятся, чтоб людоед был не голодный. – Он снова засмеялся, но, заметив мою растерянность, посерьезнел. – Приходите вечером. В одиннадцать ровно. Я вас отведу наверх. Но, э-э, потом справляйтесь сами.

– Это что значит?

– У меня правило: дальше прачечной не заходить.

– Я хочу поговорить с Марлоу. А не квартиру ей взломать.

– Ну, вот так с Марлоу и говорят. Ее и миссис Дюпон навещает так. Она, правда, башли выкладывает за все, так что, в общем, прокрадывается в собственную квартиру.

– Оливия прокрадывается в квартиру своей сестры среди ночи?

Трудно вообразить, как Оливия прокрадывается куда бы то ни было.

– О да. Марлоу Хьюз и дневной свет – неудачный коктейль. А ночами она, э-э, поспокойнее.

– И почему она поспокойнее ночами?

– Дилер приходит в восемь. Еще пару часиков – и она на ковре-самолете рассекает над Шангри-Ла. – Он улыбнулся, но в ответ на мою гримасу потряс головой, оправдываясь: – Я клянусь, больше туда не просочиться никак. Мы и проводку ей так чиним, и мусор выносим, и проверяем, не забыла ли она выключить газ, не засорила ли унитаз письмами поклонников. Раз в неделю миссис Дюпон приносит свежую еду и цветы. Если б приходила днем, кончилось бы смертоубийством. А так Марлоу просыпается и думает, что к ней заглядывали маленькие помощники Санта-Клауса.

Он глотнул кофе и сощурился, снова глянув мне через плечо. Из «Кампаниле» на улицу выбрел другой консьерж.

– Арти на перерыв надо. Короче, вы это… приходите в одиннадцать, я вас отведу. Но… – Он опять прищурился. – Знаете, в цирке такие электробичи, от тигров отмахиваться? Вам бы не помешало. – Он от души расхохотался над собственной шуткой и пошел прочь. – Зигфриду и Рою, конечно, не помогло[84], – прибавил он через плечо, – так что гарантий не даю.

82

Спустя четверть часа мы сидели у окна в «Старбаксе» на углу Второй авеню и Восточной Пятнадцатой.

– Идеально, – сказал Хоппер. – Если Хьюз в отрубе, успеем всю квартиру обыскать.

Слава богу, после вчерашнего разговора он вроде оклемался. Трудно заранее прикинуть, как человек поведет себя после таких откровений. Но Хоппер, похоже, взбодрился и сосредоточился.

– Это как тайный доступ в дом Мэрилин Монро, – сказала Нора. – Или Элизабет Тейлор. Вы подумайте, какие там фотки, письма, романы с президентами – и о них не знает никто. Может, она даже в курсе, где Кордова.

– Пошуровать у Марлоу дома, конечно, очень соблазнительно, – сказал я, – но этот визит нам устроила Оливия. Неловко выйдет, если она узнает, что я рылся в квартире ее сестры, как на дворовой распродаже.

– Мы по-быстрому, – сказал Хоппер. – Там все останется как было.

Я не ответил и, сощурившись, посмотрел через улицу. В нескольких ярдах от «Ристоранте „Лазанья“» под кирпичной стеной болтался подозрительный седовласый мужик в черном пальто. Последние пять минут он стоял, оживленно споря с кем-то по телефону, но то и дело посматривал на нас.

– Пора добывать список гостей «Уолдорфа», – сказал я, не сводя глаз с мужика. – Все постояльцы с тридцатого этажа между тридцатым сентября и десятым октября. Сравним с членским списком Oubliette. Если одно имя есть в обоих, этого человека Сандра и искала. Это и будет Паук.

Седовласый договорил по телефону и зашагал к северу по Второй. Я подождал – может, он опишет круг, перейдет дорогу, – но он, похоже, взаправду ушел.

– И как мы его добудем? – спросила Нора.

– Единственным способом. – Я залпом допил кофе. – Подкуп и устрашение.

83

Я прошествовал в вестибюль «Уолдорф-Тауэрс» на разведку.

Сегодня за стойкой стояла симпатичная дамочка за тридцать, с длинными и блестящими черными волосами – ДЕБРА, судя по бирке на груди, – и молодой японец МАСАТО. Несколько раз ответив на телефонные звонки, Дебра пошарила под стойкой и извлекла большую сумку «Луи Витон». Добрый знак: выходит, она любит роскошь и не откажется от лишних денег, чтоб пополнить свои запасы дорогих аксессуаров. Масато между тем неколебимо застыл у другого конца стойки, не делая и не говоря ничего, как мастер кэндо, воин Пути Меча.

Одинокая женщина и последний самурай – не надо быть гением, чтобы вычислить, кого соблазнит взятка.

Я вернулся к Норе и Хопперу – они сидели напротив, на ступенях Святого Варфоломея. Описал им Дебру и устроил сменный наблюдательный пункт, чтобы мы перехватили ее, едва она выйдет из отеля. Один из нас дежурил на выходе для сотрудников напротив Святого Варфа, двое других торчали в «Старбаксе».

Миновало четыре часа. И хотя из дверей выскакивало немало сотрудников – бегали через дорогу украдкой перекурить, – Дебра так и не появилась.

В четыре я еще раз прогулялся мимо и обнаружил, что Дебра, видимо, ушла через другие двери, потому что за стойкой остался лишь Масато.

– У всех есть цена, – изрек Хоппер, когда я поведал о сем прискорбном повороте событий.

– Да, но, судя по физиономии, его цена – триста декапитаций и катана.

Когда пробило шесть, Нора оповестила нас, что Масато выходит из отеля. Мне удалось залучить его на разговор.

– Да легко, – объявил он с безупречным американским акцентом, когда я объяснил, в чем дело. – Три штуки долларов. Наличными.

Я рассмеялся:

– Пятьсот.

Он встал и вышел из «Старбакса». Я считал, что Масато блефует, пока он не ступил на эскалатор в битком забитом метро.

– Восемьсот, – сказал я, под сердитыми взглядами каких-то теток пробиваясь к нему меж продуктовых сумок; Масато не обернулся. – Штука. – Я отпихнул похожую на сову девчонку в черепаховых очках и пристроился к нему. – С домашними адресами.

Масато молча нацепил синие диджейские наушники.

– Штука двести. Мое последнее слово. И за такие деньги мы хотим знать, какие орешки они сожрали из мини-бара.

На том и договорились.

Спустя несколько минут Масато, скроив рожу вполне достойного игрока в покер, нырнул обратно в «Уолдорф», а я сходил за угол к банкомату и вернулся в «Старбакс». Прошел час; людское наводнение схлынуло, пересохнув до жалкого ручейка женщин с усталыми лицами и мужчин в помятых костюмах. Миновало еще полчаса – Масато нет. Я уже решил, что дело не заладилось, но внезапно он вошел и из сумки извлек толстый конверт.

Больше двухсот имен, отсортированных по дате, плюс номера, куда эти люди звонили с гостиничных телефонов. Я вручил Масато деньги, которые он не таясь пересчитал. По-видимому, этот «Старбакс» был привычен к подпольным сделкам: сотрудники, наблюдавшие, как мы целый день перешептываемся за столиком у окна, продолжали скучно выполнять заказы.

– Четверной соевый латте венти!

Масато сунул конверт в сумку и ушел, ни слова не сказав. Надел наушники и исчез в метро.

Мы заказали кофе, сели за столик в углу и взялись прочесывать список, сверяя его со списком членов Oubliette.

Продолжалось это больше часа – мы по очереди читали вслух, – и тут Нора, распахнув глаза, в волнении подпрыгнула на стуле.

– Как пишется? Вот это последнее?

– Виллард, – повторил Хоппер. – Вил-лард.

– Он тут есть, – потрясенно выдохнула она, предъявив список членов Oubliette.

Я прочел имя.

Хьюго Грегор Виллард III.

В списке «Уолдорфа» он был просто «Хьюго Виллард».

Первого октября Виллард на одну ночь останавливался в номере 3010. По телефону не звонил. Домашний адрес в Восточном Гарлеме.

Восточная 104-я улица, 175.

Я погуглил имя на «блэкберри».

Ни единого результата.

– И этот результат настораживает больше всего, – заметила Нора.

– Адрес погугли, – посоветовал Хоппер.

Выпало юрлицо – лавка под названием «Взломанная дверь». Веб-сайта у лавки не имелось, лишь минималистская карточка на портале «Желтых страниц», где говорилось, что это магазин для «разборчивых ценителей неординарного антиквариата».

– Открыт по четвергам и пятницам с четырех до шести, – через мое плечо прочла Нора. – Странный график какой-то.

– Сходим завтра, когда откроется, – сказал я.

С восторгом и облегчением я читал одно и то же имя в обоих списках. Наконец-то ощутимый результат – крошечная щелочка, куда можно всунуть пальцы и все-таки взломать эту историю: человек, которого Александра искала перед смертью.

84

– Ни о чем не волнуйтесь, – сказал Гарольд на площадке десятого этажа. Он отер взмокшие залысины и двинулся на приступ марша, который только что одолели мы. – Дилер приходил в восемь, так что она в Конфетной стране.

– И она отключается на всю ночь? – спросила Нора.

– Если не шуметь. Пару месяцев назад мы послали слесаря починить кой-чего. Так она села на постели и давай бедняге пенять, будто он ее бывший муж. Мол, налево ходит. А он просто кран на батарее хотел заменить. Но она слабенькая, даже пары футов без каталки не одолеет, так что вы не парьтесь – драться не будет.

Я обернулся, – может, он шутит? Но Гарольд, тяжело сопя, одолел последнюю ступеньку и наконец взобрался на площадку одиннадцатого этажа. Порылся в кармане брюк, выудил ключи и шагнул к одной из двух белых дверей – под номером 1102.

– Если что случится, в кухне домофон.

– Что может случиться? – спросил я.

– Вы, главное, поосторожнее. Постарайтесь ничего не трогать. Она ненавидит, когда вещи перекладывают.

Он повернул ручку, мягко толкнул дверь, но изнутри она была закрыта на цепочку.

– Паранойя, видать, сегодня одолела, – пробормотал он, сунул руку внутрь и цепочку ловко снял. – Когда будете уходить, закройте изнутри. – И он зашагал назад по лестнице. – Желаю удачи.

Мы растерянно переглянулись.

– Жалко ее, – сказала Нора. – Сидит там взаперти.

Слышались только зуд неоновой лампочки в лестничном колодце и размеренные шаги удаляющегося Гарольда.

Мы вошли в прачечную, где воняло немытым телом и детской присыпкой. Я включил верхний свет. Повсюду горы шелковых халатов и пижам – они громоздились на стиральной машине, выпадали из корзин, валялись на полу. От одного халата не отказался бы и король Сиама – широченные рукава, красный кушак. Я на щелочку приоткрыл дверь и выглянул в длинный темный коридор.

Тишина. Из открытого проема в самом конце – из спальни Марлоу, если верить указаниям Гарольда, – лился свет.

– Наверное, на ночь не выключает, – прошептала мне в ухо Нора.

– Проведаем ее, – сказал я. – А потом осмотримся.

Мы двинулись в коридор – стены увешаны фотографиями, как в парадной гостиной. Освещения едва хватало, чтобы разглядеть: Марлоу в широкополой шляпе возлежит у бассейна среди пальм; Марлоу на премьере «Крестного отца II» с Аль Пачино под руку; Марлоу в подвенечном платье по моде восьмидесятых (рукава-фонарики надуты, как манжеты для плавания) снизу вверх улыбается неприметному жениху, которого, похоже, мощно контузила женитьба на такой неописуемой красе. Наверняка ветеринар, за которого она вышла после Кордовы. Бекман говорил о нем только одно: «Так высоко взлетел, что заработал себе горную болезнь». Я искал, но не нашел ни снимков Кордовы, ни фотографий из «Гребня». За Марлоу на съемочной площадке «Любовников и других незнакомцев», где она восседала у Гига Янга на коленях[85], ровно посередине коридора висела жемчужина коллекции, гигантский черно-белый отпечаток ее великолепного профиля – запрокинутая голова омыта тенями и светом. Красота Марлоу потрясала – от этих высоких децибел летели объективы и взрывались лампочки, а закоротивший рассудок лишь мямлил «не может быть». В углу красовалась подпись: «Сесил Битон, 1979»[86].

Мы миновали три темных дверных проема, но я ничего не разглядел. Наверное, портьеры опущены.

На пороге спальни мы в ошеломлении застыли. Никогда в жизни я не встречал такой гнилостной тропической роскоши.

Спальня смахивала на пересохшую лагуну, вольеру фламинго в зоопарке, разорившемся много лет назад. Две гигантские искусственные пальмы скорбно корябали потолок. Черная плесень обсеяла блеклые розовые обои в цветочек – вся комната будто отрастила вечернюю щетину. Мощный запах освежителя «Глейд» забивал вонь плесени, а та забивала вонь хлорки, как в мотельном бассейне. Латунная лампочка заливала розовым антикварные комоды и приставные столики, резные и позолоченные. Фарфоровые статуэтки россыпью – мальчики-барабанщики, мопсы, лебеди с щербатыми клювами. Вазы пухли от искусственных цветов, которые даже не прикидывались настоящими – блестели пластмассовыми листьями и распускали гигантские лепестки оттенка ненатуральных конфет. У дальней стены старым паромом на приколе плавала пышная двуспальная кровать.

Прямо в центре, под рябью розовых атласных простыней, калачиком свернулась крошечная фигурка.

Марлоу Хьюз. Последний фламинго.

Она была миниатюрна и костлява – непостижимо, что там взаправду женщина, тем более женщина, которую журнал «Лайф» провозгласил «бассейном в пустыне Гоби». Из-под атласа песчаным колосняком выбивались клочья платиновых волос.

Мы с Хоппером вошли на цыпочках – шаги заглушал ковер, некогда, видимо, бледно-кремовый, а ныне побуревший продавленными тропами. На тумбочке слева – оранжевые флакончики; стеклянный пузырек со странной неоново-желтой жидкостью; пепельница, забитая окурками – многие измазаны бордовой помадой. Красный огнетушитель у кровати. На случай, если она невзначай устроит себе крематорий.

Лицо Марлоу совершенно скрывали простыни. Этот неподвижный опавший холмик был до того жалостен, что я устыдился наших занятий.

– Мисс Хьюз? – прошептал я.

Она не шевельнулась.

– Как она там? – в тревоге зашептала Нора с порога. – Нормально?

– Как лопнувшая покрышка на обочине шоссе. Нормально.

– Я серьезно. Она спит?

– Похоже на то.

Хоппер читал ярлык на пузырьке с другой тумбочки.

– Нембутал, – шепнул он, погремел таблетками и поставил пузырек на место. – Какое ретро.

Он перешел к комоду между окон с раздутыми розовыми занавесками, походившими на выцветшее платьице подружки невесты начала восьмидесятых. Из верхнего ящика выудил лист бумаги и вполголоса прочел:

– «Моя милая мисс Хьюз! Начну с того, что я ваш самый преданный поклонник».

Я тоже подошел. Ящик был забит кипами конвертов – одни россыпью, помятые, другие перетянуты резинками. Письма поклонников. Я вытащил один конверт. Обратный адрес – «Исправительное учреждение Бонвилла», штемпель на марке – от 21 мая 1980 года. Письмо неумело напечатали на тонкой писчей бумаге. «Дарогая мисс Хьюз. 4 июля 1973 года в 1:32 я до смерти застрелил человека на стоянке „Барбекю Джо“». Я дочитал – корреспондент умолял ответить, в заключение клялся в любви. Я убрал письмо в конверт, вытащил другой. «Милая Марлоу, если когда-нибудь окажетесь в Д’Ло, Миссисипи, пожалуйста, загляните ко мне в ресторан „Вилла Италия“. Я назвала в честь Вас блюдо, „Беллиссима Марлоу“. Это капеллини с моллюсками под белым соусом». Я убрал письмо.

Книжный шкаф в углу чуть не лопался от журналов; к нему прислонилось сложенное кресло-каталка. Письма поклонников расползлись по комнате, как паразиты: торчали во всех закоулках и щелях, заполняли все пустоты, грудой лежали на стопке журналов «Хелло!» и «Стар» аж семидесятых годов – на обложке одного красовался уродливый портрет Марлоу («ОБДОЛБАНА! МАРЛОУ ЛОЖИТСЯ НА ЛЕЧЕНИЕ», – гласил заголовок «сенсационного расследования ее тайного недуга») – и на переплетенных листах, которые оказались сценарием Пэдди Чаефски «Возбудитель» в пятнах кофе. Оскароносный сценарист даже черкнул Марлоу записку на титульном листе: «Мисс М – я писал это, думая о Вас. П.». Я вытащил другую кипу бумаг – оказалось, распечатки результатов поиска в «Гугле».

Марлоу Хьюз. Результатов: примерно 32 000 000.

Хоппер читал очередное письмо, Нора склонилась над старыми флаконами из-под духов и шкатулками с драгоценностями на туалетном столике – разглядывала фотографии, по-моему, младенца в сепии, вставленные за раму испятнанного зеркала.

– Давайте шевелиться, – прошептал я. – Вы проверьте другие комнаты. Я осмотрюсь здесь и пригляжу за ней.

Им не очень-то хотелось уходить. Сама спальня действовала как барбитурат – в этих Помпеях утраченных надежд можно было рыться вечно. Однако Нора кивнула, засунула фотокарточку за раму, и оба гуськом вышли, прикрыв дверь.

Я покосился на холмик под простынями. С места он не сдвинулся.

Возле туалетного столика была еще одна дверь. Я подкрался, осторожно ее толкнул и включил свет.

Я попал в большую, распухшую от одежды гардеробную – покоробленные лодочки и шпильки выстроились шеренгами, противоположная дверь ведет в ванную.

Едко пахло нафталином. Одежда, видимо, в основном наследие семидесятых-восьмидесятых. В самом углу, будто надеясь остаться незамеченными, из-за стайки вечерних платьев в блестках выглядывали бледно-лиловые портпледы. Девять штук. Можно и глянуть. Я отдернул платья, снял первый портплед, расстегнул молнию.

Ты подумай. Внутри висел модный белый костюм, в котором Хьюз снималась в «Дитяти любви». Весь в травяных пятнах, на внутреннем кармане бирка костюмерши Ларкин.

Я расстегнул следующий портплед. Тот же костюм. Затем еще один – то же самое, но этот забрызган кровью. Я ногтем поковырял ржавые потеки. Вполне похожи на настоящие.

Я раскрыл следующий портплед. Опять костюм, крови и грязи еще больше, юбка порвана. В следующем портпледе костюм абсолютно чистый, ослепительно-белый.

В фильме Хьюз носила только этот белый костюм, время действия – всего один день. Очевидно, Ларкин сшила девять таких костюмов, с разной густотой заляпав их кровью, грязью, потом, пивом и травой – в зависимости от того, что происходит с Хьюз по ходу сюжета. К концу фильма, после всего, что героиня пережила, охотясь за шантажистом, своим бывшим сутенером, – ее насилуют, избивают, колют седативами, гоняют по стройкам, по шоссе и переулкам, – побуревший костюм изодран в клочья. Она сдирает его с себя и сжигает в барбекю на своем безмятежном заднем дворе в пригороде, а потом заползает в постель к спящему мужу – педиатру, который не знает и никогда не узнает о прошлом жены и о той преисподней, в которой она провела последние двадцать четыре часа.

В жутких последних кадрах он сонно ее обнимает, а она, сна ни в одном глазу, смотрит в темноту их аккуратненькой спаленки – картина, где сгустились все представления Кордовы о тонких связях между людьми, о черных тайнах души, в предельной гуманности скрываемых нами от тех, кого поистине любим.

Я сфотографировал костюмы на телефон, повесил портпледы на штангу и выключил свет.

В спальне я изумленно застыл.

Постель пустовала.

Холмика нет. Розовые атласные простыни отброшены.

– Мисс Хьюз?

Ответа не последовало. Твою ж мать.

85

Наверняка прячется где-то здесь.

Кресло-каталка стоит у книжного шкафа, дверь закрыта. Я приподнял кроватный подзор из розовой тафты.

Только комья клинекса.

Я рывком раздернул занавески, сходил осмотреть ванную. Пусто. Только две горящие лампочки над замызганным зеркалом, на столике россыпь старой косметики – румяна и меловые пудры, накладные ресницы в пластиковых коробочках, – а за дверью обвис красный халат. Я отодвинул душевую занавеску. На проржавевшем душе болталась замурзанная мочалка, на многоэтажной полке – грязные бутыли. «Прелл». «Брек силк-н-холд». Надеюсь, она мыла голову и после того, как все это выпустили.

Нору я обнаружил в соседней комнате среди чемоданов и старых коробок. Включив лампу, она рылась в шкафу.

– Я потерял Марлоу.

– Что?

– Отвернулся, а она сбежала.

– Но Гарольд же говорил, что она без кресла не может.

– Гарольд заблуждался. Она шустрая, как вьетконговец.

Мы выскочили в коридор. Обыскали комнату за стенкой – вычурную гостиную, которая смахивала на прогнивший террариум, – и перешли в старомодную кухню, где Хоппер фотографировал газетные вырезки, магнитами пришпиленные к холодильнику, – выцветшие развороты с портретами Марлоу.

– Здесь ее быть не может, – сказал Хоппер, когда я изложил проблему. – Я тут всю дорогу.

При этих словах я заметил, как прямо у него за спиной кухонная дверь качнулась.

– Мисс Хьюз? – окликнул я. – Не пугайтесь. Мы просто хотим поговорить.

Я шагнул к двери, а она распахнулась, чуть не вмазав мне по лбу, и миниатюрная фигурка, облаченная в черный атлас – лицо под просторным капюшоном, – со свистом спикировала на меня с напольного шкафа, замахнувшись мясницким тесаком.

Я без труда отбил удар – силы в ней было что в одуванчике, – и тесак пролязгал по полу. Плечики ее были пугающе хрупки – точно оградный шест под пальцами. Я машинально разжал руки, а она развернулась, со всей дури пнула меня в промежность и вылетела из кухни. Дверь зашаталась на петлях. Мы кинулись следом, и Хоппер цапнул ее за капюшон халата.

Марлоу завизжала и забилась. Хоппер обхватил ее руками и поволок в гостиную, где усадил в пурпурное бархатное кресло под искусственными пальмами.

– Уймитесь, – сказал он. – Мы вас не тронем.

Нора включила люстру, и Марлоу мигом свернулась клубочком, лицом зарывшись в коленки, спрятавшись под халатом, – ночной цветик, не выносящий света дня. Черная тряпка с помидорной подкладкой – больше на кресле будто и не было ничего.

– Выключите свет, – сипло прошептала она. – Выключите!

Мороз продрал меня по спине. Тот самый голос.

Голос у Марлоу был уникальный – «голос, что целыми днями нежится в ванне», как написала Полин Кейл в восторженной рецензии на «Дитя любви» в «Нью-Йоркере». Точнее не скажешь. Даже когда Марлоу убегала от бандитов, висела над пустотой, цепляясь за стенку дома, бензином поливала шантажиста и поджигала его спичкой, голос ее неспено истекал тягучим медом.

Столько лет прошло, а он не изменился – разве что стал чуть неспешнее и тягучее.

Я махнул Норе, и она выключила свет. Я раздвинул портьеры, и, смягчая декор, безвкусицу преображая в полуночный сад, гостиную залил оранжевый неон ФДР-драйв. Искусственные розы, позолоченные стулья, цветастый диван обернулись лесными цветами, зарослями подлеска, таинственными пнями.

Хьюз медленно подняла голову, и бледный свет омыл ее профиль.

Мы воззрились на нее в потрясении, не веря себе. Знаменитый подбородок с ямочкой, лицо как валентинка, широко расставленные глаза никуда не делись, но были изуродованы почти до неузнаваемости. Нам предстал разрушенный храм. Она перенесла чудовищную пластическую операцию – не прищипка да подтяжка, а вандализм: выпяченные скулы, глаза растянуты, словно она буквально расходилась по швам. Кожа восковая, пепельная, черные брови будто нарисованы тряским фломастером.

Нет в мире ничего вечного, время пожирает всякую розу, и Марлоу – наилучшее тому доказательство. Первым делом меня посетила мысль по мотивам фантастического кино: ее великая красота была инопланетной, пожирала ее, съедала заживо и бросила, оставив лишь обглоданный скелет.

– Вы пришли меня убить? – злорадно и, кажется, даже с надеждой прошелестела Марлоу, склонив голову, точно перед камерой, и явив нам позолоченный профиль. Те же склоны и углы, что в молодости («Профиль, по которому охота съехать на лыжах», – разливался Винсент Кэнби в рецензии «Таймс»), но теперь от прошлого остался только вялый набросок.

– Нет, – спокойно ответил я, сев напротив. – Мы пришли спросить про Кордову.

– Про Кордову?

Голос ее полнился изумлением, будто ей не приходилось выпевать это имя годами и теперь она обсасывала его, как карамельку.

– Его дочь отбросила коньки, – выпалила она.

– Что вы об этом знаете? – удивился я.

По-видимому, мы недооценили здравость ее ума.

– У девчонки не было ни шанса, – буркнула Марлоу себе под нос.

– Что-что? – шагнул к ней Хоппер.

Зачем он ее прервал? Убил бы пацана, честное слово. Хоппер сел в соседнее бархатное кресло. Марлоу проницательно улыбнулась:

– Это, я так понимаю, Тарзан, Грейстоук, повелитель обезьян[87]. Не дотягиваешь – еще надо рычать и махать дубиной. Интересно, как тебе пойдет набедренная повязка. А тут у нас кто? – ядовито осведомилась она, вперившись в Нору. – Кордебалет. Ты, Дебби, так ноги не разведешь, чтобы в середину взяли. А вы, – и она повернулась ко мне, – недоделанный Уоррен из «Красных»[88]. Вы трое – пердеж художественно озадаченных. И вы спрашиваете про Кордову? – Нарочитая усмешка – будто в горло просыпалась галька. – Так блохи задирают головы к небесам и вопрошают, зачем звезды.

– Кончай дурочку валять, актриса, – сказал Хоппер.

– Она не валяет, – вполголоса возразила Нора, чопорно присев на диван.

– Мы не уйдем, пока не расскажете…

– Хоппер, – оборвал я.

– В таком случае мы, я так понимаю, будем сожительствовать. Ты спишь в гостевой. Я больше быков не укрощаю. Но имей в виду, простыни не меняли с тех пор, как я спала с Гансом, – они еще липкие.

Хоппер вскочил и включил торшер в углу – комната внезапно озарилась голубым. С тем же успехом мог кислотой плеснуть. Ахнув, Марлоу скрючилась и опять спрятала лицо.

– Выключи, – велел я, но он будто и не услышал.

Положение стремительно ухудшалось, а мои выговоры Хопперу, видимо, только раззадоривали Марлоу.

– Александра Кордова. Что вы знаете? – вопросил он, нависнув над ней.

– Ни капельки, ничегошеньки! Ты что, глухой, Ромео?

– Хоппер! – Я встал.

– Дулю с маком, – чирикнула Марлоу. – Фигу с маслом. Ни хрена. Ей настали кранты, прямо как родилась.

– Она сама не понимает, что несет, – сказала Нора.

– Что, выбивать из меня будете? Прикончите меня? Вот и славно. Наконец-то у меня будет марка с портретом. А у Александры нету. Никто про нее не вспомнит. Умерла зазря.

Я и глазом не успел моргнуть – Хоппер уже тряс Марлоу за плечи:

– Да тебе до нее как!..

Я рванулся к ним, отодрал его от Марлоу и швырнул на диван.

– Ты совсем с дуба рухнул? – заорал я.

Хоппер, похоже, и сам ошалел. Я обернулся к Марлоу. Та неподвижно осела в кресле.

Гос-споди боже.

Кажется, Хоппер вытряс из нее последние капли жизни.

Теперь нам всем грозит рандеву с Искрометным Стариканом.

Нора кинулась к торшеру, щелкнула выключателем, и гостиная вновь расплылась темными дремотными лозами и острыми камнями, а Марлоу свернулась в кресле юрким раненым зверьком. В припадке ужаса я расслышал ее хныканье – жалобный скулеж из чернейших глубин нутра.

– Простите нас, – шепнула Нора, присев на корточки и положив руку ей на коленку. – Он не хотел вас обижать. Принести вам попить? Воды, может?

Скулеж резко оборвался – будто кнопку нажали.

Марлоу подняла голову:

– О да, дитя мое. Там где-то есть… м-м… газировка. – Изогнувшись, она указала подбородком. – В шкафу, вторая полка – за «Островом сокровищ» найдется… м-м… вода. Будь любезна, голубушка, принеси.

Она энергично потыкала пальцем в стеллажи, обрамленные стенной росписью – нарисованные розы взбирались к потолку по шпалерам. Нора порылась за книгами.

– Тут только виски. – Она извлекла большую бутыль и прочла: – «Бурбон „Хэвен-Хилл Олд Стайл“».

– Неужели? Какая жалость. Должно быть, Люсиль конфисковала мой эвиан. Вечно пеняет мне за то, что много пью воды. Гонит на собрания, к анонимным водохлебам, или как там этих гадов зовут. Придется довольствоваться… м-м… бурбоном, дитя мое. Неси мне мой «Хэвен-Хилл». И поторапливайся.

Нора замялась.

– Отдай ей бутылку, – сказал я.

– Она же на таблетках сидит?

Интуиция подсказывала мне, что старушка Марлоу не сидит ни на каких таблетках – и вообще ни на чем. Бросилась на меня со шкафа, как летучая обезьяна из Страны Оз, и с рефлексами полный порядок. Словоблудие у нее, похоже, чисто психическое, побочный эффект одиночества и безвылазной жизни в четырех стенах. К тому же, хоть она и играла ужас от нашего вторжения, я видел, что ей не терпится выступить перед живыми зрителями.