Ночное кино Пессл Мариша

– Отдай ей.

Марлоу чуть не скакнула к Норе и выхватила бутылку. Открутила крышку, шевеля пальцами ловчее крупье на блек-джеке в Вегасе, и принялась хлестать. Я такую жажду встречал только в рекламе «Маунтин Дью». Из-под длинного рукава выскользнули белые кисти-пауки – об стекло звякнул металл. Марлоу носила всего одно украшение – кольцо с крупной черной жемчужиной.

Якобы то самое, что ей на прощание подарил бывший жених Принц. В свое время я проверял детали Бекмановой истории, и все равно вздрогнул, здесь и сейчас воочию узрев эту улику, этот символ разбитого сердца.

Марлоу оторвала бутылку ото рта, глотнула воздуху и вытерла губы. Устроилась поудобнее. Спокойная, на вид поразительно здравая, а бутылку прижимала к себе, точно дитя в пеленках баюкала.

– Так вы хотите знать про Кордову, голубчики? – тихо осведомилась Марлоу.

– Да, – сказала Нора.

– Вы уверены? Порой знание пожирает заживо.

– Мы рискнем, – сказал я и сел в кресло напротив.

Судя по всему, моим ответом она осталась весьма довольна – она готовилась, настраивалась.

Заговорила она минуты через две, и низкий голос ее, прежде усеянный камнями и изрытый колдобинами, вдруг покрылся гладким асфальтом и проворно запетлял в темноте.

– Что вы знаете о «Гребне»? – прошептала она.

86

– Легендарное поместье Кордовы, – сказал я. – К северу от озера Лоуз, в глухих лесах.

– А вы знаете, что его построили там, где некогда вырезали могавков?

– Не знал.

Она возбужденно облизнулась.

– Убили шестьдесят восемь женщин и детей, тела побросали в яму на холме и запалили. Вот на этом самом месте фундамент и заложили. Стэнни, естественно, не знал, когда покупал. Говорил мне, что ему было известно одно: в поместье жила пара, какой-то британский лорд и его безмозглая жена, и они разорились. Однако Стэнни не сообщили, что жена в этом поместье лишилась мозгов окончательно. Продали поместье, вернулись в Англию, и лорду ничего не оставалось, кроме как сдать чокнутую женушку в дурдом. Спустя несколько дней она пырнула врача ножницами в ухо. Ее перевели в Бродмур, в больницу для невменяемых преступников. Вскоре лорд скоропостижно помер от инфаркта. И, как говорится, смена закончена, всем спасибо.

Кордову она нежно называла Стэнни.

Марлоу опять от души приложилась к бутылке. Каждым глотком она словно реанимировала себя, медленно возвращала к жизни. Даже костлявость ее слегка округлялась – Марлоу себя заполняла.

– Мой Стэнни, – продолжала она, откашлявшись, – ни о чем таком не имея понятия, с прелестной женой и новорожденным сыном сразу переехал в чудесный особняк. Я, если вы не заметили, старая циничная сволочь. Я ни во что не верю. Религия? Это для людей, которым подавай вечную страховку. Смерть? Одно большое ничто. Любовь? Выброс дофамина в мозг, и когда запас израсходован, остается одно презрение. Но этих двух простых фактов, убийства и безумия, даже мне хватило бы, чтоб туда не соваться.

Она еще глотнула, рукавом отерла рот.

– Стэнни рассказывал, как в первый же день, едва уехали грузчики, жена ушла подремать наверх, а он отправился гулять. Он всегда подолгу один гулял в лесу, если искал идеи для фильма. И ему как раз требовалась идея. Только что вышел «Где-то в пустой комнате». Фильм прекрасный до боли в сердце. Всем жуть как хотелось знать, что он придумает дальше.

Костлявые руки выползли из рукавов, пальцы поковыряли белую этикетку на бутылке.

– Гулял он с час, на одну тропинку свернул, на другую, забрел в чащу и на ветке увидел красную веревку, всю в узлах. Одинокую красную бечевку. Понимаете, что это значит?

Нора помотала головой. Марлоу ответила кивком и взмахом руки.

– Он ее отвязал – подумаешь, веревочка, – пошел дальше, и тропа вывела его на круглую поляну над бурной рекой. На поляне ничего не росло. И ни упавшего листика, ни шишечки, ни прутика. Только земля, правильным – нечеловечески правильным – кругом. За окружностью он нашел на земле пластиковый лист, а на нем буквы наоборот, слов не разобрать. К деревянной доске за ноги гвоздями прибита голая безголовая кукла, запястья у нее тоже связаны красной бечевкой. Стэнни решил, местные шутники захаживали. Собрал весь этот мусор, выбросил. Но когда зашел на ту же поляну спустя три недели, на земле были черные обугленные круги – явно что-то жгли. И, по запаху судя, недавно. Он пожаловался в полицию. Там составили рапорт, обещали патрулировать окрестности и всем местным сообщить, что в доме теперь живут люди. Стэнни по периметру поместья расставил таблички – мол, не входить. Прошел месяц, и они с женой среди ночи проснулись от пронзительных криков. Не поняли даже, человек кричит или зверь. Утром Стэнни пришел на поляну. В центре правильного круга стоял алтарь, а на нем новорожденный олененок – глаза вырваны, рот зашит. На пятнистом теле ножом вырезаны странные символы. Стэнни озверел. Опять обратился в полицию. Там опять составили рапорт. Но вот какая штука. Они так на него смотрели и так переглядывались, что Стэнни сообразил: они не просто знают, кто все это учиняет, они сами причастны. Они и неведомо сколько других местных жителей творят в его поместье садистские ритуалы. Зря, конечно, он удивлялся. Он ведь жил среди захолустных психов, малахольной белой швали, дегенератов, прямо как в «Избавлении»[89].

Она лукаво ухмыльнулась, блестя глазами.

– Короче, все понятно. И понятно, что думала дражайшая женушка Джиневра, отпрыск блестящего миланского рода, об этих дремучих язычниках. Умолила Стэнни поставить ограду, чтоб отвадить дикарей. Он поставил. Двадцатифутовый забор под напряжением, стоил целое состояние. Одна беда – Стэнни не столько отвадил местных снаружи, сколько забаррикадировался с семейством внутри.

Она подержала паузу и заговорила снова:

– Уж не знаю, как вышло, что он начал экспериментировать. Об этом он не рассказывал. Стэнни не боялся неведомого. Ни во вселенной. Ни в нас самих. Тут он был как рыба в воде. На подводных лодках туда спускался. В самые пучины, в темные расселины, в ил человеческих желаний и страстей, в уродливое подсознание. Не угадаешь, когда он вернется, если вернется. Работая над очередным проектом, он исчезал. Дышал работой. Сутками напролет писал по ночам, уставал так, что потом спал по две недели, как чудище в анабиозе. Жить с ним – кошмар. Я-то, как вы понимаете, познала это лично и вблизи.

Явно гордясь этим заявлением, она глотнула бурбона, и по подбородку скатилась капля.

– Как и многие гении, – продолжала она, отерев рот, – Стэнни был ненасытен. Это беда. Он ненасытно жил. Ненасытно познавал. И пожирал. И трахался. И понимал, отчего люди поступают так, как поступают. Он никогда не судил, понимаете? Для него не существовало ничего категорически дурного. Все – человеческое, а значит, достойно изучения, рассмотрения со всех сторон.

Она прищурилась на нас.

– Вы же его поклонники, так?

Ответ ко мне пришел не сразу. Я был ошеломлен – не только ее повествованием, но и ее внезапной бодростью, здравостью рассудка, каковые росли прямо пропорционально выпитому бурбону, уже ополовиненному.

– Что вы знаете о его юности? – осведомилась Марлоу.

– Единственный ребенок матери-одиночки, – ответил я. – Вырос в Бронксе.

– И прекрасно играл в шахматы, – прибавила Нора. – Играл на деньги в Вашингтон-Сквер-парк.

– Это Кубрик, бестолочь. Это не Кордова. Ты гениев-то не путай. – Марлоу оглядела нас по очереди. – И что – все?

Мы промолчали, и она фыркнула:

– До чего все-таки унылы поклонники. Как увидят тебя живьем – рыдают, ты вилку на минутку возьмешь – они ее потом вставят в рамочку. Но совершенно не способны хоть что-то с этим вдохновением сделать – обогатить, к примеру, свою жизнь. Стэнни, бедняжка, на стенку лез. Говорил мне: «Хьюи, – это он меня так звал, – Хьюи, они по пять раз смотрят кино, шлют восторженные письма, но глубинный смысл до них не доходит. Они ничего оттуда не выносят. Ни героизма. Ни храбрости. Просто развлекаются».

Хьюи вздохнула, еще отпила.

– Стэнни воспитывали в добрых католических традициях. Его мать Лола вкалывала на двух работах, горничной в одном крупном нью-йоркском отеле. Родилась в деревушке под Неаполем. Но отлично разбиралась в stregheria. Вы, вероятно, о таком слышали?

– Нет, – покачала головой Нора.

– Это итальянский архаизм, означает «колдовство». Семьсот лет традиции, передавалась в основном в бабушкиных сказках, байках – детей пугать, чтоб ели овощи и пораньше ложились в постель. Отец Кордовы был кузнец из Каталонии. Семья жила в городишке под Барселоной и собралась эмигрировать в Штаты, когда Стэнни было три. В день отъезда отец решил, что уехать не может. Не хотел с родиной расставаться. Ну, Лола взяла ребенка и отправилась в Америку. Через год у отца завелась новая семья. Стэнни с отцом больше ни слова не сказал. Но помнил, как испанская бабка рассказывала про bruixeria – это каталонская колдовская традиция. Объясняла ему, что ведьмы сильнее всего в канун Нового года и тогда похищают детей. Учила его класть каминные щипцы крестом на угли, присыпать солью – не пускать ведьму в дом через трубу. В общем, голубчики, Стэнни рос среди суеверий. Серьезно к ним, конечно, не относились, и однако они цвели и с материнской стороны, и с отцовской. А воображение Стэнни в худшие дни будет помощнее, чем все наши реальности. Я думаю, с таким воспитанием он, как ни печально, был к этому восприимчив… я бы даже сказала, предрасположен.

Она рассеянно повертела на пальце кольцо с жемчужиной, поворачивала снова и снова.

– Он мне никогда не рассказывал, как это вышло. Но вскоре после постройки ограды он понял, что городские по-прежнему к нему залезают.

– Как? – спросил я.

– На лодке. Поместье к северу от озера Лоуз. Если с общественного берега переплыть на северный и свернуть в узкую речушку, в конце концов она впадет в озеро на территории поместья. Когда это выяснилось, Станислас нанял строителей – перегородить речушку сеткой до самого дна, чтоб только наперсток проплыл. Через неделю они с женой проснулись от грохота барабанов. Голоса. Крики. Наутро он пришел к ограде, а сетка в реке вырезана. И видно, что резали из поместья, а не снаружи.

– Кто-то из домочадцев, – вставил я.

Она кивнула, но распространяться не стала.

– Кто? Прислуга?

– В каждом раю найдется змей, – улыбнулась она. – У Стэнни была одна слабость – он верил, что личность переменчива. Считал, что люди – в чистом виде люди – злыми не бывают. Всегда любил, чтобы вокруг толпа. Тусовщики, вы бы сказали – поклонники, а он их называл своими союзниками. Не прожив в «Гребне» и месяца, он абсолютно случайно познакомился в городе с красивым молодым священником, который тоже переехал в Каргаторп, приход обустраивать. Стэнни работал над сценарием «Тисков для пальцев», ему нужен был консультант по религии, и они подружились. Через несколько недель священник поселился в «Гребне». Джиневра лезла на стенку. Она этого священника не выносила. Красавчик был неописуемый, такой мускулистый Тайрон Пауэр[90], златовласый и голубоглазый. И der Schwanz[91] у него, вероятно, был ого-го, если вы меня понимаете. Утверждал, что рос средь кукурузных полей Айовы. Но была в нем какая-то гниль. Джиневра твердила Стэнни, что мужик опасен. Самозванец. Пиявка. Она же итальянка, правоверная католичка, а в познаниях священника о Церкви обнаружились некие зияющие пробелы. И она считала, что он противоестественно одержим ее мужем. Стэнни говорил, мол, оставь, не переживай. Парень завораживал его, вдохновлял.

Тут ее снова надолго отвлекла бутылка.

– Не знаю, как это вышло, – повторила затем она. – Я подозреваю, Стэнни ночью пошел на перекресток высказать горожанам, что о них думает, но спрятался и стал за ними наблюдать. В особняк вернулся на заре, и все это представлялось ему уже в ином свете. Не знаю, что он там увидел, что они вытворяли. Никто ничего не доказал, но Джиневра всегда считала, что во всем виноват священник. Что он заключил с городскими сделку, а может, и сам был одним из них.

Она вздохнула.

– В общем, так началась жизнь Стэнни в «Гребне». В смысле творческом он обрел себя. Конечно, предыдущие его фильмы били навылет, однако новые, снятые там, – это просто другое измерение. Там он создавал ночное кино. Как-то раз мне объяснил: «Хьюи, – сказал, – я люблю бросать своих персонажей в темноте. Лишь тогда я вижу ясно, кто они такие».

Она пощупала длинные атласные рукава, разгладила ткань на коленях. У меня отнялся язык – и рассказ о Кордове, и сама рассказчица зачаровывали меня. Марлоу оживилась, просветлела – ничего общего с женщиной, которую мы увидели в первые минуты.

– В конце концов необходимость уезжать из «Гребня» вообще отпала, – продолжала она. – Всё и все приходили к нему. В поместье триста акров. Он там строил площадки, там же и монтировал. Выезжал, только если поблизости от Каргаторпа находил подходящую натуру. Он как будто уверился, что сможет обрести могущество лишь на этих землях. И это правда. Он добивался потрясающей игры. Энергия его не знала границ. Он был как Посейдон, актеры – косяки мальков. Работая со Стэнни, ты жил в «Гребне». Питался там же, не выходил за ограду, любые контакты с внешним миром запрещались. Ты отдавал Стэнни свою жизнь – вручал ключи от королевства. И не только тело свое, но и душу. По предварительному уговору. Приезжаешь в первый день съемок – слепой, невежественный. Что за фильм, что за персонаж – неизвестно, понимаешь только одно: знакомая тебе жизнь подошла к концу. Ты отправляешься в путешествие, в другое измерение, в неведомое. Спустя месяца три-четыре, вынырнув оттуда, ты возвращался домой другим человеком. Понимая, что всю прежнюю жизнь проспал.

– Зачем на такое соглашаться? – спросил Хоппер, когда она снова присосалась к бутылке. – Отписать свою жизнь, свое тело и душу одному человеку? Чарльз Мэнсон какой-то.

Забавляясь его пылкостью, она прищурилась:

– Да, человек жаждет обладать свободной волей. Но еще он жаждет быть связан, скручен и с кляпом во рту. Естественно, сняться в фильме Кордовы – это прямой путь к славе. Тебя вывели на орбиту. После этого ты получал только лучшие роли. Даже когда Стэнни залег на дно. На тебе печать. Ты воин. Но подлинная ценность работы со Стэнни – не в деньгах и не в признании, а в том, что после. Все актеры об этом говорили. Поработав с Кордовой, ты возвращался в реальную жизнь – а ей как будто добавили яркости. Красный краснее. Черный чернее. Ты чувствовал глубже, будто сердце твое разрослось, распухло, лишилось кожи. Ты грезил. И какие грезы! Работа с этим буйным человеком – страшнейший период моей жизни. Я погрузилась в свое самое потаенное, самое изувеченное нутро, в недра, которые страшилась открывать, потому что сомневалась, удастся ли их потом закрыть. Может, так и не удалось. Но я бы сыграла у него снова глазом не моргнув. Ты творил кино. Оно тебя переживет. Оно неукротимо. Мощное искусство, не коммерческая поделка, а искусство, и оно пронзит людей насквозь, пустит им кровь. В «Гребне» ты жил как в подполье, сражаясь в сопротивлении, работая на последнего подлинного бунтаря. И ты узнавал, сколь далеко способен зайти, – в любви и страхе, в борьбе и сексе, в эйфории. Сбросить все, чему тебя научило общество, все создать заново. Начать жить с нуля. Вы вообще представляете, как это опьяняет? А потом возвращаешься в мир и понимаешь, что мир спит, валяется в коме и сам о том даже не догадывается.

– Вы поэтому в него влюбились? – опасливо спросила Нора.

От такого вопроса Марлоу чуть не подскочила, выпятила подбородок:

– В него все влюблялись, дитя мое. Ты в его руках стала бы простой глиной. И это всех вас касается. Как устоять пред человеком, который понимает и ценит тебя до последней капли? Мы поженились на съемках.

Тут она грустно взмахнула рукой и заглянула в почти опустевшую бутылку.

– Скажем так, когда все закончилось, я поняла, что любовь наша была тепличным цветочком. Распустилась и цвела в парнике, в очень особенных условиях, а снаружи, в настоящей жизни, умерла. Я не могла навечно поселиться в «Гребне». А Стэнни к тому времени вообще не желал уезжать. Там было его личное пространство, его персональный мир иной. Он хотел навсегда остаться на этой волшебной планете. А мне пришлось возвращаться на Землю.

– Он правда не хотел уезжать? – удивилась Нора.

Марлоу уничтожила ее взглядом:

– Зевс ненавидел покидать Олимп, не так ли? Разве что приспичит смертных помучить. Иногда на съемках Стэнни где-то пропадал неделями, и никто не мог его найти. Нигде. Мы подозревали, есть некое секретное место. Тайник в тайнике. Когда он наконец появлялся, на ботинках у него была странная каменистая крошка и от него пахло открытым морем. В койке, если вы меня понимаете, он становился решительно ненасытен – будто уходил в океан на пиратском корабле, разорял деревни, сжигал дотла, насиловал, грабил, убивал, а потом возвращался в «Гребень», в волосах запеклась соль, в кожу впитались туман, и пот, и кровь. – Она мечтательно улыбнулась. – В такие ночи он меня пополам разрывал.

– Погодите, – вмешался Хоппер, подавшись к ней, локтями упершись в колени. – А эти городские, которые вламывались в поместье? Вы что хотите сказать – Кордова стал одним из них?

Марлоу раздраженно скривилась:

– Я же говорю, Тарзан, – я не знаю, как именно он был причастен. Но со временем перестал просто наблюдать. И отсюда самоубийство Джиневры. Он мне так и не рассказал толком, что случилось. Но я думаю, она, бедняжка, и без того слабенькая, выяснила, чем он по ночам занят. Священник-то никуда не делся – держался поодаль, выжидал молча. Неотступной маслянистой тенью. Рассудок Джиневры не выдержал. Утопилась в озере в пасмурный день. Полиция сочла, что это несчастный случай, но Стэнни знал правду. Джиневра не просто пошла искупаться. Она села в лодочку, выгребла на середину озера, слезла в воду, а карманы платья у нее были полны камней. Лодочку потом нашли и уничтожили. Стэнни Джиневру, конечно, обожал. Но не настолько, чтобы стать обычным человеком. Никакой женщине его не удержать. И никакому мужчине. Если приглядеться, великие художники не любят, не живут, не трахаются и даже не умирают, как нормальные люди. Потому что у них всегда есть искусство. Оно их питает больше, чем любые связи с людьми. Какая бы человеческая трагедия их ни постигла, она их никогда не убивает совсем, потому что им достаточно вылить эту трагедию в котел, подмешать другие кровавые ингредиенты и вскипятить все это на огне. Не случись никакой трагедии, не вышло бы столь великолепного варева.

Марлоу будто внезапно устала. С минуту не говорила ни слова, только гладила и теребила рукава.

– Конечно, слухи о том, чем Кордова занимается в «Гребне», кишмя кишели. Особенно среди нас, актеров. Одну историю мне рассказал Макс Хидельбрау. Играл отца Джинли в «Щели в окне» и урода этого, патриарха в «Дышать с королями».

Я помнил Макса в обоих фильмах: высокий и грузный австралиец, лицо обвислое, как у бладхаунда.

– У Макса бессонница, это всем известно. Снимали «Щель в окне», он в четыре утра гулял в саду, репетировал. Увидел, как к парадному крыльцу мчится фигура, взбегает по ступеням, исчезает в особняке. Стэнни. Вернулся, видимо, из леса, с черным свертком в руках. Макс пошел следом и увидел, что дверная ручка измазана чем-то красно-бурым. Оказалось, кровью. По мраморному вестибюлю и по лестнице – дорожка из кровавых капелек. Макс отправился в постель. К утру кровь исчезла.

Марлоу проглотила остатки виски.

– Люди перешептывались, – продолжала она, не сводя с меня глаз. – Но шишки из «Уорнер Бразерс» периодически заглядывали на площадку и помалкивали. Однако – и это весьма показательно, – хотя «Гребень» – одна из роскошнейших частных резиденций, где им доводилось бывать, с постоянной прислугой, с французским шеф-поваром, ни один из этих прилизанных квадратных голливудцев ни разу не остался ни на одну ночь. Как ни затягивался съемочный день, они всегда уезжали в гостиницу в Таппер-Лейк, а туда от «Гребня» больше часа езды.

– Боялись? – спросила Нора.

Марлоу криво улыбнулась:

– Слабаки, что с них взять. Пока Стэнни приносит им деньги, выпускает фильмы, на которые все рвутся как очумелые, его частная жизнь им до лампочки. Пьет кровь? Читает заклинания? Рубит головы зверюшкам? Подумаешь, неприятность – они и не с такими справлялись. Замяли историю с одной актрисой – работала со Стэнни и, похоже, свихнулась. Так перепугалась, бедная, что среди ночи вылезла из окна на четвертом этаже, доползла до земли, как сороконожка, и больше ее никто не видел.

– Как ее звали? – спросила Нора.

Марлоу пожала плечами:

– Имя забыла. Понимаете, чтобы толкнуть в полет, чтобы актер взрезал собственную душу и истекал кровью перед камерой, а весь мир потом эту кровь пил, Стэнни мог творить что угодно – пока язык у всех за зубами, дела шли себе и шли. Продюсеры смотрели сквозь пальцы. И все мы тоже.

– А Сандра нет.

Хоппер прошептал это так тихо, так решительно, что голос его расколол комнату, вонзился в Марлоу, и та осеклась, слегка даже испугалась.

– Сандра никогда не смотрела сквозь пальцы, – сказал Хоппер.

– Да уж, – ответила Марлоу.

87

– Случилось это на чертовом мосту, – продолжала она. Ее взгляд был прикован к Хопперу, и она нервно ощупывала грудь и плечи, проверяя, вся ли закрыта халатом. – Слышали о таких?

– Нет, – сказала Нора.

– Средневековые мосты. Фольклор в изобилии. Большинство в Европе, от Англии до Словении, строились с одиннадцатого по семнадцатый век. Сюжеты про каждый мост свои, но общий мотив один: дьявол соглашается помочь строить мост в обмен на первую человеческую душу, которая этот мост перейдет. Деталей не знаю. Так или иначе, в «Гребне» тоже завелся такой мост. Я подозреваю, эти построили.

– Горожане из Каргаторп-Фоллз? – уточнил я.

Она кивнула.

– С первой минуты, едва появилась на свет, Александра была феноменальным ребенком. Ослепительная копия отца. Темноволосая, светлые серо-голубые глаза, прозрачные, как родник. Бесстрашие, ум, неутолимое любопытство – и как она схватывала жизнь. Эти двое были неразлучны. Стэнни любил сына, Тео. Но Александра – она такая… в общем, он ее боготворил и ничего с этим поделать не мог. Ее все боготворили.

Запрокинув голову, она глотнула, не замечая, похоже, что бутылка пуста. Отерла рот.

– Станислас так и не узнал, с чего вдруг Александра пошла за ним той ночью в лес. Она никому не сказала. Но есть у меня сильное подозрение, будто я знаю, кто подсказал ей эту мысль. Понимаете, священник этот – он по-прежнему шнырял в окрестностях. На время уехал из «Гребня». После смерти Джиневры сбежал, якобы странствовал по Африке, проповедовал, но потом вдруг наш старина опять в городе, жить негде, денег почти нет. И Кордова не стал возражать, когда давний приятель опять окопался в «Гребне». Точно не скажу, но думаю, что священник сильно к Александре ревновал. Он обожал Кордову. Надеялся, наверное, что в один прекрасный день он и Стэнни… ну, не знаю. Заживут долго и счастливо? Парочкой влюбленных юнцов?

Марлоу раскинулась в кресле.

– В общем, ночью, в июне – это девяносто второй год, Александре пять лет, – Станислас пришел к чертову мосту, который соорудил с горожанами. Все собрались, происходит то, что у них там происходило, – неописуемо, полагаю, омерзительный ритуал, – и тут как гром среди ясного неба является Александра. И шагает прямо на мост. Сами понимаете, любого ребенка подобные сцены напугают. Но Александра не боялась. Станислас, как увидел ее, заорал, чтоб остановилась, шла назад. Но в хаосе она, увидев его, поступила, как любая девочка, которая любит отца, – она побежала к нему. Александра пробежала весь мост от начала до конца, остановилась только на другой стороне. Первой человеческой душой, которая перешла мост, стала она.

Марлоу умолкла, качнулась вперед. Белая рука выползла из-под черного атласа, легла на горло.

– Станислас пришел в ужас. Всех мигом разогнали. Потушили костры. Не важно, кто и что были эти люди, – всем велели убираться из поместья. Станислас отвел Александру в дом. К его облегчению, с ней вроде бы все было в порядке. Александра как Александра. Даже не испугалась. В конце концов, ее родовое гнездо – натуральная съемочная площадка. Она видела, как горят костры, взрываются машины, мужчины и женщины признаются в неувядающей любви, неувядающей ненависти; видела сцены драк, секса, погонь, женщин, которые из последних сил цепляются за стены, мужчин, которые падают с небес, – и все это прямо у себя во дворе. Станислас уложил ее в постельку, прочел ей вслух главу ее любимой сказки, «Таинственный мир Варфолька Лома». Александра в ту ночь заснула улыбаясь – как всегда. Жене Стэнни решил не рассказывать. Не знаю, до каких пределов Астрид – это его третья жена – понимала, чем он занят ночами, но, видимо, у них была договоренность: пусть занимается, чем хочет, только бы это не касалось детей. В ту ночь Стэнни лег и стал молиться Богу. Любопытный выбор, если учесть его манеру проводить досуг. Но молился он Богу. Даже тогда не вполне верил в то, чем занимался. И теперь надеялся, что все это не по правде. Не может быть по правде. Ну какая правда? Это же абсурд. Правда ведь?

Исходя циничным весельем, Марлоу опять впилась в пустую бутылку. Может, впитывает пары.

– Через неделю он стал подмечать перемены. Александра всегда была наблюдательным, одаренным ребенком, но теперь одаренность ее стала зверской. Стэнни работал над следующим фильмом и пригласил в «Гребень» каких-то китайских солдат и бывшего посла. Спустя две недели Александра блестяще знала язык. И она смотрела, смотрела людям прямо в душу, словно читала их мысли, видела, кк перед ней, точно тридцатипятимиллиметровая бобина, разворачиваются их судьбы. Она, конечно, по-прежнему смеялась, по-прежнему была красавицей, но теперь в ней появилась весомость. А еще ведь фортепиано.

Тут Марлоу содрогнулась.

– Астрид училась на пианистку. С четырех лет к Александре дважды в неделю приезжал учитель из Джуллиарда, давал уроки. В пять она была хороша для своего возраста, но особой страсти к фортепиано не питала. Больше любила на воздухе побегать, поскакать верхом, на велосипеде покататься, по деревьям полазать. А теперь стала запираться на долгие часы и играть, пока пальцы не распухали от мозолей. Через месяц была способна освоить любое произведение, какое ни дай, – Бетховена, Бартока, – за считаные часы запоминала наизусть. Перемены становились все заметнее. Стэнни был в отчаянии, отказывался верить. Но приступил к исследованиям. Союзы с дьяволом нередко проявлялись в виртуозном владении музыкальным инструментом. В Италии восемнадцатого века был Паганини – по сей день считается лучшим скрипачом в истории. И блюзмен Роберт Джонсон – пришел на перекресток в Тьюнике, в Миссисипи, продал душу дьяволу за наивысшее музыкальное мастерство.

Она помолчала, дыша нервно и часто.

– Астрид по-прежнему не знала, что произошло. Считала, что у нее попросту растет дочь с бешеным интеллектом. Но Александра на ощупь была странно холодна, а когда Астрид мерила ей температуру, постоянно выходило не девяносто восемь и шесть, как полагается, а где-то девяносто семь, девяносто шесть[92]. Астрид возила ее по нью-йоркским больницам. Врачи никаких отклонений не нашли. Астрид задергалась, особенно когда у Александры стало меняться поведение. Она больше не смеялась. А когда злилась, находиться рядом было просто страшно. В конце концов пришлось Станисласу все выложить бедной жене. Показал ей дьявольскую отметину у Александры в левом глазу. Жабью лапку так называемую. Довольно крупное пятно на радужке, рядом со зрачком.

Ровно об этом говорила горничная Лупе в «Уолдорфе». Huella del mal. «Печать зла». Нора глянула на меня – видимо, вспомнила, как сама разглядела пятнышко на фотографии судмедэкспертизы.

– Астрид, естественно, верить не желала. Но затем случился кошмарный эпизод, и она передумала. Посреди ночи весь дом проснулся от криков. Священник. Кричал в своей постели. Пижама на нем, а также черная сутана в шкафу горели. Он сам горел. Семье удалось потушить огонь, священник был практически без сознания, Астрид запихала его в машину, повезла в больницу, поскольку Кордова, само собой, уже не водил. Отказывался выезжать из поместья. Вызывать «скорую» они не хотели – боялись страшного скандала. В общем, Астрид в полном безумии неслась как оглашенная, не вписалась в поворот, занесло, врезалась в дерево, машина вдребезги. Примчался Тео на фургоне, вытащил священника, а тот, периодически впадая в беспамятство, стонал и неуклонно умирал по чуть-чуть. Тео доставил его в сельскую больницу под Олбени и уехал. Священника взяли под именем Джона Доу – все тело в ожогах третьей степени. Александра вроде бы эту катавасию проспала. Но наутро Астрид увидела, что у дочери на левой руке сильный ожог. Стало ясно, что дочь виновна. И с того дня Астрид поверила, что проклятие дьявола – не выдумка. – Марлоу покачала головой. – Священник выжил, хотя я слышала, что через месяц он исчез из больницы, и больше его никто не видел, ни в «Гребне», ни где еще.

Я не верил своим ушам. Марлоу в безукоризненных подробностях изложила инцидент, который я откопал пять лет назад. Мотельная консьержка Кейт Миллер стала свидетельницей автокатастрофы. За рулем была Астрид Кордова – она утверждала, что в машине одна, но Кейт клялась, что был кто-то еще – мужчина на заднем сиденье, весь в черном, лицо в бинтах. Кейт считала, что это Кордова.

А это был заживо горевший священник.

– Сколько Александре тогда было? – спросил я.

Марлоу пожала плечами:

– Пятнадцать? Шестнадцать? Они ее потом услали.

– Куда?

– В какой-то лагерь для беспокойных подростков. Последняя, довольно тщетная попытка сделать вид, будто в проблемах Александры ничего необычайного нет.

Я покосился на Хоппера. Тот ссутулился в кресле, закинув лодыжку на колено, и напряженно разглядывал Марлоу.

– Астрид в гневе потребовала, чтобы муж все исправил. И у него завелись кое-какие идеи. Он считал, что проклятие можно отменить, если обменять душу Александры на чью-нибудь еще. Баш на баш. На другого ребенка. И вот так Александра разругалась с семьей. Потому что, когда ей наконец все объяснили, она захотела принять свою судьбу. Но Кордова упрямо искал выход. До последнего дня. Как одержимый. О съемках нового фильма и речи не шло. Осталось только это. Оно съедало его заживо, пожирало всю семью. Временами Александра была абсолютно нормальна, и они надеялись, что эту темноту, которая вот-вот ее поглотит, они просто нафантазировали. Но затем что-нибудь случалось, и вновь становилось ясно, что все взаправду. Он за ней придет.

– Он? – переспросил Хоппер. – Это кто – он?

Марлоу посмотрела на него:

– Дьявол, разумеется.

Хоппер усмехнулся:

– А, ну конечно.

Марлоу смотрела, пока он не отвел глаза от ее застывшего маской лица.

– В исламе Иблис, – прошептала она. – В буддизме Мара. В Древнем Египте Сет. В западных цивилизациях Сатана. Если приглядеться, удивительно, сколь повсеместно его на самом деле признают.

Она задумчиво склонила голову набок, повернулась ко мне:

– Станислас считал, что все случится, когда ей будет года двадцать четыре или двадцать пять, – как-то вычислил, лунные циклы, все такое. Уж не знаю, как там и что, но в конце концов вся семья сговорилась на том, что они подменят одно проклятое дитя другим. Прискорбно, однако идея не так уж и нелепа. Такие культы охотятся на беспризорников, на детей, которых не хватятся, если их не хватает. Многие адепты рожают только для того, чтобы возложить новорожденного на алтарь. Оккультные преступления в этой стране очень реальны, но полиция заметает их под ковер, потому что почти невозможно добиться приговора. И не потому, что нет доказательств. Отнюдь не поэтому. Эти люди неизбежно оставляют улики своих чудовищных ритуалов. Если еженедельно проливать кровь, подтирать за собой нелегко. Не поэтому. А потому, что присяжные не вполне верят. Тут нужно рыбкой нырнуть в область фантастического, а они не способны. Такое возможно в ночном кино. А не в настоящей жизни.

Она умолкла. Рефлекторно, тщательно открутила крышку с бутылки, приложила ее к губам и наконец в потрясении заметила, что не осталось ничего – ни капли.

– А вы откуда столько знаете? – тихонько спросила Нора.

Марлоу вроде бы собралась ее отчитать, но скисла, лишь посмотрела на свои руки, мятыми бумажками упавшие на колени. Разглядывала их, будто чужеродный организм, странных насекомых, что всползли ей по ногам, а у нее нет сил их стряхнуть.

– Стэнни мне доверял. Делился. Знал, что я пойму эту боль. Моя утрата выпотрошила меня. Я осталась пустой оболочкой. Когда так любишь и теряешь, исцеление невозможно. Стэнни знал, что я его пойму. Я общалась с Александрой. Поначалу, конечно, не верила. Но когда ей было лет восемь, я взяла ее с собой отдыхать. Мы сидели на пляже неподалеку от Кот-Плонже на Антибах, и я заметила, как она на меня смотрит. Будто видит мое прошлое и будущее – самую душу мою там, куда душа отправится после смерти, вечные корчи в чистилище. Александра словно видела все это и жалела меня.

Эта утрата, которая ее выпотрошила, – надо думать, удалой жених Принц, бросивший Марлоу ради Оливии.

– Священник, – помолчав, сказал я. – Вы не помните, как его звали?

– Его все называли просто Священник, с игривым таким сарказмом. Я его помню на съемках «Дитяти любви». Он любил днем порыбачить. Я видела издали – стоит над озером, вокруг все разноцветное, небеса, синие озера, деревья, а он весь в черном, расползается, как нечаянная клякса. Пока не подойдешь и не разглядишь длинную удочку и ящик для снастей, не догадаешься, чем это он занят, – совершенно застыл, терпеливо ждет рыбу. И кажется, что самообладания ему хватит прождать до конца времен. Джиневра его прозвала Ragno. Паук.

– Что?! – переспросил я.

– П-паук. – Язык у нее уже заплетался. – Он так двигался. Бесшумно.

– А настоящее его имя, часом, не Хьюго Виллард?

– Я… Я, честное слово, не знаю.

Марлоу уплывала, слабела, оседала в кресле, свет до нее уже не дотягивался, и во тьме лишь маячило призрачно-белое лицо. Вначале я сомневался, что нам предстоит услышать нечто разумное, не говоря уж о подлинной правде. И однако она снова и снова удивляла меня подробностями, подтверждавшими все мои прежние открытия.

Да еще разоблачила Паука.

– А с помощницей Кордовы вы встречались? С Инес Галло? – спросил я.

Марлоу в омерзении содрогнулась:

– С Койотом-то? Ну еще бы. Куда Кордова, туда и Койотик трусит. Она его, конечно, обожала. Выполняла любые поручения, любую черную работу, даже самую жестокую. А в ответ просила только дышать одним с ним воздухом. Это же Стэнни придумал название «Дышать с королями» – почтил ее, Койота, чистейшую жалкость. По-моему, она взаправду мечтала, чтоб он съел ее заживо, – тогда она будет к нему ближе всех, остаток дней проживет, свернувшись калачиком в темных закоулках его пуза.

– А сейчас он где? – спросила Нора после паузы. – Кордова?

– Вопрос на миллион долларов. Ответить верно еще никому не удавалось, – рассеянно пробубнила она и надолго замолчала, свесив подбородок на грудь.

Задремала, что ли?

– Надо полагать, он все там же, – в конце концов каркнула она. – Или ушел в моря на своем пиратском корабле и больше не вернется. Александра умерла, и у моего Стэнни теперь, наверное, ни крупицы человечности не осталось. Все отпустил на волю. Пусть летят. Его ничто не держит. Нечему теперь держать.

Марлоу задохнулась и, согнувшись пополам, закашляла резко и сухо.

– В постель, – прошептала она. – Отнесите меня в постельку. Я… я ужасно устала.

Нора глянула на меня. Надо помочь, но я замялся. Боялся крупным планом увидеть ее изувеченное лицо, притронуться к этому хрупкому телу. Она отдалилась, отстранилась, схлопнулась, как старый шезлонг, потрепанный непогодой, – того и гляди распадется в щепу у меня на руках. Нора мягко забрала пустую тару – Марлоу не хотела расставаться с бутылкой, цеплялась за нее, как ребенок за куклу.

– Все будет хорошо, – пообещала Нора шепотом, обняв Марлоу.

Я как можно бережнее взял Марлоу на руки. Она крепко обхватила меня за шею и по пути в спальню прятала лицо в глубинах капюшона. Едва я опустил ее на постель, а Нора и Хоппер шагнули ближе, Марлоу мигом зарылась в простыни, точно жук в песок.

– Не уходите пока, – сипло прошелестела она из-под розового атласа. – Почитайте мне, я тогда смогу уснуть. А. Стридж. Вот как.

– Почитать? – переспросила Нора.

– Ко мне приходит мальчик. Каждый вечер в восемь приходит и читает, и я засыпаю. «Графа». Почитайте мне чуть-чуть-чуть…

– Какую книжку? – тихо спросила Нора.

– В ящике. Вон там, да-да. «Граф Кристо». Он ждет.

Растерянно покосившись на меня, Нора потянулась к ящику тумбочки. И я от души понадеялся, что Марлоу не врет. Речь, видимо, о дилере, которого упоминали и Гарольд, и Оливия. Какое фантастическое искажение правды мира – увидеть барыгу в человеке, приходящем сюда читать старухе вслух, свет принять за тьму, рай – за преисподнюю.

Но в ящике не было книги – ничего не было, кроме комьев клинекса и писем поклонников.

Мы с Хоппером обыскали другие ящики, но «Графа Монте-Кристо» не нашли – вообще не обнаружили книг в ее спальне, только журналы про звезд и сотни писем поклонников, адресованные «мисс Марлоу Хьюз» и перетянутые резинками. Хоппер спросил, не почитать ли ей что-нибудь из этого, но она не ответила.

Она наконец уснула.

88

– Нет, я все понимаю, – сказал я, допивая скотч и расхаживая вдоль дивана в гостиной. – Кордова запирается в глуши, в клаустрофобии своего поместья. Никогда оттуда не выходит. Правит королевством в триста акров. Окружает себя теми, кто ему поклоняется, тусовщиками этими, союзниками, людьми, которые, несомненно, изо дня в день напоминают ему, что он бог. В итоге сам начинает верить, будто обладает могуществом. Ночами он резвится в лесах с местными, которые почитают дьявола. Вполне логично, что в итоге в дьявола верит уже вся семья, включая Александру. И вера в дьявола их губит.

– А если это по правде? – тихо спросила Нора с дивана; Хоппер сидел в другом его углу, задумчиво покуривая сигарету.

– Что Кордова укротил силы, правящие на землях поместья?

– Да.

– Я сорок три года живу на свете и ни разу не видел призрака. Никакого «хладного дыхания». Ни единого чуда. Всякий раз, когда рассудок рвется к выводу мистического свойства, неизменно выясняется, что порыв этот порожден страхом и существует рациональное объяснение.

– Как тебе вообще удается расследовать? – удивилась Нора. – Ты же слепой.

Какая муха ее укусила? Оставив Марлоу, мы вернулись сюда, заказали китайской еды и приступили к дискуссии. Как выяснилось, Нора была свято убеждена, что повесть Марлоу – в том числе дьявольское проклятие – категорическая истина от первого до последнего слова, а любые намеки на возможность иного толкования, даже простой скептицизм, выводили ее из себя.

– Все складывается, что тебе непонятно? – Нора заливалась краской. – Сандра приехала в город искать этого Паука. Мы не знаем зачем. Но она понимала, что все началось. Она преображается. За ней все-таки явился дьявол.

– Сандра в это верила, да, но происходило это лишь у нее в голове.

– А как тогда ты объяснишь, что горничная видела печать зла у нее в глазу? И как Сандра заколдовала Моргана Деволля, чтобы спас ее из «Брайарвуда»? И Питер в «Клавирхаусе» говорил, что она двигалась, как люди не умеют. И даже история Хоппера про гремучку сюда укладывается. А эта пара, которая жила в «Гребне» до Кордовы?

– Чудаков среди британской аристократии – тринадцать на дюжину. Они женятся на кузинах. У них там сплошные инцесты.

– А что случилось с Оливией?

– С Оливией случился инсульт. Они случаются сплошь и рядом.

Нора вздохнула:

– Сколько тебе надо доказательств, чтоб ты хоть заподозрил, что все это может быть по правде?

– Не бывает убедительных доказательств того, что людей продают дьяволу.

– Ты не знаешь.

– Мы в Нью-Йорке. Если бы выяснилось, что поклонение дьяволу действительно помогает, ему бы у себя в студиях поклонялись все честолюбцы типа А.

Нора прожгла меня взглядом:

– Ты идиот.

– Внезапно. Это я-то идиот?

– Не внезапно. Ты уже некоторое время идиот.

– Потому что не верю в силу какой-то там церемонии, устроенной стайкой деревенщин? Потому что задаю вопросы? Потому что мне нужны доказательства?

– Ты думаешь, будто знаешь все. А ты ничего не знаешь. Перед тобой жизнь, люди, а ты весь из себя индюк надутый, шуточки отпускаешь, только бы не показать, что тебе страшно. Если б ты был в первом классе, а училка дала тебе карандаш и попросила нарисовать автопортрет, ты бы себя вот такусеньким нарисовал! – И она показала примерно миллиметр.

– А ты в свои девятнадцать, конечно, знаешь все. В своем этом Сент-Клауде под Киссимми ты постигла вселенную. Может, мне тоже надо пожить с Моэ, Старым Неряхой Биллом и этим твоим попугаем – который, кстати, магических свойств лишен, если не считать круглосуточного поноса!

– Да ты магию не распознаешь, если тебя носом в нее ткнуть.

– Вывод прост, – сказал Хоппер.

Я обернулся к нему:

– Так?

– Нам надо в «Гребень», – невозмутимо объявил он, затягиваясь. – Чего вы спорите? Это все херня. Мы не знаем, где заканчивается вера и начинается все как есть. Какая вообще разница? Но мы знаем три вещи.

– Какие? – спросила Нора.

– Первое. Сандра охотилась на этого Паука – следовательно, Хьюз хотя бы что-то сказала по делу. Если этот мужик винват в дьявольском проклятии, Сандра его бы с крючка не спустила. А если Хьюз один раз сказала правду, по логике, имеет смысл хотя бы обдумать остальное. Второе. Если Кордова влип в черную магию, реальную или наоборот, Сандра влипла из-за него. И поэтому мне охота его убить. Третье. Если тут есть хоть крупица правды, людям не помешало бы знать. Мне-то все равно. Меня только Сандра волнует. Я думаю, она и обезьяну мне прислала, чтоб я узнал правду про ее семейку. Это она мне доверилась – дала понять, что знает про Орландо.

Не поспоришь, конечно. Я с самого начала догадывался, куда все движется: назад в «Гребень».

– Мы придумаем, как туда попасть, – продолжал Хоппер. – Поищем улики. И правду про Кордову, ягненка невинного или первостатейную сволочь… А потом втроем решим, что с этой правдой делать. Проголосуем, и на этом все.

Он очень недоверчиво покосился на меня и стремительной струей выдохнул дым.

– Но сначала мы ищем Паука, – сказал я.

89

На завтра мы планировали визит в антикварную лавку Хьюго Вилларда «Взломанная дверь» – прямо к открытию в четыре часа дня.

Однако в хаосе последней недели я забыл одну ключевую деталь: Санта-Барбару. Мне предстояло забрать Сэм на долгие выходные. Синтия позвонила с утра пораньше, сообщила, что новая няня – некто Стася Диллон – заберет Сэм из школы в три пятнадцать и привезет прямо ко мне. Синтия дала няне мои ключи, так что проблем не предвиделось: Стася зайдет сама и побудет с Сэм, пока мы не вернемся.

Но прошло все утро, миновал полдень, затем еще час, а от новой няни – ни слуху ни духу. Я звонил ей каждые полчаса, недоумевая, как моей жене в голову пришло довериться женщине, которая так читает собственное имя. С тем же успехом могла нанять няньку по имени Ибица или Текила. Наконец Стася позвонила в половине третьего. У нее приключился форс-мажор: семнадцатилетний сын попал в аварию на автостраде Брукнер. Он цел, но она только что вышла из больницы в Бронксе и опаздывает примерно на час. Ко мне доедет самое раннее в пять. Я ее успокоил, сказал, что без проблем заберу Сэм из школы. Но, значит, придется тащить ее с собой во «Взломанную дверь» – малоприятная перспектива.

– Позвони Синтии, – сказала Нора. – Наверняка у нее есть запасная няня.