Люди с солнечными поводьями Борисова Ариадна
– Один я, скучно мне, вот и пою иногда для развлечения все, что в голову взбредет, – пробубнил помертвевший от страха Сордонг.
– Снова врешь! – Хорсун убрал батас с его горла. – Говори правду!
– Я не виновен… это они… они, Никсик и его люди!.. Они сами, я отговаривал, – заканючил старик.
– Ах вот как! Значит, тебе все известно! – вскипел багалык. – Так что же ты изворачивался?!
– Я испугался… Кто не боится великого воина с громовым голосом и карающей рукой? – льстиво залопотал Сордонг, подвигаясь на коленях к ногам Хорсуна.
– Встань! – брезгливо передернулся воин. – Встань, предатель родичей, если в тебе осталась хоть капля человека!
Будто бурлящего кипятка плеснул багалык в больное чрево Сордонга. Всклокотавшая кровь хлынула старику в голову, ногти впились в ладони, вспарывая кожу до мяса… Как он мог впасть в этот постыдный ужас? Как мог так скоро забыть, кто на самом деле велик?! Отшельник скривился от напора жгучей желчи, устремившейся в рот из разгоряченного нутра. Трудно ёкнув, сглотнул разъедающий гортань комок.
Не-ет, пусть подвинется с вершины чванливый Хорсун! Она не для него! Еще не родился человек, способный совладать с шаманом Сордонгом! Если даже багалык убьет его, то… Но он не убьет. Дэллик обещал много весен жизни. Духи не дадут уйти с Орто, ведь в залог своего будущего величия Сордонг бросил им в пасти души родного аймака… Да! Время великого шамана не сочтено!
Ночью Сордонгу удалось изготовить невидимый колдовской самострел. На тугой лук пошла гневная зависть Никсика. На тетиву – больное дыхание Кэнгисы, на стрелу, наконечник и спуск – жизни остальных. Шесть человек – как раз столько, сколько нужно тайному орудию мщения, настороженному и способному ждать в течение неисчислимых весен. Огромное, размером с несколько кёсов пути, взведенное от вершины одного холма у Диринга до макушки другого, оно сначала убьет Хорсуна, а затем поразит его потомков в год возвращения Сордонга на Орто. Шаман возродится из сгустка Сюра, каплей огненной ртути выбьется из глубины адова ада Жабына… Да! Самострел освободит новую стезю не знающему страха Сордонгу, уничтожит всех чародеев и удаганок, способных встать ему поперек дороги!
Мудрый Сордонг побеспокоился и о том случае, если багалыку посчастливится избежать самострела. Поместив в боевой батас, принесенный женой кузнеца, частицу своей материнской души, шаман вновь отправился в Сытыган.
Яркие лучи месяца вплыли в открытую дверь запятнанной пороком родовой юрты. Безумные женщины так и не отцепились друг от друга. Они были при смерти и едва шевелились на мерзлом полу. Страшный уродец, протягивая с лавки бескровные пальцы-ветки, пищал, как крыса. Пришлось навалить на него гнилые циновки, найденные в левой стороне отчего дома. Сордонгу сделалось дурно, но он все же нашел в себе силы призвать духа шаманского предка, чтобы тот помог закрепить в ноже заклятие. Теперь заговоренный батас надежно спрятан в углу старой юрты. Зарытый в земляном полу, нож станет терпеливо ждать человека, который найдет его и разогреет для мести… Да!
Пока жизнь и джогур не исчерпаны, надо бежать из Элен. На Срединной земле много аймаков, и над каждым светит луна. Что бы ни случилось, великий шаман больше не даст себя унизить!
Сордонг нагнулся, но лишь затем, чтобы достать из-под лавки бубен. А когда поднялся, это уже был совсем не тот жалкий, заискивающий старик, только что ползавший на коленях перед багалыком. Глаза его сверкали, как выстуженные после плавки лезвия, трепещущие ноздри шумно вдыхали спертый воздух землянки. Спина гордо выпрямилась, и сильные руки воздели к потолку посветлевший бубен.
Колотушка валялась где-то под нарами, но у Сордонга уже не было времени ее искать. Тихо и вкрадчиво застучала по бубну твердая длань. Зазвенело, зашуршало певучее одеяние. Слабая блуждающая улыбка мелькнула на лице. Один глаз закатился вверх, второй – вниз, страшно заблестели белки, продернутые красными нитями вен. Сордонг запел:
– Багалык, ты жаждал правды? Ну, так ты ее услышишь! Не принадлежу я роду на Срединной никакому, сиротлив и одинок я, потому что миру духов с малых весен поклоняюсь! Я не ведаю ни страха и ни жалости плаксивой, роком прихожу нещадным к тем, кто смел меня обидеть! Пел когда об удаганке – я о кроткой пел Нарьяне, ласковой и луноликой… О твоей, Хорсун, любимой, о твоей жене неверной! Многого не знал о ней ты… Да, Нарьяна – удаганка! Мать была еще сильнее… Я любил Гуону, только… сам ее и уничтожил! Яд смешав с напитком сладким, дал отраву чародейке, дал Терюту и Сарэлу, всех попотчевал я вдосталь… и спустил на дно Диринга! Славную принес я жертву ящерице Мохолуо!
В горле старика взбурлил визгливый безумный хохоток.
– Эти трое мне мешали! Я хотел убить Нарьяну… Ведь тогда бы я, отдавший за джогур чертякам душу, стал единственным шаманом на Орто, земельке средней!
Хорсун и воины оцепенели от крайнего изумления и чудовищной низости ужасных признаний. А Сордонг, закрыв глаза, качаясь, то возносил над головой, то опускал книзу трепещущий бубен. Извергая из себя прыгучую, порожистую песнь, он возвращал багалыку пощечины оскорблений.
– Не пришлось твою жену мне, багалык, и пальцем тронуть… О, как плакала Нарьяна, умоляя чужеземца взять ее с собою в земли, из которых он явился! О, как пылко уверяла, что тебя она не любит – никогда, мол, не любила! О, как обнимала страстно хитроумного бродягу, уходя с ним в край далекий за бездонною дугою моря Ламы, чье дыханье ураганное прозрачно! Кровь отцовская тянула, видно, нежную Нарьяну, память о безвестных предках, род нунчина Кубагая, вместе с тайною любовью к страннику, что не однажды приходил уже оттуда!
Не сможешь стоять истуканом, когда у тебя вживую тащат из-под ребер печень… Хорсун отшатнулся с лицом бескровным, словно испод очищенной шкуры. Человеческое слово страшнее разящей стрелы… Сордонг, конечно, лжет. Враки, лукавые враки! Но больные мысли об измене уже стонали, кричали и выли в голове, заполняя ее целиком, уже перешибали и вышвыривали всегдашние сомнения. Мир сузился и потемнел. Сказанное отравой приникло к изнывшему, готовому выпрыгнуть сердцу… Похоже на правду. Или правда и есть?!
Значит, так оно было… Вот к кому удрала Нарьяна! Вот почему она накрутила на лежанку подушек вместо себя, будто спала! Она, носящая в изменчивом лоне его ребенка! А может… может, не его?! Хорсун и без напоминания Сордонга прекрасно знал, что странник бывал здесь раньше. К тому же не обо всех его приходах, вероятно, известно… Обманщица, лгунья! Звезды-глаза… «…не любит… никогда… не любила! О, как обнимала страстно хитроумного бродягу…» Подлая, подлая, подлая!!!
Ярость будто кнутом перехватила горло и едва не задушила багалыка, выбивая из легких воздух. Стало одновременно зябко и душно, в животе все стеснилось и сжалось. На миг Хорсун потерял голову или, может быть, умер, если так бывает – умереть на миг, убыть человечьим разумом, воздушной душой, впуская в сознание другого… Багалык вновь почувствовал, как из потаенного, темного угла его естества, глухо ворочаясь, взмывает кверху, на волю, пещерное существо со звериными мыслями. Древняя тварь, движимая дыханием мести, нюхом чуяла гнев Хорсуна и взрастала с гибельной быстротой, не оглядываясь на свое черное логовище, пропахшее сырым мясом и затхлыми костями. Хозяйски захватила обмершее тело воина. Багалык перестал видеть и слышать, его зрением и слухом завладел тот, кто сидел внутри. Все вокруг окрасилось в черное и красное, красное и черное: кровь, ночь, ржавое лезвие смертельного ливня… Так вот какие цвета у измены!
Всклокотал дикий рык, пращурный двойник вскинул карательную десницу. Откуда-то издалека донесся остерегающий крик Модун, еще чьи-то вопли. Бешено заметались, заскакали тени на стенах… Поздно! Незнакомое с пощадой существо со свирепою силой швырнуло руку вперед. Крепко зажатый в кулаке батас со свистом рассек воздух и до самой рукояти вошел в бубен, а сквозь него – в гнилую утробу шамана.
«…не любит! …не любит!.. О, как обнимала страстно… бродягу… уходя с ним…»
Пощечины?! Кровь за них!
Старик опрокинулся навзничь. Глаза его вылезли из орбит, ноги задергались. И сейчас же в лесу послышался древесный треск, похожий на человеческий стон. То рухнуло побитое молнией дерево, из шестой нижней ветви которого были вырезаны обруч и крестовина Сордонгова бубна, а из четвертой – колотушка.
Выдернув обагренное орудие из содрогнувшейся плоти, воин попятился, приходя в себя. С ужасом уставился на сведенное судорогой лицо отшельника. На губах старика пузырилась и шипела красная пена. Зверь-убийца нырнул обратно в неведомые глубины вековечной памяти предков, оставив Хорсуна наедине с ухмылкой Ёлю… Но вперекор смятению вслух вырвался отголосок непокоренной злобы:
– Передай своим духам, что я убил тебя без сожаленья!
– Сожалеть придется потом, – прошипел шаман, соскальзывая по столбу к полу. Изо рта его рывками выплескивался густой темный сок. Бубен из светло-желтого стал алым.
Воины стояли молча, как зачарованные. Батас выпал из пальцев Хорсуна, сраженного немыслимостью собственного поступка.
Что он, багалык, сотворил собственными руками?! Он, наставник, глава дружины, сдерживающий воинство, мнящий себя справедливым… а себе легко давший волю казнить! Не в бою, не в смертельной опасности – из желания мести, в неуправляемом гневе убил старого человека, не способного противостоять!
В голове заметались отчаянные мысли: Сордонг – волшебник, он не умрет, он чарами закроет кровавую рану или вернет время назад…
– Я рад, что отправил родичей прикончить ботуров, – прохрипел отшельник, булькая кровью. – Не сомневайся, багалык, ты не спасешься. Нож мщения найдет твое надменное сердце. Волшебная стрела положит конец твоему орлиному роду!
Старик отпустил бубен и, перехватывая столб окровавленными руками, заставил себя встать. Внезапно голова его стремительно закрутилась, будто шея была пружиной – сначала влево, потом вправо. Из носа, изо рта, из пор лица во все стороны брызнула крепко выжатая кровь. Ее было так много, что жилье мгновенно расцвело всеми оттенками красного. Шагнув к подавшемуся назад багалыку, Сордонг глянул через его плечо на лес за открытой дверью. Глаза старика, налитые пурпурной влагой, не видели Хорсуна. Они уже отдалились от Орто. Они были исполнены огненной, горючей тоски и напомнили оцепеневшему воину смерть пряморогого лося.
– Дэллик! – завопил шаман так безысходно и громко, словно в нем неистовствовали несколько человек. – Дэллик, ты опять обманул меня!!!
* * *
Плач стоял в доме Кугаса. С погибшими воинами пришли попрощаться их родичи и друзья. Скорбящая Модун безмолвно возвышалась на лавке между двумя широкими скамьями с прикрытыми белой ровдугой телами мужа и деверя. Рядом с матерью сидел малыш Болот. Люди про себя отмечали, какой он крупный и серьезный для двухвёсного ребенка.
День незаметно перевалил к вечеру. Когда в юрте остались немногие, мать прошептала сыну:
– Гляди! Гляди и запоминай крепко! Это твой отец Кугас. Это твой дядя Дуолан. Они были добрыми воинами. Их убил странник. Чужак с красными зрачками в белых глазах. Он направил на бойню недоумков из Сытыгана. Ты вырастешь большой и сильный, станешь добрым воином, как Кугас и Дуолан. Найдешь чужака и убьешь его… Убивай долго! Накроши волос из конского хвоста, смешай с едким песком солонцовой земли и насыпь ему в раны. Пусть в невыносимой боли насквозь выжгутся, навсегда потухнут его страшные очи. Отомсти ему!
Мальчик кивал все время и в конце кивнул особенно старательно. Из того, о чем говорила мать, он мало что уяснил. Кугас – отец, Дуолан – дядя. Что он, Болот, не знает отца и дядю? Веселые люди, хорошо играть с ними. Дуолан умеет подкидывать Болота так высоко! Вот уйдут чужие, Болот растолкает спящего дядю и попросит, чтобы тот подбросил его к небу. В животе станет весело!
Мать сказала: надо отомстить страннику. Болот понял это лучше всего остального. Отомстить – значит найти и убить врага. Мальчик был сыном воина. Знание мести досталось ему по крови.
– Багалык, – позвала Модун. Хорсун, сидевший поодаль с низко опущенной головой, поднял бесстрастное лицо. – Багалык, я хочу пройти Посвящение. Мне нужно. Я должна воспитать сына мстящим ботуром. Должна помочь ему отыскать и сокрушить врага.
– Ты – женщина, Модун. Ты видела убийство сегодня…
– Знаю, казнишь себя. Но если б ты не убил Сордонга, его убила бы я. Это сделал бы любой из нас.
– Женщина, ты не понимаешь, о чем говоришь! Сразить человека в бою и просто убить – разные вещи. Кугас тоже погиб на твоих глазах. Сколько вылилось мирной крови… Неужели тебе не хватило?
Упрямо сжав губы, Модун выдавила настойчиво:
– Обещай, что посвятишь… меня в молниеносные. Если выдержу испытания… А я – выдержу.
– Обещаю, – покорился он, повременив.
– И еще. – Голос Модун стал слабым и ласковым. – Не верь тому, что сказал Сордонг.
– Где тогда Нарьяна? – не выдержал Хорсун, и женщина увидела, какие измученные у него глаза.
– Наверное, ушла рожать в Крылатую Лощину. Ты ведь даже не отправил туда гонца, чтобы узнать.
Багалык махнул рукой. Что говорить! Да, не отправил. Если жена у своей подружки Ураны, это обнаружится не вечером, так завтра… А если ее там нет? Вдруг сказанное Сордонгом – правда? Когда много весен назад пропали шаманы, Хорсун лицезрел их собственными глазами, разговаривал с ними, но сегодня он сразу поверил старику. Нет сомнений, все так и случилось – Сордонг сам убил чародеев и опустил их тела в Диринг на радость ящерице Мохолуо… А в сосновом лесу, как Хорсун и догадывался, его посетило видение. Примерещились призраки или оборотни. Он склонялся к мысли, что и в остальном старик не обманул. Свежи были на слуху слова об измене Нарьяны, потрясшие багалыка больше невероятной исповеди Сордонга… и даже больше его ужасной смерти. Перед глазами сквозь бесконечные черно-красные потоки просвечивали сияющие очи жены. Предательские звезды.
Хорсун встал, кивнул вдове Кугаса и вышел.
– Ты один никогда не оставишь меня, – шепнул Аргысу, отвязывая уздечку от выемки коновязи. Хотелось ускакать куда-нибудь далеко и никого не видеть. Пусть бы люди навек забыли, что был-де такой багалык…
Слезы ярости и горя застилали Хорсуну глаза. Не заметил приближения жреца в остроконечной шапке с кудрявой гривой, не услышал звона упреждающих колокольцев. Сандал окликнул:
– Да будут благословенны…
– Чего тебе надо? – грубо перебил багалык, отворачиваясь. Вечно эти, в белых одеждах, приходят в неподходящее время! Тут не знаешь, что делать – то ли искать сбежавшую Нарьяну, то ли бросить все и уехать из Элен!
Жрец мягко тронул за локоть.
– Пойдем, Хорсун, – сказал необычно тихим голосом. – Я покажу тебе могилу твоей жены. Я похоронил ее в нескольких кёсах отсюда возле Скалы Удаганки. Прости, что не дал с ней попрощаться. Женщина не сумела одна справиться с родами. Буря ее застала. Разрешилась, бедняжка, сама, родила в непорочных горах. А ты ведь знаешь, что носящим платья запрещено ходить туда. Поэтому пришлось сразу, как только я…
– Где Нарьяна? – прервал Хорсун, круто развернувшись. Не в силах преодолеть грызущего отчаяния, снова не смог сдержаться… и – да лети все на свете к бесам! – схватил жреца за отвороты дохи, едва не придушив его. – Что ты тянешь, чего не договариваешь, старый пустобрех?!
Сандал старался сохранить достоинство, насколько ему это позволяли грозящая скандалом обстановка и страшно задергавшийся шрам. Просипел в искаженное мукой лицо багалыка:
– Она умерла. Я похоронил их вместе… Твою жену и твоего мертворожденного сына.
Домм третьего вечера
Дар трехликого Кудая
Эмчита то шла, то бежала рядом с Берё по лесной тропинке все дальше и дальше, пока собственное дыхание не пригрозило: стой, иначе прервусь! Она остановилась. Пригнулась и удачливо нащупала ствол поверженной бурей ели. Наскоро сметя с него снег шапкой, без сил свалилась на дерево. Пес деловито обнюхал обломленный комель. Взволновался, учуяв на снегу душистый поскреб пробежавшей недавно волчицы, и пометил дерево сбоку.
– Иди, погуляй немного, – разрешила слепая. – А я посижу. Устала.
Повторять Берё не надо – завернув кольцом на спину тугой пушистый хвост, ускакал по своим важным делам. Далеко не отойдет. Как бы ни манил соблазнительный дух волчицы, как бы привлекательно ни пахли кусты и канавки с тельцами птичек, забота о хозяйке главнее всего.
Старуха содрогнулась, снова услышав завывания Сордонга и топот коней. Выходит, вместо того чтобы уйти в другую сторону, Берё вывел ее близко к Дирингу. Сама виновата: надо было сразу сказать: «Домой». Это слово пес понимает с ходу. А она напугалась и обо всем забыла. Эмчита подняла лицо к небу: ох как же она напугалась!..
Собрав остатние силенки, слепая крепко сосредоточилась и приказала себе не думать о перевернувших душу словах Хорсуна, не вспоминать крадущегося голоса странника, льдистых глаз его, жуткого имени… Иначе недолго сойти с ума.
Багалык в гневе. Однако, наверное, понял, что медлить нельзя, и отправил Никсика с кем-нибудь из воинов в Крылатую Лощину. Представить страшно лицо несчастного! Пальцы запомнили мягкую, дутую и словно какую-то пористую кожу лица старшины аймака Сытыган. Зачем же он шел к отшельнику? Должно быть, хотел попросить противоядия. Говорят, Сордонг был когда-то шаманом, умел лечить… Эмчита вздохнула. Может, он водил знакомство с Сарэлом? Да, конечно, ведь жили в одной долине. Правда, джогур Сордонга считался черным, дарованным опасными духами. А Сарэл слыл белым волшебником, близким к небу, как Терют и удаганка Гуона…
О внезапном исчезновении шаманов до сих пор говорили разное. Одни уверяли, что их уничтожил злой заезжий колдун, другие шептались о грешках, водившихся за неправедными чудодеями, добрыми лишь снаружи. Вот, мол, и канули прямиком в Жабын на краю Нижнего мира, где невеликим шаманским душам отказано в перерождении.
Опасаясь привлечь внимание, Эмчита не расспрашивала о Сарэле слишком настойчиво. Много весен назад, до знаменитого сражения на Поле Скорби, она с немногими зналась в Элен, будучи юной невесткой не местного рода. Терюта видела мельком на сходе, а о Гуоне и не слыхала. Эмчиту тогда рекли по-другому – Кюннэйя, что значит Солнечная. Была она красавицей, с глазами большими и кроткими, как у оленухи, а по зоркости не уступающими птице соколу.
Кюннэйю из северного аймака привез в долину Сарэл. Жизнь с ним за прошедшим временем виделась теперь далеким сном. Только и помнилась улыбка немолодого мужа – ясная и спокойная, будто тихое озерцо на аласе. Когда он приехал сговаривать, мать возмутилась: жених дочери – ровесник родителей! Кюннэйя еле уломала согласиться. Кто бы еще присватался – ни за что б не пошла. Сарэл возвышался над знакомыми парнями на голову, а его могучие плечи и руки говорили о недюжинной силе. Кюннэйе, тоже высокой и осанистой, трудно было подобрать жениха. Чужими глазами на себя с Сарэлом смотрела. Заботилась, глупая, пригоже ли со стороны будут глядеться. Но не прогадала. Он оказался славным и работящим человеком. К тому же шаманом, о чем смолчал перед родителями.
Его род восходил к нарисованным охрой танцующим человечкам, оставленным праотцами на священном камне у Поля Скорби. Там показывалось, как в досельные времена мужи охотились на лосей и оленей, как стреляли из лука и плавали в лодке. Везде выделялся человек в высоком уборе с конской гривой, с поводьями за спиной и осьмигранным бубном в руках. Это и был, по словам Сарэла, его далекий предок, древний шаман, привлекающий к родичам промысловую удачу. Муж часто посещал Камень Предков и молился возле него, укрепляя свой материнский дух.
Человек простого, негорделивого нрава, Сарэл старался, чтобы жена не думала о нем высоко. Не стремился открыться перед ней во всем многообразии и могуществе своего джогура. Но она не раз убеждалась, что на много ночлегов пути кругом не найти людям лекаря с более легкой рукой и певца-сказителя речистее, а главное – благословителя, направляющего на успешное завершение дел доходчивее, чем ее муж. За две весны счастливой супружеской жизни он научил Кюннэйю столькому, сколько она допрежь не предполагала в себе. И сам был изумлен, нежданно обнаружив в ней знахарский дар.
Раз, притащив из лесу большую корзину целебных растений, попросил жену очистить и разобрать их. Торопясь куда-то, не растолковал ей, как раскидать ворох: по корешкам, листьям или соцветиям.
Кюннэйя недолго размышляла. С недавних пор она начала видеть слабое свечение, легкую цветную дымку, что исходила от растений, мерцала над животными и некоторыми людьми. Поэтому решила распределить по-своему.
Вернувшись, Сарэл постоял в недоумении, всматриваясь в собранные отдельно кучки.
– Почему ты именно так поделила?
– По цветам, – растерялась Кюннэйя.
– Но ведь все травы одного зеленого цвета!
– Вовсе нет, – возразила она. – Гляди, тут цветочек белый и холодный, как снежинка, а на самом деле от него теплом веет, желтый свет струится. Вот и пушистая зеленая травка рядом с ним испускает похожие горячие лучики.
– И что же? – заинтересовался муж.
Кюннэйя смущенно пояснила:
– Мне пока не ясно, от какой болезни они помогают. Но если соединить их в кипящей воде, может, после приглянутся друг другу. Цвет у напитка будет ласковый, не мерклый, и дух приятный.
– А вдруг не приглянутся?
Она опустила голову:
– Тогда настой получится темным, как грязь…
Сарэл сказал задумчиво:
– Все верно. Сильное выйдет снадобье против ломоты в руках. Жарким огнем выгонит из них зябкую немочь.
– Я уже попробовала сама смешать растения, – призналась Кюннэйя и принесла чашу с неизвестным Сарэлу зельем. – Эти травы полюбили друг друга сразу, как только я их в кипяток вместе положила.
Сарэл нагнулся над слабо дымящейся чашей. Щурясь, посмотрел на жену. Что сквозило в его странном взгляде – восхищение, удивление, страх за нее?
Взволнованная открытием, она наклонила чашу, подняла к нему сияющие радостью глаза:
– Смотри, будто золотом переливается! Любовь – это же красиво, правда?
– Красиво, – улыбаясь, подтвердил шаман. – Она исцеляет. Подлинная любовь способна от смерти спасти. – Смутился от пышности вырвавшихся слов и пробормотал: – Это лекарство и пить показано, и больное место смазывать.
Вот так объявился в женщине ее джогур.
Кюннэйя стала различать смутно маячившие за больными людьми искривленные и косматые тени недугов. А еще узнала, что может чувствовать прошедшие весны вещей. Собравшись однажды утром надеть простое домашнее платье из пестрой телячьей шкуры, она вдруг испытала потрясение, какого не ведала раньше. Сквозь кожу чувствительных пальцев в ее вены проникли, заструились по крови, потоком ринулись в голову воспоминания прошлой жизни платья, начиная с последнего мига – и вспять по спиралям дней. Четким внутренним зрением она видела со стороны свои руки, берущие одежду с колышка на левой половине юрты. Чье-то склоненное лицо предстало перед ней снизу вверх. Она с изумлением сообразила, что это овал ее круглого подбородка с розовым лепестком нижней губы, ее тонкие, просвечивающие ноздри.
Цветные пятна замелькали перед глазами… Словно собственным телом, но как-то издалека и не больно ощутила она частые проколы костяной иглой и продергивание жильной нити. Потом познала волнение выделанной шкуры в режущем скольжении ножниц. Вдыхала запах железа. Слышала натужный скрип тупых жующих зубьев лиственничной кожемялки. Вместе с мездрой вбирала кислую слизь рыбьих потрохов и забродившее молоко… Много предшествующего в истории своего одеяния пережилаона, пока не узрела пестрого тельца. Он беззаботно пасся на летнем лугу. В телячьем упитанном теле бежало живое круговращение крови… и на этом женщине едва удалось остановить разошедшиеся воспоминания платья.
Оказывается, все на свете имело память и помнило свои весны, как человек помнит юность и детство. Кюннэйя подумала: глядя на человека, не видишь его памяти, потому что она запрятана в голове. Интересно, а если коснуться головы пальцами, раскроется ли чужая память, побежит ли назад? Заставит ли переживать вместе с человеком значимые события его жизни? Коли так, можно было б узнать кое-что из того, чего не договаривает или скрывает от нее Сарэл! Ночью, когда муж уснет крепче, Кюннэйя возложит сомкнутые пальцы на его темя и…
Она вздрогнула: это хуже, чем подглядывание. Пожалуй, даже чем воровство! Мысли вещей просты и прямы, а человек – не вещь, которая радуется согласию послушать и готова рассказать о себе все.
Люди, не обладающие внутренним зрением, чувствуют вещи лишь внешне. Могут определить влажность или сухость, гладкость, шершавость, мягкость, жесткость и тому подобное, касаясь вещи рукой. Но не сумеют ответить, был ли предмет, на ощупь сухой сегодня, влажным вчера. Человеческое зрение слепо к прошлому времени. Слепо так же, как ощущения. Оно не способно видеть даже очень близкого прошлого – только что прошедшего мига.
Потрясенная, женщина весь день провела в диковинных мыслях, неизведанных раньше. Брала в руки разные вещи, углублялась в их настоящую суть и видела радости, боязни и боли душ, бывших некогда животными и деревьями. К вечеру, едва не задохнувшись от обилия вошедшей в нее чужой памяти, напугалась и прекратила странные опыты. Могла бы, наверное, проникнуть еще дальше и глубже, но уразумела, что если даст себе увлечься, то рискует потратить на одно-единственное чужое воспоминание собственную жизнь. Ведь каждое событие, происходившее с тем же платьем, заключало в себе целый мир созданий, которые принимали участие в его бытии. Они тоже помнили свое. Одно связывалось с другим, другое с третьим, и так до бесконечности. Поэтому, поняла женщина, мозг человека устроен помнить лишь важное для него, а ненужное забывает бесследно. Постаралась больше не влезать в чьи бы то ни было воспоминания и усердно очистила свою память от мусора посторонних мыслей, ненароком подхваченных чуткими пальцами.
За Кюннэйей закрепилась бы удаганская слава, если б не муж. Он строго-настрого запретил ей рассказывать кому-либо о видениях. Сарэл жалел жену. Или просто не хотел торопить события, считая, что ее дар, как семечко в цветке Месяца белых ночей, еще не вызрел. А может, предвидел несчастья, бродящие рядом с джогуром – противоречивым гостинцем Кудая, чьи три лица редко приходят к согласию.
* * *
Чтобы не сидеть без дела, старуха принялась перебирать содержимое корзины. Порошок из корней багряных цветков-шишек, разведенный в растопленном медвежьем жире, поможет унять кишечные боли. Горькие концы болотного волоса – рвотное средство. Корешок голубого весеннего цветка, нежного лепестками, мягок на ощупь, как кисточка рысьего уха, а на вкус ядрен и желчен. Сумеешь сварить забористый настой – пойдет внутрь для рубцевания желудочных язв и зубы лечить. Вот и корень растения-воина повезло найти, лют и кусач в зелье.
Не особливо щедр осенний лес, но если делится накопившими силы к зиме корешками, снадобья из них получаются крепкие и сердитые на болезни. Эмчита осталась довольна сегодняшним сбором. Да, но где же вилка-копорулька? Слепая тщательно прощупала дно корзины. Нету! Когда выронить успела?
– Берё! – кликнула собаку.
Верный поводырь тут же прибежал на зов, шумно дыша.
– Вилку потеряла, – пожаловалась Эмчита. – Понимаешь? Чем теперь корешки выкапывать буду? Руками не смогу, слабы, и ногти обломаются. Новую кузнецу заказать, так расплачиваться нечем. Ищи!
Пес сообразил, улизнул из-под руки. Пусть по тропе порыщет, авось да найдется «колдовской» инструмент… Старуха усмехнулась. Несведущие называли ее колдуньей. А то и ведьмой.
Невеликой птахой в волшебных делах считала себя Эмчита. Куда ей до шаманов, до их разговоров с духами, чудес и камланий, от которых и жуть, и восторг! Подумаешь, разбирается в травах и лечит, смыслит в иноземной речи, иногда видит чужое прошлое и то, чего не видит никто. Не внешним зрением, конечно. Наружных глаз у Эмчиты давно уже нет. Однако внутренние очи по милости Кудая все еще живы, хотя с годами тоже начали слабнуть… Самой не понять, где они находятся – то ли в голове, то ли в сердце. Подобных Эмчите называют людьми с вещей плотью, открытой в миры.
До Берё старуха бродила по лесу одна. Люди этому удивлялись. Как она дорогу находит, когда и глазастые слепо блуждают в путанице лесных троп? А вдруг зверь набросится или попадется в пути одичалый табун, ведь затопчет! Эмчита отвечала, что невзначай затесаться в бегущее стадо может любой. А лошади не поглядят, слепой человек или зрячий, захотят – и собьют. Не признаваться же любознательным во владении скрытым зрением. Ей были внятны неприметные знаки растительного и небесного нрава. До глубокой осени ходила босиком, умудряясь не ранить ступней, и запиналась не чаще иных верхоглядов. За шаг до мелких препятствий внимательные стопы успевали предупредить о кочках, бочажках под ними, сухих ветках колючего боярышника и корягах. А уж крупную препону – бугор, камень либо павшее на тропу дерево – чуяли вроде холодящей тени не только конечности, но и открытая кожа лица и шеи.
Особого волшебства тут нет, считала Эмчита. Любой калека горазд приспособиться и заменить увечную часть добавочными силами тела и духа. Открыть свою плоть если не совсем, то хотя бы на четвертушку – это уже немало. Надо только потрудиться, чтобы нужные умения возросли и приноровились к постоянному применению. Тогда даже неходячий человек сможет принести больше пользы, чем здоровый да ленивый.
Многого не знают о себе люди. Будто птенцы, не умеющие расправить для полета данные Творцом крылья. И всё-то считают себя разумными и главными на земле, всё-то носятся, томятся вопросами. Деревья растут, не спрашивая, звери жительствуют, не пытая ответов. А человек гадает над разными смыслами, сует нос в опасные знания. Однако другие творения, разумные по-своему, не дают всех разгадок людям для их же блага. Не то когда-нибудь человечество взорвется от скуки всеобъемлющего постижения веществ и жизни, начнет изощряться в неприемлемых, супротивных естеству деяниях. Пока есть тайны – существуют миры…
Вот тоже секрет, щекочущий досужее любопытство: зачем жители Сытыгана наелись поганых красно-пятнистых грибов? Говорят, строго отмеренную порцию такого «кушанья» жуют натощак шаманы племени луорабе, чтобы наяву видеть волшебные сны. Из северных людей знают толк в разных грибах и едят их лишь одуллары. В народе саха грибы не считаются съедобными. Бывает, только гуляющая по лесу детвора, прельщенная приятным запахом, соблазнится испечь на костре склизкие желтые шляпки маслят… Надо поговорить с ребятишками на будущий год. Показать разные грибы и рассказать о них, чтобы не отравились.
Эмчите довелось жить в разных землях, где грибы признают вкусной и сытной пищей. Она пробовала сготовленные по-всякому: жареные, моченные с солью, запеченные в тесте. Отведывала грибную похлебку, чем-то схожую с рыбной юшкой. Люди ели и похваливали, а ей не нравилось, все казалось горьким и клеклым. Видать, вкус еды, какою питались ее предки, остался в памяти тела, и язык с желудком не желали принимать чужеродную пищу.
Может, рыбаки нанесли себе вред намеренно, собираясь покуситься на жизнь воинов? Не соврала же о нападении всадница с глубоким густым голосом. Кто лжет про убийство! Красно-пятнистые грибы смертельны, но человек умирает не сразу, вначале на него находит звериная ярость. Ну, разберутся.
А зачем было сытыганцам похищать жену багалыка? Куда они ее подевали? Ох, тайны, тайны! Женщину, кажется, зовут Нарьяной, что означает – Нежная. Судя по голосу, слышанному однажды, она такая и есть. Нежная, как пушистый цветок подснежник, предвестник лета…
– Молодец, – похвалила Эмчита поводыря. Отыскал пропажу, примчался с копорулькой в зубах. Гордый находкой, подставил под руку склоненную вбок морду. Пошевелил подвижным ухом, предлагая за ним почесать, – заслужил. По тому, как оно вдруг вздернулось, старуха поняла, что пес что-то услышал. А вскорости и сама услыхала песнь безумного Сордонга. Знать, воины, побывав у него, уехали, вот он и продолжил. Не станет же петь при них.
Прошло совсем немного времени, и вдруг несколько голосов с надсадой прокричали хором:
– Дэллик!
Эмчита подалась вперед и замерла: неужто поблазнилось? Но сейчас же голоса с дикой тоской повторили ненавистное имя на весь лес.
Круглая шапка слепой приподнялась кверху на вздыбленных от ужаса волосах. Ноги, словно коснувшись льда, поджались и взлетели на дерево. Спина скрючилась так, что тело уменьшилось почти вдвое. Дрожащий Берё начал тихо подвывать, тычась влажным холодным носом старухе в лицо. Плотно закрыв ладонями уши, приникнув головой к коленям, Эмчита на несколько мгновений перестала дышать и жить, слившись с еловым стволом.
Спасите, светлые боги! Не думать о страшном, не думать… Не вспоминать, какую беду принес ей джогур… Но как бы она ни сопротивлялась, запретные воспоминания полезли из закоулков горестной памяти, будто муравьи из потревоженного муравейника.
Дэллик! Это он сделал ее слепой.
Домм четвертого вечера
Корни сердца помнят
Семена памяти прорастают из прожитой жизни. Не вверх веточками тянутся – сползают внутрь корнями, крепко оплетая сердце. Потому люди и зовут память силой корней.
Эмчита вспоминала.
…Пять дней подряд мимо долины по Большой Реке проплывали жертвенные плоты войны с тушами черных быков, отправленные из аймаков в верховьях. Молодые парни, забираясь на макушки утесов, говорили о дымной полосе за юго-восточной грядой. Дружина порывалась идти на подмогу, но сход старших решил: не успеют воины с помощью к соседям и как бы к дому не опоздали, если вдруг грянет беда. Видать, не просто разбойничья шайка орудовала, явилась могучая рать. На шестой день, когда в утреннем небе заблестела нагая спина бесстыжей звездной девки Чолбоны, ветер донес близкий запах гари и лиха. Гонцы, сутки скакавшие по горным тропам, известили, что все пять пограничных аймаков порушены гилэтами. Мало кому удалось бежать в горы. Захватчикам нет числа, и ботуры как на подбор. Не далее как завтра враги будут в Элен.
Люди поверить не могли этакому коварству. Главный гилэтский торговец вместе с другими кровью скреплял дружеский договор в Эрги-Эн всего луну назад. Знать, скопился у иноземцев излишек клятвопреступной крови, коль не дорожат честью данного слова.
Всю ночь поливал дождь. Под утро, едва небо прекратило лить слезы, аймачные закололи черного двухтравного быка. Пустили тушу по реке на плоту, чтобы к полудню жертва достигла третьего яруса неба, где живет кровавый бог войны и мести Илбис. Пастухи и табунщики отогнали стада в лощины за сопки. Подростки подготовили потаенные укрытия в горах для детей и женщин. Отвезли туда связки шкур для постелей, воду в бурдюках и еду на несколько дней. В сетях пещеристых теснин несложно спрятать людей и скот, а чуткое эхо быстро донесет весть о появлении чужаков. На высоком холме между двумя столбами туго натянули шумный военный табык[68]. Он был сделан из девяти цельных конских шкур, выдержанных в кислом молоке и высушенных до обильного звона и гуда. И вот, несмотря на туман, заглушающий звуки, с вершин низринулась частая, гулкая дробь колотушек. Горы превратили ее в громовые раскаты. Призывая на большую битву, табык честно предупреждал людей долины о гибели многих.
На сражение ушли все мужчины, все мальчишки старше тринадцати весен, без промаха бьющие в цель охотничьими копьями. Ушли мало-мальски дюжие старцы, чьи руки еще не дрожали. Ушли и женщины, что умели не вхолостую натянуть тетиву. Оставшиеся молились прародителю Дэсегею и Хозяйке Земли Алахчине. Просили Илбиса даровать победу людям Великого леса, ведь тот съел шесть жертвенных быков, неужто не хватило? Разве не вволю насладилась дымом пожарищ, не вдосталь окропила кровью тучный прах своих смертных аласов одноногая одноглазая Ёлю?..
Отправляясь на бой с горбатым сенокосным батасом в руках, Сарэл велел беременной жене ждать его дома. В убежища люди поднимутся через сокрытую в холме сквозную пещеру лишь в том случае, если караулящие на деревьях мальчишки предупредят, что враги взяли заставу и подвигаются вглубь. Вряд ли, правда, что-то можно узреть сквозь туман, покрывший окрестности, словно дым от гигантского дымокура. Но ведь когда-то же должно выйти солнце…
Кюннэйя то беспомощно обмякала на постели, то вскакивала и в смятении металась из дома во двор и обратно. В страшной тревоге вслушиваясь в звуки неумолчного табыка, обращала лицо к утопшему в тумане южному увалу. За ним в еловой чаще пряталась застава.
Вскоре женщина измаялась до полного изнеможения. Хотелось поплакать на чьем-нибудь плече, облегчить в общем страдании источенную неизвестностью душу. Наверное, Сарэл разрешил бы ей выйти к соседям, но Кюннэйя, послушная наставлению, не осмелилась покинуть двор.
Ребенок завозился под сердцем. В последнее время он стал требовательнее и сильнее. Словно предупреждал: через полтора месяца мне выходить на Круг. Готовься, матушка, мягко выгнать меня из себя и ласково встретить на Орто. Не ослабляй голодом и беспокойством… Кюннэйя спохватилась, что еще не ела. Но кусок не лез в горло. Кое-как заставила себя пожевать холодного мяса, запила разогретым бульоном и прилегла. Удивилась мимолетно: несмотря на приступы перехватывающего горло отчаяния, блаженно вытянутое на лежанке тело не утеряло способности радоваться удобству. И тотчас же истомленный разум покорился прерывистой дреме. Еще успела виновато подумать: «Ежели что, чай, обо мне не забудут», – а воздушная душа, не спрашивая дозволения отлучиться, уже ступила на темную тропу сна.
…Она шла в кромешной ночи, полной таинственных шорохов и всплесков, напрасно вытягивая руки в стремлении понять, где находится. Босые ноги ощупью отыскивали дорогу в осклизлой зыбучей почве. Дышалось трудно, вязкий воздух входил в гортань, как пузыристая болотная жижа.
Она забыла свое имя и думала о себе отстраненно, как просто об одинокой женщине, чье беззащитное тело спит в покинутой всеми юрте. Но напряженные чувства во сне казались более острыми, чем в яви. Обжигающий холод страха продрал насквозь, когда неожиданный шепот, сочась ниоткуда и отовсюду, проник в обеспамятевшую голову. Вкрадчивый голос напоминал шелест змеи, ползущей поверх гибельной топи:
– С-стой, куда с-спешиш-шь, ж-женщ-щина? Ос-становис-сь, отдохни!
Ей и самой хотелось припасть к камню, дереву или что здесь есть твердого, к чему можно прислониться, оцепенеть и ничего не слышать. Но скользящий шепот подстегивал. Было откуда-то ведомо: промедление опасно. Она понимала, что, двигаясь, пытается избежать чего-то жуткого, мерзкого. Это нечто с угрожающей силой ворочалось за спиной.
Понемногу впереди забрезжило. В неуловимый миг глаза резануло нестерпимо ярким светом. В нем ничего нельзя было разобрать, все соединилось в белом блеске, в слепящих солнечных лучах. Но тут из взвившегося сгустка ночи выдралось что-то черное, ворсистое. Коршуном нависло над лицом, будто примериваясь, как побольнее клюнуть… и клюнуло! Отточенные острия когтей вонзились в не успевшие сомкнуться глаза… О-о-о! Боль, полыхнув, сожгла вопль в гортани, намертво сомкнула зубы за выкрученным судорогой ртом! Затем, не давая опомниться, отступила так же внезапно, как появилась. Отдалилась, выдрав жало палящей муки, отдаваясь в затылке саднящим нытьем… убралась в глубину глухой тишины… истаяла. Сгинул и ослепительный бликовый луч. Вновь куском темной кожи пала на лицо непроницаемая мгла. Послышались приглушенные мужские голоса и шаги.
Она не сразу сообразила, почему не может двинуть погрузневшими веками. Словно иглой то-то прошил, больно поднять. А мрак вдруг ожил, задвигался, стал тяжким и душным, навалился на грудь… сдавил так, что хрустнули ключицы!
Ребенок беспорядочно задвигался, устремился книзу, чувствуя опасность, нависшую над его живой обителью. Женщина набрала воздух для крика и зашлась в натуге: в рот забился туго свернутый травяной жгут. Крик потух, не родившись. Она впала в обморочное забытье.
* * *
Сколько прошло времени – две варки мяса, день, седмица или лунный осуохай? Кюннэйя не знала. Очнулась, а вокруг все тот же струящийся мрак и странное колыбельное колыхание. Тело превратилось в отвердевший, едва теплый ком. Недвижное, оно тем не менее будто бы плыло куда-то, мягко покачиваясь, увлекаемое необычным, не водяным течением… Неужто продолжился сон? Щеку пружинисто подпирали, царапая кожу, ребристые дуги, усеянные гибкими щекочущими иглами. Пахло сосной. С трудом приходя в себя, Кюннэйя не сразу сообразила, что едет, лежа на куче соснового лапника, в крытом возке на колесах. В таких чужеземцы с юга возили в Эрги-Эн товары.
Глаза быстро привыкли к темноте, и впереди замаячила спина сидящего на козлах возницы. Глубоко вдохнув лесной воздух, женщина слабо шевельнулась. Провела языком по растресканным губам. В зубах остались травинки от неизвестно когда вынутого кляпа. Однако руки за спиной и ноги в лодыжках были связаны крепко, аж кровь отхлынула и сонная стынь взяла в полон омертвелые пальцы. Снаружи доносились поскрипывание колес, мерный топот коней и чужая гортанная речь.
Долго же смятенное сознание Кюннэйи скрывалось в слепых застывших пределах! Выходит, часть того, что причудилось во сне, – правда. Хотя в памяти не осталось и малой зацепки, как несли и связывали, как она очутилась в неприятельской повозке. Зачем ее утащили? Непонятно. Непонятно и страшно, будто на краю пропасти – до оторопи, до безудержного ужаса, колом стоящего в горле! Но кричи не кричи, своих теперь не выкличешь, лиха бы не призвать. Прежняя жизнь канула безвозвратно. Кюннэйю ждет рабство, а может, скорая смерть.
Жив ли Сарэл? Где он, прозорливый шаман, смелый человек и любящий муж? Он должен был кинуться в гущу вражьего войска, отбить жену и сторицей отплатить гилэтам за унижение ее и страх! Кюннэйя мысленно воззвала к Сарэлу. Сердце не екнуло, не откликнулось болью, дыхание не приостановилось в предчувствии. Значит, с ним все хорошо… Если не считать, что остался без жены и ребенка.
Насколько позволяли веревки, женщина постаралась расправить закаменевшее тело, помятые, вывернутые назад плечи. Кости вроде бы целы, живот невредим. Малыш слабо ворохнулся. Живой, благодарность Дилге! Кюннэйя помолилась богам и духам, отчаянно заклиная о помощи. Ведь если она и виновата перед ними в чем-то, в ней дитя – чистое, как роса на лилии, безгрешное, как Дэсегей…
Она знала, что носит сына, крохотного мальчика. И когда ребенок, ввергнутый в пучину ее страха, задрожал, затрясся от плача, Кюннэйя опомнилась. Погрузилась к нему ласковыми мыслями, утешая: «Потерпи, ведь ты – человек-мужчина! Не пристало мужчине плакать. Пока я с тобой, ничего не бойся. А если не повезет… Что ж, сойдем с Орто вместе, вдвоем. Не плачь!» Крепко зажмурившись, сама тоже удержала бег слез.
Должно, потускнело сияние ее жизни, круглой горячей каплей Сюра светящееся в середине головы. Сюр зажигает глаза изнутри, заставляет тело двигаться, а кровь литься сквозь сердце и печень. Делает человека живым… Как никогда нужны были сейчас Кюннэйе вспомогательные силы Сюра.
Заставив себя расслабиться, она полежала без дум и движения. Потом зарылась лицом в душистые мягкие иглы, всей грудью вбирая их горькое благоухание. Сосны, с которых срезали ветки, были молодые, а иные, подрубленные под корень, и вовсе еще недоростки. Перед тем как повянуть, юная хвоя спешила отдать свой неистовый аромат воздуху Срединной земли.
– Сюда! – позвала Кюннэйя. – Сюда! – И упругие волны смолистого запаха потянулись к ней.
В измученное тело женщины, в ее усталые вены, к вызревающему плоду в ее лоне потоком ринулась спасительная целебная сила, животворный древесный жар. Кюннэйя чувствовала, как с каждым вдохом Сюр крепнет над столбом позвоночника, и в ней, вопреки затаившейся неизвестности, растет яростное желание жить.
Спасибо, души поверженных сосен, пусть боги будут к вам благосклоннее в следующем Круге!
Повременив, женщина потянула запястья из затяжек. Не однажды ей доводилось легко и бездумно разговаривать с вещью, имеющей память. Теперь она впервые обратилась к волосяному вервию на языке утвари не просто так, а по великой нужде. Добротно свитая веревка, покорная чужой хозяйской воле, поначалу укрощалась с неохотой. Но вот пришел миг, и тугие вязки еле заметно поддались. Кюннэйе снова пришлось окунуться в давнишнее томление скрытых во времени чужих весен. Обрывки воспоминаний освобожденными искрами вылетали из души веревочных уз. Однако как бы ретиво ни мелькали клочки воскрешенных ощущений, женщина в этот раз едва превозмогла желание немедля прекратить их навязчивое вторжение. Каждый волос помнил свое и расслаблялся отдельно от остальных… Ох, безмолвных существ нет на Орто! И все же скоро от кончиков воспрянувших пальцев пошли-побежали вверх колючие мурашки, оживляя одеревеневшие руки и стопы. Она терла кисти и лодыжки до тех пор, пока кости не загудели, откликаясь в мышцах горячей отрывистой болью.
Другой человек, проверив узлы, убедился бы в их прежней прочности. Вряд ли кто-то с простыми наружными чувствами был способен разнюхать, что пленнице легко выпутаться из крепко скрученных веревок. На всякий случай она не стала их распускать. Только руки перекинула со спины к животу.
Темно-синее, почти черное небо посветлело в середке. На плетеных стенках повозки заметались длинные тени всадников. Кюннэйя прислушалась к прерывистому разговору и обомлела: речь гилэтов была ей внятна! Чем дольше она слушала, тем лучше разумела и запоминала иноземную молвь. Звуки плыли волнами, значения гилэтских слов отражались воочию в воздухе, словно рисунки предков на камне. Становясь ясными, уносились вверх тающей дымкой. Враги с горечью обсуждали поражение, поминали какого-то ратаэша[69] и опасались погони.
Ратаэш… В голове Кюннэйи пронесся восьмипластинчатый шлем с золотой окаемкой и перьями коршуна. Перья – знак птицы-покровителя – торчали из трубки на высоком навершии. Женщина поняла, что ратаэшем гилэты называют своего багалыка – водящего войско.
Не успела пленница порадоваться разгрому врагов, как властный молодой голос окоротил собеседников:
– Эй, не надорвитесь, изнывшись! Никто нас не настигнет. Колдун отправит погоню по ложному пути.
– Твой колдун победу пророчил, да что-то она не сбылась, – огрызнулся в сторону один из воинов.
– Продолжай дальше верить лжецу, если хочешь, а мы не желаем в дураках оставаться, – вполголоса фыркнул второй.
Топот копыт был им ответом. Третий человек, сплюнув, бросил вслед:
– Беги подальше от войска, бескосый ратаэш!
Кто-то шикнул, и голоса угасли.
…Вот, значит, как. Вражья дружина боится погони, а сама того и гляди взорвется от внутренних раздоров. Поделом! Даже Илбису не по душе война, если нарушено слово чести. Пусть и другим, чьим головам не дают покоя захватнические мысли, неповадно будет лезть с кровопролитным железом в мирные земли.
Не зря сердце подсказывало – Сарэл жив! Кто, как не он, с закрытыми глазами отыщет в родном лесу любые стежки-дорожки, за несколько кёсов услышит поступь вражьих коней, учует дым чужого костра!
Кюннэйя успокаивала себя, но поверх ободряющих мыслей наползали сомнения. Великий лес пронизывает множество звериных троп. Забравшись на холм, сильный колдун может собрать их в пучок, как волосы на затылке, закружить-запутать ничего не подозревающих людей. Сумели же гилэты украсть Кюннэйю из-под носа соседей. Без колдуна не обошлось. Узнать бы, с какой целью враги взяли ее с собой. Жаль, не вкрасться в чужие мысли, не перевести с чужого языка молчание.
Подумав об этом, она застыдилась отругала себя за жадность. Трехликий Кудай выручил негаданным знанием иноземного языка – для нее это нынче бесценный подарок. Вряд ли чем-то еще мог помочь покровитель джогуров, ведь она в руках людей, у которых иные боги.
Внезапно на козлах рядом с возницей быстрее молнии возникла чья-то спина в летучей дохе, закрывшей полнеба. Возница не шелохнулся, будто и не заметил.
Подсевший обернулся. На его темном лице что-то вспыхнуло, и женщина едва подавила вскрик. Человек находился не рядом, но его невообразимые глаза приблизились на расстояние двух ладоней. Глянули пронзительно и язвяще… Ожгли смертною стужей – белые, ледяные, с каплями крови вместо зрачков!
– Ве-едьма, – насмешливо прошипел ползучий голос, проступая в явь из вещего сна. – Имеющ-щая дж-жогур… На яз-зыке твоего народа меня з-зовут Дэллик. З-запомни: Дэллик! Мы ещ-ще вс-стретимс-ся.
И прежде чем Кюннэйя успела отползти в угол, белоглазая змея в человечьем обличье исчезла с облучка.
* * *
Под утро повозка остановилась у последней горы за землями народа саха. Дальше простиралась тайга, в которой никто не жил. Только охотники изредка забирались в непролазную глушь да караваны торговцев через каждые пять весен торили неблизкий путь.
Возница громко зевнул, потянувшись. Покосился на пленницу и слез. Послышались шаги и приглушенный говор. Приближался кто-то из тех, от кого зависела судьба Кюннэйи. Ее снова заколотило. В ушах зазвенело так, что ни расслышать, ни понять ничего не удалось, живот заходил ходуном. Забилась в угол, съежилась растрепанной птицей…
В проеме показалось хмурое лицо молодого мужчины, освещенное повисшей на локте сальной лампой. На голове блеснула золотая окаемка шлема. «Ратаэш», – сообразила Кюннэйя. За первым в возок забрался второй, седобородый, в одеянии из беленого полотна. В мечущихся мыслях женщины мелькнуло не к месту, что менялы с рулонами подобной ткани встречались ей в начале лета на торжищах в Эрги-Эн. Диковинная холстина показалась тогда слишком тонкой и непрочной супротив привычной ровдуги.
Кюннэйя вгляделась в плоскую мису, приткнутую краем к тощему боку старика, и ее бедное сердце чуть не остановилось. В посудине лежало несколько крупных листьев подорожника, скрученный в спираль новый сыромятный ремень в три ручных размаха и нож с острием узким и длинным, как игла для сшивания подошв. В левой руке старик держал за горлышко пузатый медный кувшинчик, дымящийся пряно пахнувшим питьем.
Руки Кюннэйи вновь закоченели, их едва не свело от страха. Что эти двое собираются с ней сотворить? Старик, видать по всему, лекарь. Зачем он принес острое шило и длинный ремень?
Она вдруг догадалась, что сейчас будет. Лекарь продырявит ей ножом запястье левой руки между костями и пропустит ремень в сквозную рану. Сарэл когда-то рассказывал об этом способе удерживать в дороге рабов. Движения такие узы стесняют мало, но боль причиняют лютую и не дают сбежать.
Кюннэйя прижалась спиной к краю повозки, готовая в следующее мгновение подхватиться, прорвать ногами кромку покрова… И что? Прыгнуть в кусты, под горку на берег и кубарем в реку? Глупо надеяться на спасение. Вон как возгорелись глаза молодого: рвануться, сцапать за волосы, оттянуть голову, выворачивая шею…
Старик спокойно заметил:
– Женщина сильна, Гельдияр. Вдруг зелье не сразу ее одолеет?
– Я удержу, – процедил сквозь зубы ратаэш. Приподнялся на корточках и прицепил лампу к железной дуге повозки.
Сейчас мускулистые мужские руки схватят Кюннэйю, стиснут с неослабным охотничьим пылом, не шевельнешься… Сейчас… Не продлить негибкое мгновение жизни в самый жгучий, опасный миг!
Может, есть на Орто волшебники, умеющие сжимать и удлинять время как им надо. Кюннэйя не умела. Но и внутри одного мига способно созреть и окрепнуть бестрепетное решение. Она будто разом оттолкнулась от берега, ухнула в студеную воду… Почудилось, что голос от долгого молчания зазвенел на срыве. Мужчинам в нем, напротив, послышались угроза и вызов.
– Эй, не надорвитесь!
Опешив, ратаэш застопорился, осел на колени. Лекарь же с интересом наклонился, всматриваясь в лицо дерзновенной. Шепнул молодому:
– Ей известен истинный язык. Странник не обманул, она – могучая ведунья!
В спасительной передышке Кюннэйя наудачу выбрала слова из подслушанного сегодня разговора и – будь что будет! – торопливо их повторила:
– Беги подальше от войска, бескосый ратаэш!
Золотая вспышка прочертила зигзаг света в неверном мерцании лампы. Задев ее, хозяин сверкающего шлема вскочил с колен и чуть не прорвал головой крышу повозки. Напряженный, натянутый, как тетива, исподлобья глянул на лекаря, словно пытая о чем-то.
Старик и бровью не повел. Предупредил, уже не снижая голоса:
– Веревки она развязала.
Ратаэш навис над Кюннэйей. Глаза его метали искры, скулы взбугрились булыжниками. Она обмерла. «Все, – пронеслось в мозгу. – Все. Сейчас начнет убивать».
– Зря ты замыслил увечить ей руку, Гельдияр. Женщина не уйдет. Не сможет уйти, – молвил старик безмятежно, опустив цепкие пальцы на плечо молодого.
Ратаэш дернулся, но лекарь держал крепко. Вместо того чтобы рассердиться еще больше, мужчина вдруг поник головой и ослаб, словно отягощенный непосильной ношей. В его голосе послышался надрыв:
– Что ж… благодари Арагора, ведунья. Твоя рука не пострадает.
– Захочешь выйти по нужде – выходи, – добавил лекарь благожелательно. – Не бойся, никто не посмеет тронуть.
Перед тем как спуститься с повозки, ратаэш покосился на женщину через плечо, освобожденное от ухватистых пальцев спутника. По-женски капризно скривил рот:
– Не вздумай сбежать – догоню. Тогда смерть покажется тебе счастьем… ведьма!
* * *
Не оглядываясь на воинов, вповалку спящих возле затухшего костра, Кюннэйя юркнула в заросли смородины к реке. Платье скинула в сторону, собрала в комочек тепло к животу и, не охнув, разъяла бегучие валы. С головой окунулась в торопкий поток, пронзенный первым рассветным лучом. Студеная водица захлестнула бегущими струями, ожгла до костей. В какое-то мгновение захотелось прильнуть к быстрине, отдаться на волю течению. Но река не вняла порыву, вытолкала обратно к песчаной отмели. Словно снегом, растерла занемелую без движения кожу, смыла с нее следы чужих рук, усталость тела и пыль дороги. Вот только горестные мысли не сумели унести в глубину живые понятливые волны.
Читать бесплатно другие книги:
