Люди с солнечными поводьями Борисова Ариадна

* * *

На улице стоял погожий день, а по матицам и верхам подпирающих крышу столбов, ворожа неблизкий вечер, покачивались переломленные дрожащими бликами глубокие тени. Чудилось, что Двенадцатистолбовая с вертикально спадающей на землю желобчатой уймой лиственничных жердин сейчас заскрипит, расправит откосные крылья стен да и взлетит в небо, покидая надоедливо гомонящий сход.

– Пора, – шепнул один из аймачных старейшине в ухо. – Все подошли.

Силис от неожиданности поперхнулся, еще ничего не сказав. Вроде времени мало прошло. Не успел к говорильне подготовиться… Пока прокашливался, дыхание выравнивал, речь привычно сложилась в уме последовательными пластами.

– Круг схода начинается. Готовьтесь думать и решать, люди! – громко объявила Главная Хозяйка.

За нею вступил Силис. Примолкшая толпа жадно внимала каждому слову старейшины, хотя о событиях последних дней всем было известно и ничего нового Силис не сообщил. Но он умел вылущить правду из слухов. Разрозненные обрывки молвы и предположений, заполошно носившиеся по Элен, выстроились, как опрятная посуда на полках. Вся картина более или менее прояснилась. После оглашения вопросов ряды выскажут свои соображения и сообща крепко подумают над каждым.

О чем-то пошептавшись, аймачные подозвали старейшину. Выслушав их, Силис побледнел лицом.

– Прошу у вас совета, люди Элен, – с натугою произнес он. – Предложено избрать… нового багалыка.

Народ удивленно загалдел.

– Пусть человек, желающий убрать Хорсуна, назовется! – потребовал кто-то.

Главный жрец выдвинулся к центру. Снял гривастую шапку и сцепил на ней длинные пальцы.

– Этот человек – я.

– За что-о?! – выдохнула часть схода.

Сандал, выдавая волнение, потер шапкой шрам на щеке.

– Не думал, что придется растолковывать то, что каждому должно быть ясно. Но коль уж спрашиваете… Хорсун нанес мирной жизни в долине непоправимый ущерб. Наперекор решению схода аймачных старшин, пренебрегая остерегающими советами, уехал на охоту. Преступив запреты предков, оставил Элен и собственный дом без призора. Все знают, как наказали его боги за то, что утратил бдительность… Вернувшись, багалык не сумел обуздать гнев. Применил боевое оружие против старого человека, не способного ему противостоять. Разве подобное поведение водящего войско достойно примера молодым ботурам? Не станет ли скоро дружина, стремясь больше к власти, нежели к охране, опасна для всех нас? Снятие с поста – самое малое наказание для багалыка, чье самоуправство довело его до преступления.

– Ты называешь преступлением справедливое возмездие?! – звенящим от ярости голосом вскричала Модун. Щеки ее алели цветами сарданы, глаза метали молнии, будто вознамерились испепелить Сандала. – Хотела бы я посмотреть на мужчину, с которым поступят, как с нашим воеводой, а он и пальцем не шевельнет! Как понимать твои нападки, подстрекающие людей к недовольству дружиной, Сандал? Так знай: в заставе нет ни одного воина, который не мечтал бы встать на месте Хорсуна, когда он избавлял Орто от мерзостной твари, каким оказался отшельник!

Вдова Кугаса вскинула кверху судорожно сжатый кулак с побелевшими костяшками пальцев и оглянулась кругом:

– Пусть смерть его впредь станет наукой всем нечестивцам!

Задние круги схода, подхлестнутые запалом Модун, зашумели. Сандал счел все же уместным мягко пожурить воинственную женщину, посмевшую высказаться, опережая мужчин, да еще с угрозами:

– Каким бы ни был Сордонг, теперь он мертв. А о покойнике, сама знаешь, не принято отзываться плохо. Если не согласна с моим предложением, так бы и сказала. Не согласна – и все. К чему лишние речи, оскорбляющие Ёлю?

– Не только Модун, мы все не согласны! – загудели воины.

Из разных рядов возгласили:

– Покойник покойнику рознь!

– Подобных Сордонгу надо уничтожать, как бешеных лис!

– То, что мы вверили нашему багалыку Хорсуну себя и безопасность Элен, – дело не одного дня!

Оглушительной волною в прибой взрокотал бас отрядного старшого Быгдая:

– А попробуй-ка ты, Сандал, хоть это и сложно, представить себя на месте Хорсуна. Правдиво ответь: что бы сделал, явившись с охоты домой и обнаружив зло, совершенное по наущению Сордонга? Как бы поступил, услышав его признания, от которых содрогнулись небеса и души предков?

– Я не был там, где это произошло, – уклонился от прямого ответа Сандал, теребя гривастую шапку. – Жрецу невозможно вообразить убийство… содеянное собственными руками.

– Мы судим Хорсуна за то, что он натворил, или Сандала за то, о чем он не горазд и помыслить?! – не сдержался жрец-костоправ Абрыр. – Получается, багалыку мо…

– Мы никого не судим, – оборвал кузнец Тимир. – Не за тем собрались.

– Помнится, древние говорили так: «Прощайте убийство, сотворенное в праведной мести за родных и близких», – вспомнили из второго ряда.

– Древние, между прочим, рассчитывались за убийство до девятого колена, – обронил старик с кургузой седой косицей. Его поддержали:

– Багалыку никто уже не сможет отмстить из рода несчастных щук.

Модун снова вскипела:

– Выходит, щуки безвинны? За что же они, бедняжки, отправились нас убивать?!

– Не знали добра от худого рода, но такого лиха не ждали, – подсобили ей. – Наконец-то долина избавилась от проклятого Сытыгана. От рыбьего смрада, попрошаек и распутниц, блудивших с бесами!

– Кровь сусликоедов давно сгнила, – добавил молодой голос из круга ботуров. – Всех бы отправить вслед за Сордонгом!

– Стыдитесь, – вымолвил огорченный Силис. – Тут вдовы тех, кто пал жертвой колдовского обмана…

Над сходом опустилось захлестнутое общим вздохом молчание. Люди отводили глаза от сгрудившейся кучки убого одетых женщин во втором ряду. Несчастные в страхе вцепились друг в друга. Насупленные воины из недавно посвященных как по команде опустили дерзко вскинутые подбородки.

Сунув шапку за пазуху, Сандал примирительно поднял перед собой ладони:

– Я тоже человек и могу ошибаться, как любой другой… – Он приостановился, и то ли великодушия, то ли осторожности ему все-таки не хватило: – Но пусть багалык вначале поднатужит свою пылкую голову, прежде чем пускать в ход карающую десницу!

Жрец криво усмехнулся и отодвинулся за спины Хозяек, неловко прикрывая пальцами задергавшийся шрам.

Силис приметил взор, мимолетно брошенный Сандалом на багалыка. В этом взоре было много всякого, но больше всего – сожаления о собственной горячности.

Взбугрив скулы, Хорсун тоже мельком покосился на жреца, и взгляд его преисполнился отвращения. Не в глаза друг другу посмотрели эти двое, а на щеки со шрамами… «В души бы заглянули оба, какие там раны и шрамы, – в бессильной горечи подумал старейшина. – Гордыня ссорит, гордыня – прямой путь к бедам, и какую только она, изворотливая, не накидывает на себя личину! Прячется за строгостью, за назиданием, гневом… Хорошие люди, а не уживаются рядом, будто два лесных деда в одном околотке».

Хорсун выступил вперед. Отрешенно глядя поверх толпы, с глухой решимостью произнес:

– Осуждающие меня правы. Кровь человека, пролитая не в бою, не может и не должна быть безнаказанной. Я не достоин носить звание багалыка.

Народ словно прекратил дышать. Пролети сейчас муха – жужжание прорвало бы воздух, как пересохшую шкуру. Множество глаз устремилось не на Хорсуна, а на старейшину.

Силис опустил лицо. Он не знал, что сказать. Думать недосуг – эленцы в немом ожидании уставились на него. Требовали справедливого слова. Медля и запинаясь, Силис начал говорить то, что со дня несчастья тяжким грузом лежало на сердце:

– Все мы знаем, как трудно держать равновесие душ, когда голодны дети… – Он поднял голову. – Скажите, женщины Сытыгана… кто в долине больше всех помогал вам в особенно голодные дни?

– Больше всех – Хорсун.

– Багалык привозил еду.

– Асчит тоже иногда отправлял нам пищу… по велению Хорсуна, – робко откликнулись в тесно сбившейся стайке.

Старейшина обвел сход смущенным взглядом:

– Что вы думаете об этом, люди Элен?

Будто рябь по воде прошла, но все так же молча. Не проронив ни звука, мужчины сняли шапки. Женщины закраснели щеками и часто задрожали ресницами.

Силис продолжил в полной тишине:

– Человек, облеченный властью, но так и не протянувший руку помощи горемычному роду… поздно прозревший предводитель, чья вина перед погибшим аймаком безмерна… я нижайше прошу прощения.

Он склонил голову перед сытыганскими женщинами. Вздыхающие аймачные, скучнея, понурили вслед за ним повинные лбы. Настаивать теперь на снятии багалыка да и самому Хорсуну твердить об этом было бы глупо. С одного быка дважды шкуру не сдирают, за одно дело два раза не спрашивают.

Силис заговорил о Сордонге. Плохо было, что никто в эти дни не сидел при его теле, обмытом и снаряженном в последний путь. Сердобольные женщины из Крылатой Лощины сделали все что нужно. Уложили мертвого отшельника на скамью, прикрыли лицо куском черной ровдуги. Прибрали в землянке, но находиться там отказались. А ведь покойников не оставляют одних. С добрыми людьми прощаются, поминают их славную жизнь. Говорят потихоньку напутствия, чтобы не страшно было усопшим, покидая Орто, вступать в неведомый Круг. С худыми тоже ведут беседы. Сдерживают молитвой и ласковым словом, не то озлобленные души станут бродить по земле, сея страх и печаль.

Народ саха верит, что после похорон на арангасе шаманы вместе со своими расколотыми, изорванными вещами на заходе солнца возвращаются в покинутые жилища. Там волшебники воскресают. Утварь их, прикатившись с могильного помоста, становится прежней. До утра не прекращается запредельное камлание, а с первыми солнечными лучами жилье снова пустеет. Но если мертвец был при жизни черным чародеем, он за одну ночь способен натворить таких бед, что за год не расхлебаешь.

К немалому облегчению Силиса, сход почти единодушно сошелся на решении предать тело отшельника, его тордох и скарб праведному огню. Багалыку же было велено принести в жертву шаманским духам черного однотравного тельца. Может, щедро угостившись, хромоножка Кэлманна и сгусток силы Дьалынг не станут держать зла на Хорсуна, а погубленная душа злосчастного старика без их помощи оставит мысли о мщении.

– Сордонгов тордох сооружен на челюсти то ли бесовской рыбы, то ли чешуйчатой ящерицы Мохолуо, – вспомнил кто-то давнюю байку.

Люди опять встрепенулись, заблестели глазами.

– Нет никакой челюсти, выдумки все!

– Что, запамятовали, как однажды в Диринге выловили огромную щуку, покрытую мхом?

– Тоже враки! Кто ел ту щуку?

– Никто не ел, выбросили обратно.

– Вода в Диринге плохая, – доложил воинский табунщик Кытанах. Старец разменял вторую весну сверх предельного человечьего века, но все еще работал. – Даже кони отказываются пить зимою из незамерзающих в этом озере полыней – чертовых окон. Поэтому приходится гонять с пешней к реке-бабушке.

– Не расслышал я, к какой-такой бабушке тебе, говоришь, со своей пешней гонять-то приходится? – засмеялся толстощекий шутник из второго ряда.

Прыткий и неуемный, как подросток, Кытанах встал, приосанившись, и воткнул в бока костлявые кулаки. Задрав подбородок, свысока глянул на толстяка подслеповатыми глазами и проверещал:

– Моя пешня служит пока что исправно! Я ею и девок могу напугать, а ты, пока свой ломик в сале-мясе найдешь, сам испугаешься!

Народ громыхнул хохотом, аж стены дрогнули. Закачались, забились поверху продолговатые солнечные блики, словно золотые язи в сетях.

– Сало-мясо! Ой, не могу, сало-мясо! – согнулась пополам сидящая обок с Кытанахом веселая старушка. Натянутая на берестяной торчок ее шапки соболья мордочка так и затряслась. Прозвище толстощекому было обеспечено. Устыженный насмешник укрылся за спинами.

– У меня забота – кого бы поздоровше в напарники дали, – важно изрек Кытанах, вдохновленный вниманием. – Один обхожу табуны! Молодые пошли избалованные. Мой парнишка Мохсогол разленился совсем, через два раза на третий ездит. Спина, говорит, болит.

– Вру, что ли? Взаправду болит! – завопил смертельно обиженный «парнишка», на двадцатку с половиной весен младше Кытанаха.

Недавно Мохсогол взял юную жену и успел обрюхатить ее. Табунщики жили справно, он боялся потерять хорошую работу. Семейное прибавление требовало забыть о недугах, да разве уговоришь не ныть глупую спину, натруженную в новобрачных усилиях?

– Тогда не пропускай поездки, – смущенно пискнул Кытанах. Он хотел только припугнуть напарника, но вдруг струхнул, что сход и впрямь пожелает заменить Мохсогола.

Дольше, чем иные живут, заботились старики о табунах дружины, были неразлучны, как пара потертых торбазов, и не ставили ничего выше привычного дела. А тут один ни с того ни с сего завел молодую баджу. Кытанах расценил поступок товарища предательством по отношению к себе, двум престарелым женам Мохсогола и почему-то даже к своей старухе… Ни за что не признался бы, что завидует его новой весне.

«Как же быстро человек переходит от злобы к смирению, от скорби к смеху, – подумал Силис, настроенный нынче на отвлеченные размышления. – Жизнь словно Большая Река на восьми несогласных ветрах. То ярятся, темнея, волны, то текут лениво и солнечно. А то вдруг мчатся вразбег, баламутя зыбучий песок…» Глянул сочувственно на обоих табунщиков, затем на подростков, подпирающих стены:

– Покуда Мохсоголу неможется, пусть ребята подсобят. Им в радость. А как отпустит больного хворь, отберите вместе молодцев, сведущих в лошадях. Весны спустя обученные парни, подобно вам, смогут назубок перечислить стати и недостатки всякого жеребенка в любом табуне. Захотите на отдых уйти, так душа не будет болеть за добрую смену.

– Вот это верно! – обрадовался Мохсогол. – Не столь скоро, полагаю, станет в смене нужда, а все же придет время, когда понадобится сменить кого-то… у кого, к примеру, со зрением нелады.

– Либо того, чье седалище вконец изнежится и предпочтет лошадиному хребту супружескую лежанку! – воскликнул задетый за живое Кытанах.

Народ негромко посмеивался. Все любили задиристых стариков. Напарники вечно препирались, но жизни не мыслили один без другого.

Сход распределил сытыганских женщин и детей по семьям, с которыми дальновидный старейшина успел тайком переговорить заранее. Несладко в чужом дому, но не горше, чем было в гибнущем аймаке. Лачужки Сытыгана решено было уничтожить. Может, когда-нибудь улетучится висящее над аласом проклятие и вдов еще найдет другая, складная доля…

С любопытством рассматривала собрание, вполглаза следила за багалыком приметливая ко всему, верткая, как лисичка, дочка Никсика Олджуна. Ее, маловозрастную, позвали на сход, чтобы также к кому-то пристроить.

– Бабка Олджуны, мать Кэнгисы, была родом из аймака за северными хребтами, – припомнила одна из сытыганок. – О большой семье рассказывала старуха. Там, должно, много родственников осталось.

– Туда и надо отправить сироту весной, когда вскроются реки. А до тепла пусть поживет у тех, кто согласится кормить, – несмело предложила другая.

Девочка вскрикнула жалобно, будто лесная птица над разоренным гнездом. Из красивых волооких глаз, унаследованных от Кэнгисы, брызнули слезы. Предоставленная самой себе с трех весен, Олджуна почти все свое время проводила в лесу. Вряд ли кто-нибудь из детей да и взрослых лучше знал холмы и тропинки, аласы и озера Элен.

– Никуда не поеду! – прорыдала девочка громко, топнув ногой. – Я люблю лес и землю долины!

Люди с удивлением заоглядывались на маленькую строптивицу, посмевшую прекословить сходу. Кто-то уже чертыхнулся, кто-то рот сердито открыл для отповеди капризной девчонке. Старейшина успокаивающе поднял руку. Он часто встречал это дитя в лесу. Решается судьба человека. Не дело, если он недоволен.

– А у кого бы ты хотела жить?

Олджуна тут же перестала плакать. Чуть помедлила и выпалила:

– У багалыка Хорсуна!

Толпа, дружно ахнув, повторила многоголосо:

– У багалыка!..

Хорсун так сильно вздрогнул, что восьмикрылый шлем, который он собирался чуть сместить от духоты на затылок, упал. Руки едва успели подхватить. Люди снова ахнули, только тише и растеряннее. Увидели побелевшую голову воеводы.

Олджуна между тем рассудительно заявила:

– После смерти родителей я пошла бы к дядьке Сордонгу, он же мой родич. Но багалык убил его. Пусть теперь сам за меня отвечает.

В последних рядах засвистели, заулюлюкали, но передним понравились неожиданно здравые рассуждения девчонки. Послышалось несколько одобрительных выкриков.

– Сколько тебе весен? – спросил Силис в смятении.

– Двенадцать.

Прибавив себе целых три весны, Олджуна прикусила язык. Сообразила, что зря соврала. Слишком, скажут, большая, чтобы жить с вдовцом. Ведь из-за смерти жены он не перестал быть человеком-мужчиной.

– Наверное, столько, – поправила себя тут же. – Или меньше, не знаю.

Как Олджуна и ожидала, люди сперва воспротивились:

– Дак она ж на пороге к замужеству!

– Негоже одинокому воспитывать такую взрослую девицу.

– Вот и выраштит шебе жену, – прошамкали из стариковского ряда.

– Нашли девицу, – проворчал костоправ Абрыр. – Молоко на губах не обсохло.

– Почему бы Хорсуну не удочерить сиротку? – вякнула старушка с соболем на торчке шапки. – В наказ и прощение.

Женщины оживленно закивали, растроганные добрым, по их разумению, поворотом дела.

– Что в этом плохого?

– Разумная плата за дядькину смерть!

– Девчонка и при родителях-то была беспризорной.

– Пусть скрасит жизнь багалыку…

Силис колебался, жалея девочку и Хорсуна. Видано ли! Не бывало такого, чтобы воина, тем более воеводу, приневоливали нянькаться, да еще с девчонкой! Что за нелепица, неужели сход поддержит? Чуждое, почти вражье багалыку дитя. Воплощенное напоминание друг другу о страшных днях и потерях, о несостоявшемся семейном счастье и разнесенном по ветру пепле сгинувшего аймака… Кто досмотрит за Олджуной? Разве только Модун?

В сомнениях и беспокойстве старейшина обернулся к почтенным старухам:

– Как вы думаете, Хозяйки Круга?

Старухам не надо советоваться вслух. Всем известно, что их мысли, словно текущие по земле весенние ручейки, сообщаются между собой. Мать Силиса, осуждающе прищурив вежды, разомкнула уста:

– Ты нарушаешь правила, предводитель. Свои выводы мы огласим в конце схода.

Старейшина стушевался, краснея. Надо же, забыл о правилах, несуразный! Что за щекотная заноза вдогон за суетными мыслями вникла нынче в его непривычно поспешный язык?!

Не дожидаясь прочих высказываний об участи Олджуны, Силис решил положиться на суд женщин. Мужи, как ни странно, их поддержали. Больно у девчонки вид был встрепанный и отчаянный. Неприкрытое горе в глазах, и худосочная-то какая, щупленькая, будто весенняя лисичка. Двенадцати весен на вид нипочем не дашь, от силы девять… Ну, то понятно. Известно, чем кормилось дитя в вечно голодном Сытыгане.

Пожалели малую. У многих дома такие же дочери-отроковицы. Подружками станут сиротке. Помнится, осиротевших парнишек брали когда-то в Двенадцатистолбовую. Всей дружиной растили добрых ботуров. Пусть теперь будет девочка. Женщины заставы помогут Хорсуну воспитать ребенка, не повинного в грехах отцовского рода.

У старейшины кругом шла голова. На очереди стояла следующая забота. Как к этой закавыке, столь же нелегкой, люди отнесутся? Сегодня шаткое настроение схода колыхалось туда-сюда, будто подвешенный к верхушке коновязи беличий хвост-колдун – ветродуй, упреждающий об изменчивых направлениях больших и малых ветров.

Не раз всем народом ставили юрты для тех, кто по разным причинам не был на то способен. День-два – и готово жилье. Морозов нет, еще можно успеть… Силис мешкал, затрудняясь сказать о постройке нового дома для ногодетной семьи Лахсы и Манихая. Их невеликая юрта давно трещала по швам, и удивительно, как вовсе не развалилась в бурю. Манихай потихоньку сам бы мог расстараться, да не дождешься. Силен муж-человек на гулянье, слаб на работу. Даже подростки повторяли ходившую о нем поговорку: «Пока топор нападает, полено знай отдыхает». Лахсу же недолюбливали за пристрастие к сплетням-пересудам. А Сандал с Тимиром, будто нарочно, прибытили к непутевому семейству новорожденную – подкидыша, оставленного в непогоду у жреческого порога неведомой кукушкою-мамкой. У старейшины имелись свои догадки, чей это ребятенок… да то другой разговор, не на людях.

Силису не хотелось ни просить, ни настаивать. Возможно, прихотливые поветрия схода без уговоров улягутся в нужное русло и народ легко согласится помочь. Объяснил на первых порах как есть.

– Говорят, недавно за горами неизвестное кочевье шаталось, – затараторила Лахса, страшно довольная, что все ее слушают. – Кочевники ведь не спрашивают, где им селиться. Идут, выискивая оленные пастбища, или вслед за дичью спешат, будто хищные звери. А здесь буря возьми и приспей. Отогнала скитальцев незнамо куда. Нипочем теперь не догонишь, не догадаешь, которая ихняя женка малышку подбросила!

– Юрту нам надо бы попросторнее да повыше, – прервал жену Манихай, выряженный в поношенную доху со следами былой красоты. – Хоть я здоровьем не вышел и постоянно болею, вон сколько детишек питаю-ращу… Легко ли?

Он быстро стрельнул глазом на Тимира, и лицо кузнеца запылало, как вынутая из очага головня.

Толстощекий, только что придя в себя от отпора старика Кытанаха, съязвил:

– Мы будем новый потолок вам ладить, а ты в это время на лежанке скучать и в старый плевать?

Манихай поднял очи, полные горькой укоризны:

– Все бы тебе, острослову глумливому, потешаться над пожилыми и хворыми…

По рядам вновь всплеснулась усмешливо-злая волна. Не оставила в покое ни толстяка, ни отца большой семьи:

– Прогони свой гнев, Сало-Мясо, погрызи косточку!

– Ой, это ты, что ли, хворый, Манихай? То-то вы с Лахсой наплодили ораву, до полудней недужа в постели!

– И-и-и, Манихай! Зачем тебе новая юрта? Ты ж готов поселиться у кого-нибудь в гостях!

Разобиженная чета, растерявшись, задергала по сторонам головами.

– Эй, хватит чесать языки, – заступился наконец Тимир. – Завтра я привезу сухого леса на юрту. Малым сходом строить начнем. Кто подсобить не желает – принуждать не будем. Но не пеняйте, если запомнится.

Все знали, кому кузнецов сынок отдан на взращивание ради обмана бесов. Перечить Тимиру – без ножей и украшений остаться. Насмешки в два счета сменились поспешными восклицаниями:

– Как не помочь!

– Отгрохаем юрту!

– Махом сладим, делов-то!

– Кто б еще взял бедняжку-подкидыша, кабы не Лахса с Манихаем? – с состраданием сказала какая-то женщина.

– Все ж молодцы, не отказались от сиротки!

– Хорошие, добрые люди…

Взбодренный Манихай, обретя дар речи, поклонился:

– На шутки я не злопамятлив. Спасибо всем, кто нас поддержал. Надеюсь, и в Голодном месяце не дадите нашим детишкам с недокорму Сюр испустить, отлузгаете крохи от общих щедрот…

– Никому в долине бескормица этой зимой не грозит, – успокоил Силис. – Довольно мяса привезла дружина. Если пояса попридержим, еды до отела всем хватит. После схода Асчит с воинами выделят доли каждой семье по рту. Постарайтесь забрать сегодня.

Радостный галдеж утих, когда встала Главная Хозяйка Круга. До того многие приметили, что почтенные старухи сидят, крепко зажмурив глаза и словно бы отдалившись от всех. Наверное, шум препятствовал их купной думе, мешал средоточию совещательных мыслей, умеющих беззвучно переливаться из одной головы в другую, точно из сосуда в сосуд.

– Слова прошу, – сказала Хозяйка. Ее голос был вроде негромким, но гулким. Эхом отскакивал от потолочных балок и жердевой подволоки. – Мы согласны со всеми решениями, кроме одного. Пусть дочь Никсика из рода щук, девочка именем Олджуна, живет у багалыка. Но лишь до тех пор, пока не найдутся ее кровные родичи по материнскому аймаку. Хорсун должен позаботиться, отправить на север гонцов по весне.

Олджуна вскинулась было, но старуха, не удостоив ничтожную взглядом, твердо заключила:

– Круг схода завершен, можете расходиться.

* * *

По молчаливому уговору воины не вспоминали о пряморогом лосе. Подмороженную тушу разрубили на куски, перемешали с остальными – уж кому выпадет. Мясовар Асчит, помахивая топором и перемигиваясь с аймачными, весело балагурил:

– Подходи-налетай, мясцо разбирай! Нынче всем богато достанется: парню – что сколупнется, девке – что отщипнется, старушке – что захочет, собаке – что отскочит!

Прикинув расчетливым глазом, сколько примерно получится долей по известному числу живущих в долине, он распределял мясо так, чтобы разнообразить еду. К сохатине добавлял оленину и косульи стегна, горькую плоть кабарог и прочую мелочишку. Мясистые задние части отпускал тем, у кого близилась свадьба. Старикам, хилым и детям выделил шматы постной лосиной телятины – пищи нежной и благостной для желудка. К малым, старым и болезным отношение особое: растущими были все, ветхими будут все; заболеть, искалечиться может любой, если так пало по жребию Дилги. Аймачные старшины вручили шкуры и камусы родителям девиц на выданье и нуждающимся в обновах.

В незапамятные весны древняя привычка дележа общей мясной и рыбной добычи дала начало северному обычаю гостеприимства и доброго соседства.

Люди саха не берут провизии, если собираются ехать по населенным местам. К кому бы ни зашел путник, он всюду чувствует себя желанным гостем. Остается в радушном доме столько времени, сколько ему покажется пристойным. Никто не прогонит его за порог. Хозяева по-хорошему привечают и неприятного им человека. Дают укрыться самым теплым одеялом, кормят-поят остатками снеди в голодные дни, сами только понюхают. Чужому коню зададут лучшего корма, урывая у своих коровок. Приличный прохожий обыкновенно не засиживается дольше дня-ночи. Но даже с присутствием надоедливого, который пожелает остаться дольше, люди будут смиряться до тех пор, пока дух огня в очаге не начнет трещать и плеваться искрами, намекая пришельцу, что он загостился. Тогда и завзятый наглец постыдится испытывать терпение хозяев.

В день убоя скотины каждый двор откладывает на подарки доли мяса, ливера и кровяных колбас. Распределением ведают бабки. Они хорошо помнят, кто и когда щедро делился. Не забывают бедняков и одиноких старцев, даже если те живут далеко. Случись обойти подношением соседей – рискуешь стать первым врагом. Однако и недружественные семейства, живущие поблизости, все равно обмениваются гостинцами, не то остальные осудят так, что мало не покажется. Другое дело – отправить нелюбимым ненаваристый жилистый кусок, а уважаемым – справный кус грудины с твердыми прослойками сочного лакомого жирка. Лишь бы невзначай не послать никому оскорбительного дара – шеи с позвонками.

Иной раз самим хозяевам от всей туши остаются шея и голые лытки. Да нечего горевать: заколют соседи бычка, с поклонами притащат подарков взамен. Если же корова у кого-то отелится раньше, чем у других, соседки с утра захаживают с пустым туеском. Так неужто пожалеешь для их деток молока и сливок? Сегодня ты людей кормишь, завтра – они тебя, иначе на суровой Земле саха не прожить. Пища дается от Белого Творца и Хозяйки Орто Алахчины, грех не поделиться со всеми.

Звериная кровь багровой крупкой покрыла истоптанный снег. Ничего, собаки подберут, вылижут кровяную кашицу до земли.

Рачительные эленцы успели сменить летние сани на зимние, крепленные ремнями и более подвижные на снегу. Хозяева лошадей и быков договаривались, кому куда удобнее развезти мясные доли. Заворачивали их в шкуры и помеченную углем бересту, чтобы не перепутать.

Озаренные отворачивались от мяса. После долгих лет воздержания от снеди, имеющей кровь, им было отвратно переносить нутряной дух плоти. Делали вид, что не замечают любопытных взглядов, не слышат насмешек. Обычно всегда деятельные и чем-нибудь занятые, жрецы теперь праздно прохаживались поодаль. Лениво отвечали на вопросы обожающих их старушек. Ждали, когда аймачные освободятся. Не только Большой сход сегодня, но и похороны. Надо сказать прощальные благословения над телом Никсика, надлежаще отправить по Кругу мстительную душу Сордонга. Воины Хорсуна поскакали по селеньям искать жертвенного тельца темной масти. Все остальное было готово к обряду сожжения шамана.

Стоя у открытых дверей мясного подвала, Силис тоже маялся вынужденным бездельем. Рядом слепая Эмчита беседовала с травником Отосутом. Возле них, выкусывая кровянистый снег, крутился пес Берё, приятно взволнованный путаницей вкусных звериных запахов.

– Забрала свою долю? – спросил Отосут старуху.

– Урана отвезет, – отмахнулась Эмчита. – Ты мне скажи, есть у тебя желчь лесного деда? Надобно не от медведицы. Женщинам от «старика» полагается. Не думала, что стольким людям потребуется желудочное питье. Да и детишки животами страдают. Еще бы не страдали, питаться-то им в Сытыгане приходилось лишь гнилой рыбешкой да заболонью, заваренной в пустом кипятке. И грудью почти все недужны, а ведь при этом рыбу вообще есть нельзя.

– Возьми у мясовара Асчита кабаргового мускуса для смазки горла, – напомнил Отосут. – А я тебе медвежью желчь принесу и жир тройной топки.

– Приходи скорее, не тяни дней, – попросила Эмчита. – Детей нужно лучше проверить. Думаю, там куча всяких болячек… Да, Кытанах на глаза жаловался, зрение, мол, помутнело. С пяти шагов перестал различать жеребца от кобылы. Прижигания бы сделать ему на виски, хоть ненамного отдалить слепоту. Потом травы с корешками поможешь разобрать, я летось много напромыслила.

Силис про себя подивился, как спокойно старуха говорит о чужой слепоте, хотя сама незряча. А как о людях заботится! Вот бы кого не помешало взять в Малый сход. Да не берут носящих платье в советчики. Слово на общем сходе и то дали женщинам всего с пять весен назад. До того дозволялось говорить только Хозяйкам, которые исстари открывают и замыкают круг схода.

Случившийся неподалеку главный жрец цыкнул на Берё. Обернулся на голоса и злобно скривился, увидев знахарку. Она почувствовала взгляд и напряглась плечами. Поспешила отойти, даже с собеседником не попрощалась.

Травник смутился. Оглядываясь суетливо, погладил пса. Берё внимательно всмотрелся в Сандала, без рычания оскалил на него зубы. Потерся о волчьи наколенники Отосута и кинулся догонять хозяйку.

– Что с того, если женщинам иногда приоткрываются завесы Верхнего мира, – прошипел Сандал, провожая слепую с собакой сумеречным взглядом. – Им все равно не понять правильного лечения. Слишком дремучи и глупы.

– Эмчита хорошо врачует, – опустил Отосут голову.

– Эта старуха с мертвыми глазами опасна. Ведьма, настоящая ведьма!

– Я только советуюсь с ней и помогаю…

Шрам на лице Сандала задергался.

– Любезничаешь с нечистой… Нет общего у жрецов с женщинами!

– О чем говоришь? – удивился Отосут. – Эмчита мудра, как все старые люди.

– Женщины – не люди!

Травник растерялся:

– Кто же они?

– Существа, стоящие отдельно от человека-мужчины.

– А матери наши? – отважился возразить Отосут. Лицо молодого жреца раскраснелось. – А души материнские в человеке? Богини небесные и земные, Хозяйки Круга, удаганки и мастерицы?

– Белый Творец создал женский род для равенства Круга и воспроизведения мужей! Разве Он – женщина? Разве кто-нибудь слышал, что у Него есть мать или жена? Вот и жрецам, служащим Вседержителю, не пристало водиться с теми, кто отряжен на Орто рожать и выкармливать мужчин грудным молоком. То же самое и звериным самкам положено. Женщины не возвышенны в трудах и мыслях. Они думают не головою, а плотью, им дано размышлять лишь о низменных смыслах и телесных утехах. Отосут, вспомни, ты – озаренный!.. Не придерживаешься истин и древних обычаев жрецов?!

– Верно говорят, будто и на солнце есть темные пятна, – вздохнул Отосут, пряча глаза. – Может, порою не всему, что ты молвишь, следует верить, учитель? Разнятся, видно, среди людей Орто истины и обычаи. Не знаю я изреченных тобою истин. И подобных обычаев не знаю – ни древних, ни новых. – Понурившись было, он вновь поднял голову: – А и знать их не хочу.

Сплюнув в сторону, взбешенный Сандал только тут заметил старейшину. Силис переминался позади с ноги на ногу, ему стало неловко. Выдалась же нелегкая нечаянно подслушать сторонний разговор!

Тряхнув гривой шапки, Сандал собрался что-то едкое, обидное ответить Отосуту. Уже и рот перекосил, но почему-то смешался. Не успел старейшина глазом моргнуть, как главный жрец слился с толпой. Силис повернулся и понял причину его скорого бегства: к мясному амбару приближался Хорсун.

– Нашли подходящего тельца в Крылатой Лощине, на жеребенка поменяли, – сказал багалык. – Я домой пока, Аргыса заседлаю.

Старейшина кивнул.

– Дяденька Хорсун! – окликнул звонкий девчоночий голосок. – Куда мне идти?

Хорсун недоуменно оглянулся, и на лицо его словно упала тень внезапно подступившей тучи. Силис сообразил, что багалык, занятый своими мыслями, напрочь забыл об Олджуне.

Домм восьмого вечера

Что такое «красиво»

Под вечер, страшно утомленный, старейшина возвращался домой. Ехали с Тимиром, обсуждая перипетии хлопотного дня.

– Так ты еще ни разу не видел своего сына с тех пор, как вы отдали его многодетным? – осторожно поинтересовался Силис.

– Нет, – хмуро ответил кузнец. – Близко к их жилью не подхожу. Стыдно признаться – боюсь, мало ли что. Пусть уж обычай будет соблюден до конца.

– Но ведь завтра… э-э… – Не договорив, Силис изобразил руками крышу дома. От усталости на него вдруг нашло косноязычие.

– Во время строительства Лахса обещала унести Атына к соседям, – понял Тимир и, недовольный тем, что нечаянно выдал имя сына, в досаде потер подбородок.

– Вот как… – Силис успел придержать язык, тоже едва не сболтнув лишнее. О том, что имя для сына кузнец выбрал странное. Атын – Другой.

– Мне подумалось, так будет лучше, – сказал Тимир, отвечая на незаданный вопрос. – Чтобы демоны совсем отвернулись от ребенка, решили, будто он не наследник кузнеца. Не мой сын. Другой мальчик… Это имя, согласись, все ж попригляднее, чем, например, Мекюн – Плохой или Холонгсойя – Запах-пота-из-подмышки. А ведь ты знаешь мужчину и женщину с такими именами. Их родители также пытались отвести злых духов. Не потому ли эти люди живы-здоровы сейчас? В детстве мы играли с девочкой Холонгсойей, и я не помню, чтобы кто-нибудь дразнил ее. Все знали: подразнишь – вызовешь беса, погубишь подружку. Можно, конечно, поменять имя после, когда станет известно, какой сложился нрав у мальца, но зачем? Пусть оно, не гордое и как бы стороннее, дольше оберегает его душу.

Помолчав, Тимир продолжил с тоской:

– Если б надежда была, что Урана еще родит! Но вряд ли. И весны не те… – Он встряхнулся: – Подождем возвращения сына. Главное – рос бы мальчишка здоровым… Ладно, Силис, до встречи. А не зайдешь ли к нам передохнуть? Урана, поди, что-нибудь вкусное к ужину приготовила.

Страницы: «« « ... 89101112131415 » »»