Люди с солнечными поводьями Борисова Ариадна

Домм пятого вечера

У каждого места есть свой дух

Рассчитывать Кюннэйе приходилось лишь на собственную сметливость. «Что нужно от меня воеводе и лекарю?» – беспрестанно вертелось в голове женщины. Но молчало всегда такое безошибочное чутье. Молчали покуда и сами гилэты.

Теперь она знала: в ее беде виноват странник. Известно ли ратаэшу, из какого мира явился белоглазый колдун? Кюннэйя не могла не думать о Дэллике и в то же время гнала от себя его имя. Вдруг вызовешь окаянного ненароком…

Дитя внутри готовилось к выходу и не страдало – об этом знали чуткие руки, поглаживающие живот даже в дреме. Постоянная тревога стала обычной для пленницы. Она к ней привыкла, как понемногу свыклась с малосъедобной, на ее вкус, вязкой и соленой гилэтской пищей, с беспокойным одиночеством в возке и полными жгучего страха вылазками наружу. Шипящего голоса она больше не слышала ни в забытьи, ни вживе. Не примечала и ледяных глаз, сколько ни опасалась снова встретиться с ними. Должно быть, сведущий в джогурах странник отправился иным путем, беспокоить иные умы.

Понемногу Кюннэйя перестала испуганно сжиматься, когда в повозку забирался седобородый лекарь Арагор. Он приносил еду и питье, был не прочь поговорить. Интересовался обычаями народа саха, расспрашивал об укладе, вере и способах лечения, о том, как удалось Кюннэйе вызнать язык гилэтов… Она старательно отвечала, с каждым разом замечая, что говорит на чуждом языке все лучше и лучше. Храбрилась, готовясь спросить, зачем ее взяли с собой. Но Арагор будто чуял – сразу же замыкался и уходил.

* * *

Гилэты бежали, втихомолку браня своего вождя. Было за что его лаять, за что срывать в скверных словах бессильную ярость. Год назад старый ратаэш, обреченный на смерть болезнью, уговорил Властелина назначить воеводой вместо себя единственного сына Гельдияра. Против высокого приказа отрядные старшины возразить не посмели. Как сообщить об ошибке воеводы поверх его головы? Да и не поспоришь со стариком. Слушать бы не стал, привыкший к безоговорочному повиновению.

Вождь любил власть, и она его любила, потому что был справедлив и честен. Но дал-таки слабину, оплошал перед кончиной. То ли нехорошо знал свое чадо, то ли родительская любовь ослепила хворое сердце. Продержался на Посвящении сына стоя, с высоко поднятой головой. Сам надел на преемника серебряную гривну с изображением коршуна. Гордость счастливого отца держала в крепкой щепоти душу и изнуренное тело. А когда все завершилось, рухнул и больше не встал.

Молодой ратаэш поначалу вел войсковое дело справно. Быстро сумел завоевать благоволение Властелина. Выказал отменную удаль: с двумя отрядами отогнал далеко в восточные степи за море вредоносных кочевников. Возвратились со славой, пригнали толпу здоровых рабов. Властелин был доволен, наградил победителя отделанным золотом шлемом…

Прошло полгода, и Гельдияр, к несчастью, приблизил к себе приблудившегося странника-чародея. Роста тот был нездешнего – высоченный и худой, как жердь, глаза будто бездонные трещины в вечных ледниках, и возраст не определишь. Затхлостью и прелой плесенью несло от него, словно из непроветренного погреба. Но волосом не сед, на ноги быстр и белые острые зубы щерятся по-волчьи. Стало быть, не стар.

Никто не знал, в каких краях, расставшись с родною кровью, развязал колдун свою пуповину, что заставляет его неприкаянным перекати-полем бродить по земле. Одни говорили – перс, другие – эллин, третьи склонялись к догадке, что он из людей, живущих в Небесных горах. Странным казалось и то, что на истинном языке чужак болтал ловко и многословно, лишь чуть-чуть запинаясь.

Только из-за войскового лекаря, почтенного Арагора, бывшего другом старого ратаэша, а теперь негласным советником Гельдияра, терпели воины странника. Арагор его и привел.

Занимая большой чин не по годам, заносчивый и самонадеянный Гельдияр не умел вести себя достойно. Чародей крепче веревочных пут околдовал-повязал его тенетами хитрой лести. Вскоре ратаэш так возомнил о себе, что с отрядными стал разговаривать свысока, к служилым обращался сквозь зубы. Кто иной и вовсе не подступись. Завел прислугу сверх обычного – разных стремянных, стольников, мальчишек-разуваек. А еще, приметили воины, начал холить и наряжать свое тело, грех молвить, как девка на выданье. Заказал себе кольчугу с золотыми насечками, шлему под стать, и новый походный шатер. Возил с собой музыкантов, лебяжьи подушки, ковры и благовонные курильницы. Будто не воевать ездил, а отдыхать и развлекаться… Вояки благодарили судьбу за то, что прибрала старого вождя прежде сыновних нелепиц.

Армия продолжала покорять, почти не сражаясь. Броня была крепка, новобранцев своевременно обучали ратному делу. Но при прежнем правлении не случалось такого, чтобы воины притесняли собственный народ. Теперь же слух об их бесчинствах летел впереди испуганной птицей. Пользуясь благосклонностью Властелина, ратаэш добился увеличения пособия военному поселенью. В три раза выросла дань продовольствием, дорогими вещами и изделиями мастеров. Люди возроптали против обременительных поборов, однако, вместо того чтобы пожалеть свой народ, Властелин разрешил ратаэшу наказывать ослушников. У посмевших перечить стали силком угонять скот, забирать последнее. Появились корыстные воины, которым такая обстановка в стране пришлась по нраву…

А Гельдияру все было мало. Поверил посулам перехожего колдуна, позарился на чужую землю, манящую нетронутыми просторами. Так и этак повторял полюбившиеся слова бродяги, что-де темные, полудикие туземцы будут рады покориться истинным людям, сами выгонят навстречу табуны своих шерстистых коньков, откроют полные злата кладовые и ежегодно станут платить повинность, какую затребуешь.

Колдун называл те края Северной Йокуменой. Кто-то в войске вспомнил: эллины похоже величают обитаемые пределы Земли. Значит, странник точно эллин. Ну, то дела не меняло, будь он хоть хвостатый дядька с рогами, все равно было видно – нечего ждать добра. А северная землица Йокуменой и должна прозываться, ведь люди, обитающие в тех местах, известны как йокуды.

Приходили купцы, прознавшие о походе. Только что они возвратились с Йокумены, где на берегу Большой Реки в местности Эрги-Эн проходили торжища. В первый раз ездили и привезли оттуда нарядные украшения из золота и серебра, связки блескучих бобровых и собольих шкур. Там, не ведая о захватнических помыслах ратаэша, дали клятву о мире с йокудами, поэтому отговаривали от вторжения в их земли и совестили Гельдияра. Но никакие доводы не могли заставить его отказаться от задуманного. Напротив, глаза разгорелись, только лишь главный в купеческом походе сказал о золоте и отборной пушной рухляди. Торговец в сердцах хлопнул дверью, чем еще больше раззадорил вождя. Роковые слова понеслись вослед купцу:

– Вы давали клятву, вы ее и держите, а я не давал! По-моему быть!

Тревогу и скверные слухи посеяла ссора, сулящая зло и разор. Торговцы решились отправиться с докладом к Властелину, до которого уже долетали кой-какие вести о воинских безобразиях.

Правитель крепко разгневался на любимца и послал за ним. Но было поздно: Гельдияр с тремя сотнями уже двинулся в Йокумену. Осведомленный о том, что Властелин сердит на него, он полагал, что, вернувшись с роскошной добычей, тотчас же вернет высокое расположение.

Длинная вереница плотов за короткое время доставила по стремительному течению Большой Реки отряды, повозки и коней. Пять туземных поселений, одно за другим, взяли с ходу. Захмелев от скорой удачи, ратаэш думал, что и с другими осложнений не будет. Решил осадить крепость, дугой вытянутую перед широкой долиной. За крепостью скрывалось крупное и богатое поселение. Судя по всему, оно имело свою дружину.

Долгой, конечно, осаде не быть. Так, для острастки только. Вряд ли оборона продержится больше суток. Кто не боится истинных воинов, кто чает против них устоять? Ждали, когда опадет туман, окутавший округу после ночного дождя, и покажется солнце. А пока открыто развели костры на краю широкого поля перед крепостью. Подвесили отсыревшие луки и другое снаряжение поближе к огню. Отпустили коней пастись по лесу у берега Большой Реки, где плавали в заводи привязанные плоты. Кашевар с помощниками уже котелки готовить велели…

Внезапно раздался странный колотушечный бой, словно само эхо без остановки забило в гигантский бубен. «Уруй, уруй, уруй!» – заорали туземцы совсем близко и сбоку, будя горных духов. Горы разнесли вопли по вершинам, с нарастающим рокотом возвратили на поле громовые раскаты, похожие на рычащую песнь исполинского зверя. Ратаэш попытался построить ряды, но любой крик тонул в немыслимом гуле и влажном тумане.

Атака была столь дерзкой и неожиданной, что воины не успели сложиться привычно. Каждый знал свое место в строю, но как разобраться в кромешном мареве, где войско и где ты сам? Да в чужом поле с его выбоинами и буграми! Превосходство было на стороне йокудских витязей. Они перемещались по хорошо знакомой местности на тяжеловатых и низкорослых, но, видно, отлично обученных лошадках.

Победоносное войско впервые терпело поражение. Ох как это оказалось унизительно – ломать в себе всегдашнее величие! Всадники и коней не стали искать, пешие бросались друг к другу. Отряды кое-как собрались в шеренги, сгрудились плечом к плечу, но все равно напоминали скорее растерянную толпу, чем армию завоевателей. Те, что сунулись вперед, дрогнули, встретив вылетевший из тумана рой стрел. Линия опрокинулась и распалась. Остальные смешались, побежали в панике кто куда, рассыпаясь по всему полю.

Здешняя дружина показала, что не лыком шита. Из густой белой мути выныривали и невоенные людишки – зеленые юнцы с охотничьими копьями и длинными ножами, старики с топорами и косами, не уступающие в лютости бойцам. Мелькали свирепые бабы с луками, верхом на ревущих быках! Поверх сплошного гула слышалось, как глухо хряскают вышвырнутые из матовой мглы топоры и трещат древки гилэтских копий, перехваченные и сломанные руками туземцев… И этих рук было много!

Сколько же подлинных сил скрывалось за туманом? Словно живой, он глушил отчаянный зов и предсмертные стоны, обволакивал павших белым саваном, подергивал разум пеленой страха и безнадежности. Туман помогал йокудам так же, как коварное поле, как громовая песнь разъяренных гор… Против захватчиков, наводя на них ужас, ожесточенно сражалась сама долина!

Взбешенный ратаэш бестолково носился по полю на перепуганном скакуне. Породистый конь чудом не переломал еще свои тонкие ноги. За ним, не отступая, следовала лошадь лекаря. Белые одежды Арагора сливались с туманом. Казалось, одна голова его летит по белесому воздуху вслед за темной лошадиной гривой.

– Вперед! – хрипел Гельдияр сорванным голосом, хлеща плетью попадавшие под руку спины ратников.

А куда вперед?.. Вспыхивающие там и сям рукопашные не давали свободно вздохнуть. Воины не помнили такого побоища, чтобы приходилось сражаться почти вслепую, на ощупь. Йокудская дружина теснила походников к береговому лесу.

Битва была короткой, но от ее жарких шквалов туманные слои наконец-то начали развеиваться. Стало видно, какой значительный урон потерпели отряды. Рассчитывать приходилось не на мастерство – на крепость духа, которой уже не осталось. Удар йокудов поражал не воинским умением, а бил по рассудку – такое потрясение не каждый выдержит…

Позже воин, оказавшийся поблизости с вождем, рассказывал: меч Гельдияра не знал роздыха, и лекарь, всегда находясь рядом, не давал скучать своей сабле. Воеводе повезло драться с равным противником. Повезло вдвойне, когда изловчился отрубить ему руку вместе с оружием. Но случилось невероятное: отсеченная выше локтя десница врага, прежде чем выпустить рукоять из мертвеющих пальцев, взмахнула мечом и успела отрезать косицу ратаэша! А сам туземец в молниеносном прыжке левой рукой словил взлетевшую косу и залился кровью с головы до ног.

Гельдияр отшатнулся и закричал пронзительно, как девка в испуге. Уронил меч на землю. Обеими ладонями обхватил шлем, из-под которого мгновение назад торчала злополучная косица с маленьким золотым оберегом, что достался от отца. Рыча и воя, принялся в беспамятстве драть на себе кольчугу, будто воздуха недоставало…

Что было дальше – рассказчик не видел, на самого бросился старик с пешней. Однако все знали: ратаэш кинул гибнущее войско и куда-то ускакал, сопровождаемый лекарем.

Когда дымка тумана, розовая то ли от крови, то ли от запоздалого солнца, растеклась по низине, выдалась передышка. Разбитая армия отступила к лесу и обратилась в бегство. Истомленные воины были несказанно счастливы увидеть невредимыми плоты. Подле крутился лекарь, отвязывая те, что посчитал уже ненужными. Торопился пустить их по реке, дабы пресечь погоню. Погрузили повозки, загнали коней, сами запрыгнули… Успели!

Лишь течение вынесло из заводи дальше лучного выстрела, йокуды выскочили на берег, заорали, заулюлюкали. Вздыбленные вокруг скалы откликнулись отраженным гомоном, загудели грозно. Злые волны взметнулись кверху, и, как щепки, закачались плоты…

Борясь с относящим вниз течением, гилэты все же сумели пересечь реку. А как перебрались на левобережье, немедля тронулись к верховьям на конях, благо дорога после нынешних торгов в Эрги-Эн была наезженной.

Души воинов саднила и надрывала боль поражения. Больше трети бойцов сгинула на проклятом поле. Как теперь держать отчет перед Властелином и народом, как в глаза торговцам смотреть?..

Поминая погибших друзей, молодые то и дело срывались в гнев и запал. Грозили вернуться, потрясали оружием, скаля в нерастраченном буйстве крепкие зубы. Бывалые воины, глядя на юнцов, возгорались сердцами в жгучем желании мести. Но тотчас же, сердясь на себя, унимали неугомонных окриком и насмешкой, заодно и себя стреножа. Сердца горят, когда еще близка скорбь. А пройдет время, и следующий бой перешибет нынешнее горе радостью победы… или новой скорбью.

Вот только не скоро он будет, этот грядущий бой. Хорошо было плыть на плотах вниз по течению – будто на крыльях неслись, подгоняемые хвастливой удалью да предвкушением скорой добычи. Обратно-то добираться долгонько хоть со славою, хоть без нее. Почитай, пути месяц с лихвой, а вокруг безлюдье, дебри и хмарь.

Кое-кто вздыхал о добре, добытом в первых селах Йокумены. Не до того было, когда ног не чаяли унести, а сейчас жалко. Изрядная гора драгоценной всячины, тонких кож и роскошных мехов уплыла на плотах, в спешке отвязанных лекарем. Малость бы утешилась поживой попранная гордость! Достанется кому-то, если волнами не снесет, не попортит водой.

Матерые вояки пуще всего крушились о косице ратаэша, отсеченной прытким туземцем. Не измыслить бесчестья страшнее этого. Лишиться волос в баталии равно снятию скальпа. Вождь мог смыть позор собственной кровью. Однако не всегда человек, мнящийся снаружи ладным воином, таков же внутри. Полоснув по косе, неприятель будто верхний пласт сковырнул, открыл трухлявое сердце. Или честь ратаэша, как игла дьявольской жизни, что хранится в глубине огнедышащей горы, пряталась в одной из утерянных волосинок? Подвиги Гельдиярова отца воспевались в песнях, а тут… Боль утраты воинам пережить легче, чем срамоту. Эх, пусть бы вовсе голову ему снесли! Но прежде того – подлому колдуну.

На сражении странника не было. После ненадолго явился и снова исчез. А ратаэш не снимает теперь шлема с золотою каймой даже во время трапез. И этого бесчестному недостало! Видно, голова Гельдияра утеряла разум вместе с косой. Ринула блажь взять зачем-то невольницу. Не девку приглянувшуюся похитил, что как-то можно было понять: позабавится и отдаст на потеху желающим либо прикончит. Захватил пузатую бабу! «Колдунья», – проговорился лекарь. Когда и где успела приворожить ратаэша? Всякие водились за ним грешки, но непотребства озоровать с бабенками в тяжести вроде не замечалось. А тут, подумать невыносимо, вражину с враженком в чреве разместил в порожнем возке. В другой повозке тряслись лежачие раненые, из третьей в трапезах безотрадной дороги убывала провизия…

Как унять недовольство в людях, усмирить мятежные головы? Не раз и не два подходили к ратаэшу отрядники. Дал бы сжечь ведьму – и вся недолга, спустили б воины в бесовский дым часть неистовой горечи. Ох не доведет до добра смута, гуляющая в оскорбленной рати, взрывной угрозой таящаяся в пасмурных глазах… Но Гельдияр молчал, только кровь от лица отливала.

* * *

До земли гилэтов оставалось еще не меньше четверти месяца, когда кашевар объявил, что муки и соли хватит всего на несколько дней. Ждущие любого огонька смутьяны сразу вспыхнули, взбаламутили остальных. Будто кипяток хлестнул через край – воины рванулись к ратаэшу:

– Прикажи ведьму сжечь!

Тело Кюннэйи мгновенно покрылось испариной. Вот она, Ёлю! Ужасен облик ее и – множество пылающих ненавистью глаз, оскаленных ртов, хватких пальцев, рвущих живую плоть… Костер не понадобится, раньше успеют разодрать в клочья.

Ратаэш сузил сумрачные глаза, поднял руку кверху, и клокочущая толпа утихла.

– Что же, сгорит баба – и жирная небесная каша прольется в ваши голодные глотки? – спросил с усмешливой надменностью.

– Заговорами оплетет, отравит последнюю пищу!

– Почто тебе брюхатая, ратаэш?

– Где колдун, учинивший напасти?

– Правды хотим! – послышались громкие крики.

Кюннэйя сжала в себе упругую каплю Сюра и собралась раздавить ее усилием воли, как омулевую икринку. Она успеет прервать излучение жизни, прежде чем до нее доберутся страшные руки… Но последние слова насторожили, вытянули обращенные внутрь мысли к происходящему извне. Она тоже хотела знать правду.

Вместо ратаэша заговорил Арагор:

– Слушайте, воины! Не зря сказал я вам, что эта женщина – колдунья. Причем очень сильная. Сильнее помогавшего нам странника и других чародеев. Сами посудите: обученных ратников у йокудов было немного, остальные – простой народ, вооруженный охотничьими луками да топорами. Но не мы их, а они нас одолели… Почему так вышло? Почему? – спрашиваю я вас, сыны истинного народа!

Нестройный гул голосов ответил старику:

– Туман виноват!

– Белая мгла!

– Великая магия, напустившая на поле дремучий туман, – вот что это было, – многозначительно продолжал Арагор. – Странник не сумел справиться с волшебными заклятиями колдуньи и покинул нас в стыде и досаде, видя в нашем поражении свое бессилие… Накануне сечи мне было видение в дреме. «Пусть случится то, что должно, – сказал высший дух, посланный богами. – Смиритесь, вам не изменить рокового боя». «Зачем же тогда мы пришли в Йокумену?» – спросил я у духа.

– Да и впрямь – зачем? – выкрикнул кто-то.

– Скажу не своими словами, но словами духа. Он молвил: «Ты и ратаэш должны похитить главную йокудскую волшебницу. Познав радость жизни на истинной земле, привыкнув к ней, она принесет вам немеркнущую славу. Так решили боги, которые благоволят к вам. Но за грядущие удачи вы заплатите высокую цену – кровь воинов».

Толпа глухо и угрожающе зароптала. Арагор повысил голос:

– Дух показал дорогу к женщине. Поэтому мне и Гельдияру, сколько он ни сопротивлялся, пришлось уйти с гиблого поля, окруженного колдовским заговором… И вдругорядь я спрашиваю вас, воины: что бы вы ответили на моем месте, когда исход был уже предрешен? Боги могли рассердиться, если б мы с ратаэшем не послушались. Я много думал об этом, вместе с вами скорбя о погибших. Великую жертву принесли мы священному небу! Разве не заслужена нами счастливая доля?

Речи лекаря вновь прервали отдельные выкрики. Они были ехидными и задевали честь ратаэша напоминанием о злополучной косе. Голос Арагора подернулся едва заметным налетом гнева:

– Вы приучены, засыпая на земле, класть голову на кулак вместо подушки. Вы привыкли довольствоваться крылышком дикой утки вместо котелка каши, сдобренной маслом. Вы притерпелись к холоду, дождю, зною и другим неудобствам. Но все это вы переносите только в походах. А тут, в Йокумене, вся жизнь – беспрерывный поход, полный лишений. Разве вам по нраву пришлись ее худородные земли с чахлым лесом, которому нет ни конца, ни края? Все мы слышали, как грозно гудят северные скалы, похожие на зубы и пальцы, торчащие из Преисподней! Мы много дней пути шли по марям с очагами опасных болот, с тучами мошкары, выедающей очи! К чему нам богатства этих гиблых земель, воины? К чему они нам, когда на свете есть другие нехоженые места, изобильнее и ближе?

– А к чему ты, лекарь, опять заговорил о нехоженых землях? – спросили угрюмо.

Подняв к небу руки, старик торжественно загремел поверх взбудораженной толпы:

– Могущественнейшая из волшебниц знает самые тайные заговоры бога войны Элбе! Она умеет привлекать победу! Сила боя, его красота и могучий полет над полем сражения – вот что она такое, эта женщина, увезенная нами из земель йокудов! Вам ли, истинным воинам, не ведать великого духа битвы, не знать его возвышающего дыхания? С помощью дара колдуньи, которой покровительствует сам Элбе, мы завоюем всю Землю, все народы поставим перед собой на колени!

Последние слова старика встретило гробовое молчание, но через миг тишину затопил водопад голосов. Рать загудела, заволновалась в жарких криках и спорах.

Подлинно не могло быть так, чтобы туземцы без колдовского участия взяли верх над опытными отрядами. Отвоевывали царства, а тут приняли стыд от плохо обученных ратников да невоенных людишек! Значит, сказанное Арагором – правда. Ему доверяли больше, чем Гельдияру. Мудрый старик зря болтать не станет, хотя иногда странно и непонятно, кто управляет войском – ратаэш или лекарь…

Неохотно расходились воины, бурно обсуждая сообщение. Слова Арагора пролили бальзам утешения на боевые сердца, израненные бесталанным походом. Колдовством объяснилось невзгодье. Стал простительнее и поступок ратаэша, недостойный истинного воина. О жалкой ли думать косе, когда впереди – мировая слава и всемогущество! А ведьма… Что – ведьма! Пусть живет, покуда не подтвердит колдовской силы притягивать боевое везение. Если не сможет, изничтожить негодную всегда успеется.

Хлопали по плечу кашевара:

– Не тужи! Хватит звериного мяса и дичи. А на днях ступим в земли мандров, вытрясем у справных хозяев соль и мучицу, как-нибудь протянем до дома!

* * *

Солнце зашло к закрою, реки потекли на ночь. За ночью-тьмой, что за годом, не знаешь, как судьба повернется…

После скудного ужина возбужденные новостями люди сгрудились у костра. Думали надвое, пытали себя и других. Выходит, теперь в каждом сражении уповать на волшебство и заговоры? Неужели Элбе, любящий гордых и храбрых людей, послушается бабы, пусть даже и ведьмы? А как же опыт военного дела, правильное строение боя и подлинное мужество вожака, идущего впереди? В противоречивых разговорах снова вспыхивала то надежда на лучшую участь, то тягость сомнения, и последнее перевешивало все больше.

Нет и не может быть на войне никакого колдовства! Лишь горячая молитва да жертва военному богу – сожжение врага либо невольника – приемлемы перед схваткой. Но отдать небу треть бойцов?! Нешто у светлых богов рати своей недостало, коли забрали лучших?

Воины винились перед тенями неупокоенных товарищей, оплакивали их у огня. Сорок дней мертвые будут незримо сидеть между живыми на трапезах, ехать рядом на павших конях. И неизвестно, как долго, каждому другу по памяти, по совести – месяцы либо годы – станут являться во снах с упреком в темных глазницах./p>

Ложь и враки сыпал странник с раздвоенным языком, оборотистой речью и глазами, как гнезда стужи! Это он пел сладкие песни о кладезях нетронутых богатств Северной Йокумены, только и ожидающих рачительных рук. Это он победу пророчил, хулил туземцев. Вещал тогда совсем по-другому, другие рассказывал сны… Да Арагор и сам колдун! Не из-за его ли ядовитых снадобий умер истинный вождь, чтобы над войском возвыситься трусам и колдунам?!

– Поговаривали когда-то, будто лекарь был вхож в светлицу к жене старого ратаэша и она принимала его подолгу и часто, – зашептал кто-то с придыханием. – А еще говорили, что Гельдияр – плод незаконной любви…

В каждом войске найдется хоть один подстрекатель, собирающий обо всех разные толки, да мало такого слушают. Но в этот раз смутьяну повезло: слушок заинтересовал даже тех, кто чурался трезвона больше грязи на теле.

И пошли суды-пересуды, будто прорвало мехи со скисшим вином. Видно, так и есть: Гельдияр – байстрюк! Не мог славный вождь посеять слабое духом семя, кощунственно отринувшее священную птицу рода ради богатства и власти! На верную гибель вел соратников ненасытный ратаэш. Пусть бы жадность пригульно рожденного ублажил могильный курган над бескосой его головой… Обморочили воинов колдун и лекарь. Сжечь бы предателей вместе с ведьмой, потешить щедрой жертвой погибших друзей!

Всю ночь просидели воины перед костром – сна ни в едином глазу. Не было сил сносить кривду и вероломство. Жаждали этим же утром спросить с ратаэша без лекарева вмешательства, истину отсудить. Отрядные старшины настаивали скрепиться до дома, не поднимать свары в дороге. И тут встал воин с яростным огнем в глазах, сжал затвердевшими пальцами рукоять меча. На чужой земле осталось лежать порубленное тело его нестарого еще отца.

– Дайте мне честный ответ услышать, долг за родного отдать.

– Гельдияр с тобой говорить не захочет, а тем паче драться, – сказал один из старшин. – Да и охрана не пустит.

– Пустит, – молвил молодец уверенно. – Ратаэш своих стражей за людей не считает, их терпению тоже край.

Воины промешкали, безмолвствуя, пока отошедшие в сторонку отрядники совещались и спорили. Боец не стал дожидаться решения, канул в густых предутренних сумерках.

* * *

В отличие от воинов, Кюннэйе с первых же слов Арагора стало ясно: старик лжет. Нет у нее дара приманивать победу к войскам. Она и от самой себя не в силах беду отвести. Однако речь лекаря убедила женщину, что верной была догадка: джогур навлек на нее несчастье. Кто-то собирается использовать ее дар. Ждет от Кюннэйи не сговора с богом войны Илбисом-Элбе ради грядущих побед, но, наверное, не менее сложного волшебства, которого она еще не знает в себе.

Всю ночь гилэты сердито гудели-разговаривали у костров. А ранним утром, когда сквозь сумерки замаячили козлы повозки, на том краю поляны, где начинались кусты и стоял шатер ратаэша, послышались гневные вскрики. Потом донесся перестук железа и, наконец, чей-то стон.

Кюннэйя побоялась выглянуть. Отсела в угол, подгребла к себе камышовую солому, накиданную поверх изжелтевшего лапника. Чуть задержавшись поблизости, прошелестели шаги. Женщина и передохнуть не успела, как вспыхнул огонь. Даже повозку воины не пожалели.

Время нескольких варок мяса, боясь шевельнуться и выдать себя, Кюннэйя сидела в кустах, пока пылал возок и воины, не таясь, неторопливо покидали становище. Не поинтересовались, сгорела ли вражья ведьма.

– Слава Творцу, ты жива! – выдохнул лекарь, рухнув перед Кюннэйей на колени. Вся степенность слетела с него, как листья с осенней березы. По морщинам грязного лица ручейками стекали слезы, теряясь в мокрой бороде. Длинные волосы спутались, подол исподней рубахи пестрел багровыми пятнами.

Женщина не помнила, как оказалась здесь. Бежать не могла, ноги отказывались нести.

– Почему молчишь?!

Арагор схватил за плечи, потряс так, что безвольная голова Кюннэйи замоталась из стороны в сторону. Быстро ощупал ее оцепеневшее тело, бормоча:

– Цела… Даже волосы не подпалило. С ребенком все хорошо. Как сумела выбраться из огня? Э-э, да что я гадаю, истинно – ведьма… Не молчи! Мне нужна твоя сила. Я не предотвратил бедствие… Ты одна можешь спасти моего мальчика!

Старик был как в бреду.

– О чем ты? Какого мальчика? – Кюннэйя с трудом разлепила непокорные губы. Она устала думать, устала бояться и плакать. Ей хотелось спать – спокойно, бесцветно и вечно.

– Пойдем же! – взмолился лекарь, вытягивая ее за руку из кустов.

– Арагор, – позвал кто-то слабым голосом, похожим на шорох погремушки. Словно семена перекатывались в засушенном налимьем пузыре. – Арагор, помоги…

Как бы ни изменился голос, Кюннэйя узнала ратаэша. Он лежал в центре поляны у остылого костра. По росистой траве тянулся кровавый след. Видимо, старик приволок сюда Гельдияра из кустов. На полах разрезанной кожаной рубахи скопились темно-красные сгустки. Голубоватые связки кишок плавали в разверстой ране, дымясь в туманном воздухе утра. По животу полоснули одним взмахом меча, рассекли кожу брюшины ровно посередине.

Сдерживая позывы рвоты, Кюннэйя присела рядом на корточки и пригляделась. Удивительно: перемешанные и припорошенные грязью внутренности были целы, острие их не задело. Но это ничего не меняет. Разве Арагору, старому, опытному врачевателю, невдомек, что из тела Гельдияра вытекла почти вся жизнь?

– Ты спасешь его… Да? – прохрипел старик и вцепился в руку женщины ногтями.

Мысли Кюннэйи понеслись, будто течение на Большой Реке. Отвела глаза:

– Попробую. Если успею.

– Успеешь! Гельдияр живуч…

Вместе они содрали кору с большой березы. Осторожно просунув под ратаэша желтой стороной вниз, закрепили края, крепко приткнули их к земле ветками. Кюннэйя плотными конусами скатала куски бересты. Наглухо загнула края и углы, привязала ивовые поручья. Получились четыре вместительных ведерка, какие на скорую руку умеют ладить в лесу все люди саха.

Под пеплом сохранились тлеющие уголья – было чем развести костер. Скоро из ведерок, развешанных на рогатине высоко над огнем, начала выплескиваться пена. В одном кипятилась прядь волос из длинной косы Кюннэйи, во втором – отвар живительных трав, в двух других – просто вода из ручья. Жаль, нечем задобрить духа огня и духа – хозяина местности. Они способны наказать женщину трудными родами за неповиновение запретам. Носящей в себе дитя даже к очагу нельзя подходить, не то что к костру. Воспрещается дотрагиваться и до крови мертвого зверя, а тем более живого человека. Может сама кровью изойти…

Деваться было некуда. Кюннэйя заметила, как трясутся руки лекаря. Плохой из такого помощник. Прошептав молитву огню и милосердным богам, сама облущила твердый длинный шип боярышника и прокалила его в пламени. Арагор охладил кипяток в берестяных сосудах, опустив их в ручей.

Под закрытыми глазами раненого легли серые тени. Он потерял сознание. Старик, суетясь, омыл лицо ратаэша холодной водой. Заторопил Кюннэйю:

– Скорее, скорее!

Собравшись с волей, она внимательно осмотрела скользкие, дышащие узлы перепутанных кишок. На то, чтобы тщательно промыть их, потребовалась вся кипяченая вода и заживляющий травяной отвар. Лекарь поспешил к ручью за новой порцией воды. Стараясь не обращать внимания на въедчивый дым и пар от проливавшегося в огонь кипятка, Кюннэйя укладывала содержимое раскрытой полости так же, как лежат потроха в брюшках гусей. Муж, а раньше отец много птиц приносили с охоты. Заготавливая тушки на зиму, она невольно запомнила внутреннее строение пернатых. Вот и пригодилось. Может, нутро человека устроено иначе, но размышлять и прикидывать было некогда. Ратаэш потерял слишком много крови и дыхания жизни.

Напрасно пугались глаза: эта часть дела подошла к концу. Послушные памяти руки уместили в бреши последний изгиб кишечника. Кюннэйя соединила верхние края разреза так, чтобы разрозненные половинки пупка сошлись в прежнее колечко. Велела Арагору поддерживать живот Гельдияра с обеих сторон. Сечение было чистым, ровным, без рваных закромок. Отменный булат, острые мечи у гилэтов.

Сшивать кожу пришлось стежками внакидку, какими женщины саха шьют торбаза. Сначала Кюннэйя делала прокол каленым шипом, затем этим же шипом проталкивала в крохотное отверстие крученый тройной волос. Сверху смачивала муравьиным соком, чтобы ядреной кислотой отпугнуть заразу.

Солнце зашло за полдень, когда на рану лег завершающий стежок. Стон сорвался с бескровных губ Гельдияра: выплыл из беспамятства в кромешную боль. Арагор опустил руку ему на лоб. Шепча что-то, успокаивая, заглянул в глаза, и ратаэш снова закрыл их – уснул.

Шов получился гладкий, прямой, как стрела. Осталось присыпать лиственничным пеплом. Пепел чистого мыслями дерева – первая помощь врачевателю, хорошо вбирает сукровицу и препятствует воспалению.

– Ты – волшебница.

Старик, не сдержавшись, всхлипнул. Кюннэйя устало усмехнулась. Волшебство тут было ни при чем. Просто чутье хозяйки и искусство швеи. Любая женщина саха умеет так шить.

* * *

Дрожащие хвоинки золотых вечерних лучей плескались в ушице, заправленной поздней съедобной травой. Арагору удалось наловить в озере гольянов берестяными ведерками. Поужинали. Ратаэш спал. Тело его почти перестало гореть. Старик прикладывал к лицу и плечам раненого освежающие листья лопуха. Смочив его иссохшие губы прохладной водой, пробормотал:

– Он сильный, выберется… Я обязан тебе самым дорогим, женщина. Ты спасла моего единственного сына.

– Сына?

Арагор сорвал метелочку дудника, растер между пальцами пахучие семена. Волнение зажгло на щеках старика темные пятна.

– Я любил жену бывшего ратаэша, – сказал он тусклым голосом. – Она была солнцем моих глаз. Она родила от меня. Гельдияр не знает, что я – его отец.

– Отец!.. – снова эхом отозвалась ошеломленная Кюннэйя.

– Ты, понимающая истинный язык, конечно, слышала и знаешь о колдуне, – продолжал Арагор тихо. – Как-то раз, прогуливаясь по базару, я, на беду, встретил странника. Я разговорился с ним и поверил его сладким речам, как единственной правде. Не мог я тогда знать, что не сыщешь на свете изворотливее словоблуда, склоняющего людей к преступной гордыне. Завороженный пустыми посулами, я сам привел его к сыну. Не заметил, как мной завладели несбыточные мечты. Возжелал сделать Гельдияра великим, подарить ему власть над миром, какой еще не имел смертный человек, а после признаться, что я – его настоящий отец.

Старик тяжко вздохнул:

– Увы мне! Никто еще не слышал о ратаэшах, посмевших править без подражания предкам… Ослепленный любовью к сыну, я не вникал в древние пути, чтобы не повторять ошибок, а нужными знаниями не обладал. Власть в душу не вложить, как не втиснуть в нее роскошных вещей… Белый Творец наказал меня. Проклятый странник втерся в доверие к ратаэшу, испортил его нрав, сделал изгоем… Но я не теряю надежды, что еще успею спасти несчастную душу сына и добрый, доверчивый мальчик, каким он был раньше, вернется… Не знаю, суждено ли мне вымолить прощение у Творца за все, что я, неразумный, натворил на старости лет…

– Это колдун приказал похитить меня?

– Видит Создатель, я не хотел… Но перед сражением странник явился тайком и подсказал дорогу к твоей юрте. Он предрек, что ты спасешь жизнь ратаэшу… А я медлил. И опоздал! Все думал – вот спадет туман… Лишь когда Гельдияр утратил косу, я едва уговорил его выкрасть тебя, спящую. Солгал ему. Наговорил примерно то же, что и воинам. Сын поверил, иначе остался бы мстить. Тогда б он точно погиб.

– Колдуна не было в битве?

– Не было. Потом вдруг возник, пообещал запутать погоню и снова куда-то пропал.

Арагор поднял на Кюннэйю больные тоской глаза.

– Теперь ты знаешь, зачем нужна была мне.

– Ну а что надобно от меня колдуну?

– О том не сказывал. Но, видно, большая у него потребность в тебе, коль сладил отправить в вашу долину целых три сотни воинов. Наверное, хочет перенять твое умение призывать жизнь к уходящим. Так мне думается.

– А о моей жизни тебе не думалось? – возмутилась Кюннэйя. – Не думалось, на что ты обрек моего еще не рожденного ребенка?!

Старик скрестил пальцы и затрещал ими. Такая у него была привычка, когда волновался.

– Прости, если можешь… Ты поймешь меня, когда у тебя родится сын. Страшно потерять родное дитя.

– Кто этот странник?

Арагор, дрожа, зябко передернул плечами:

– Могущественный маг. Он ведает прошлым и будущим. Крадет из вечности время. Странник невероятно искусен во лжи. В разговорах с людьми всякий раз надевает на себя лукавые личины, и все они неповторимы. Умеет перелетать из мира в мир, подобно птице, вызывать непогоду, превращать золото в камни, а камни – в золотые слитки. Но золото странника ложное. Рано или поздно оно все равно становится тем, чем было… Во власти колдуна находятся призраки, похожие на людей. Они движутся по его желанию. Недолго. Силы настоящего дыхания жизни ему неподвластны. А он, как я понял, очень хочет обладать этим дыханием. Хочет, пользуясь им, создавать армии живых призраков, послушных любым его низменным замыслам… Все, что он делает, служит злу. Он сам – ходячее зло и порок. Душа его – обитель тьмы, цель – сеять вражду и боль. В голове этой твари в образе человека не бывает добрых дум. Ах зачем я, скудоумный, связался с ним?..

– Так ты ведешь меня к нему?!

Старик замотал головой, прижал руки к груди:

– Нет-нет! Неверные нас предали, но в истинном народе и войске у меня много друзей. Есть где спрятаться от странника, есть с кем и как противостоять зачинщикам бунта. Еще посмотрим, кто верх возьмет. Поглядим, на чью сторону станет Властелин… Ты возвратишься домой, как только минет всякая опасность. Думаю, успеешь, пока реки не встали. Я дам хорошее судно, гребцов, воинов в сопровождение, кормилицу для ребенка, служанок…

Лекарь тревожно обернулся к лесу: ветка хрустнула под чьей-то ногой. Однако безветренный вечерний воздух был тих и прозрачен. Померещилось…

Через три дня ратаэшу дали ухи. Еще через два – отваренную с кореньями рыбу. Гельдияр оклемался, начал ходить, опираясь на плечо Арагора. Кормили его мало, да он и сам покамест побаивался трудить наново переложенное нутро. Спустя еще несколько дней троица достигла земель мандров.

Путников пустила ночевать сердобольная старушка из покосившейся лачуги на краю селения. Бабка как раз подумывала покинуть обветшалое жилье, в котором провела лучшие годы. Ее звал к себе женатый сын, живущий далеко отсюда. Она знала гилэтов как добрых людей. Арагору не составило труда договориться с ней о присмотре за хижиной до тех пор, пока их спутница не родит. А лишь только женщина оклемается от родов, временные постояльцы вновь тронутся в путь к истинным землям. К той поре старушка надеялась на что-нибудь обменять землю с избенкой.

Прослышав о прибытии лекаря, мандры стали приглашать Арагора к себе. Вестимо: при кузнеце всегда найдется ломаная посуда, при лекаре непременно кто-нибудь да хворает. За лечение расплачивались едой. Позже лекарь рассчитывал одеться подобающе и одолжить у кого-нибудь лошадь с повозкой.

И вот подошло время Кюннэйе родить. Сын – она знала – должен был прийти на Орто сегодня, когда солнце уйдет за сопки.

Утром лекаря вызвали к тяжелому больному. Ратаэш поплелся с Арагором. Вернуться обещали к вечеру, а пока день был в разгаре. Вот и ладно: незачем молодому мужчине околачиваться там, где женщина превозмогает родильные боли. Да и не хотел Гельдияр оставаться наедине с ведьмой. Так он называл свою спасительницу, о чем-то перешептываясь и споря со стариком по ночам.

Рана ратаэша заживала быстро. Завтра Кюннэйя собиралась снять со шва волосяную нитку и прикидывала, как избежать едких замечаний привередливого Гельдияра. После всего, что с ним случилось, незадачливый предводитель сбежавшего войска стал еще высокомернее. Принимал неустанную заботу лекаря как должное и, кажется, не испытывал никакой благодарности ни к нему, ни к Кюннэйе. Арагор же пребывал в неловкости, излишне суетился и прятал глаза.

Уходя, старик натопил печь. Задыхаясь от духоты, Кюннэйя открыла дверь. Отворенный дверной проем удлинялся на глиняном полу широкой полосой увядающего осеннего света. Лежа на покрытой сеном лавке, женщина размышляла о причинах стариковского смущения. Внезапно свет померк. Черная тень непрошеного гостя перечеркнула солнечную полосу на полу. Высокий человек, согнувшись, вошел в низкую хибарку. Едва Кюннэйя собралась спросить вошедшего, кто он такой и что ему нужно, как сердце встрепанным воробышком взмыло к горлу…

Она видела странника только раз, но разве забудешь его ледяные очи-иглы? Ядовитый голос словно ужалил ее:

– Ну, вот мы и встретились. Надеюсь, ты помнишь: меня зовут Дэллик.

Кюннэйя молчала, оглушенная стуком крови в висках.

– Твой сын родится сегодня. Тебе о том известно, женщина, имеющая джогур. Но в ребенке есть то, чего ты не знаешь.

– Что же? – шевельнула она помертвевшими губами.

Странник присел в изножье лавки напротив Кюннэйи. Она прижалась к углу.

– Ты не знаешь, что он обладает одним из мощнейших джогуров на вашей Срединной земле. Это дар летописца. – Блеснули волчьи клыки. Извилистый рот Дэллика растянулся в усмешке. – Так сошлось: твой дар, дар мужа, Перекрестье живых путей – полное магии место, где вы с ним жили. «Nullus enim locus sine genio est»[71]. У вашей долины Элен самый странный дух-покровитель из тех, кого я знаю, никогда не согласный ни с кем, даже с собой… Мне нужен этот ребенок.

– Зачем?

– Он мне нужен, – повторил колдун. – И ты тоже нужна. Я хочу, чтобы мальчишка был здоров. Ему необходимо материнское молоко. Он станет наперсником другого ребенка, который еще не зачат. Будущего сына моего господина, владыки миров. Повзрослев, твое дитя начнет записывать все, что когда-либо случится с сыном Черного бога, на великих скрижалях. Ну и, конечно, будет наслаждаться всем, чем горды и богаты духи нашего мира. Если захочет, возьмет на себя командование какой-нибудь ратью. Заведет гарем из самых прекрасных женщин Орто, кухню с искусными поварами, беломраморные дворцы с изделиями лучших мастеров на свете. Устроит веселые бойни, где люди за миску супа сделают все, что им повелят, с другими людьми… Времени и золота достанет на любые прихоти и развлечения, ведь твоему отпрыску подарят бессмертие, власть и небывалое богатство.

– Но мой мальчик еще не родился. И… он не дух, он – человек с солнечными поводьями… Дитя Дэсегея!

– Ой-ой, Дэсегея! – кривляясь, передразнил белоглазый. – Ты абсолютная дура, если веришь в подобные сказки. Этого блаженного мерина не существует в природе. Его выдумали, чтобы держать в поводьях вашу свободу, ваше право жить так, как хочет каждый…

В горле Дэллика что-то закипело. Издав булькающий звук, колдун харкнул на пол. Там, куда попал плевок, в плотно сбитой глине разъело дыру размером с сусличью нору, над которой поднялась сизая струйка дыма.

– Не серди меня, женщина! Разве ты – враг своему сыну? Неужели ты не желаешь ему вечной жизни, роскоши, господства над людьми и даже мирами – всего того, чего он никогда не будет иметь, оставаясь понукаемым человеком?

Вместо ответа Кюннэйя скрестила на животе руки и еще сильнее вжалась в угол. Странник ухмыльнулся:

– Не бойся, глупышка, то же самое я и тебе предлагаю. Ты молода и красива. Захочешь – у твоих ног будет валяться множество мужчин. Или один – самый лучший. Можно сделать так, что он вообразит твоего сына своим и станет ему роднее отца.

– Нам… ничего не надо, – выдавила Кюннэйя.

Дэллик встал. Над женщиной в полной тьме повисли зимние, меченные кровью звезды.

– Вечером я приду за тобой и ребенком.

Мгла расступилась, и колдун пропал.

Кюннэйя закрыла дверь и молча заметалась по лачуге… Она закричала бы громко, завыла во весь голос, как щенная волчица, попавшая в ловушку, если бы не боялась, что крик привлечет людей. Никто ей не поможет. Никто из смертных. Ни Арагор, ни Гельдияр, этот будет только рад от нее избавиться.

Малыш, притихший за время разговора со странником, заерзал, больно застучал крохотной пяткой, аж отдалось в груди. Ладони запоздало ощутили голубоватое свечение, лучистый ток джогура, идущий из утробы. Сын прямо-таки запрыгал, словно был рад материнскому прозрению.

Не зря Сарэл говорил, что дар привлекает к человеку бесов несчастий. Но такой беды не сумели бы измыслить ни муж, ни Кюннэйя. Ей и впрямь ни разу не пришло в голову, что трехликий Кудай мог одарить ребенка джогуром. Причем великим. Тут Дэллик явно не солгал.

Джогур летописца. Что это значит? В сумеречном мозгу вновь прозвучал вкрадчивый голос: «Повзрослев, твое дитя начнет записывать все, что когда-либо случится с сыном Черного бога, на великих скрижалях…»

Отважный и неподкупный, сын стал бы могучим белым шаманом. Он охранял бы землю саха от каверз чертей. Добрый и трудолюбивый, он бы очистил ее от злобы, болезней и войн. Ясный и светлый, он бы спасал миры, помогая богам! Вместо этого ее мальчик, лишенный триединой человеческой души, будет не знающим жалости слугой отродья повелителя Преисподней, чье имя не произносится вслух. Придумает, как живописать таврами души людей, чтобы облегчить демонам Джайан их промысел, их добычу – погубленные искусом души… О-о, сколько же лиха и скорби принесет людям наследный джогур сына Сарэла и Кюннэйи!

Женщина закачалась, застонала, как дерево на ветру…

Такой ли участи желал мальчику покровитель мастеров и белых шаманов Кудай, когда ковал его дар в своей кузне на железном холме о трех поясах? Такой ли ждал доли ребенку божественный мастер, вливая в него волшебное единство мысли, слова и дела? Такого ли жребия Срединной земле жаждал трехликий кузнец, взяв согласие у бога судьбы Дилги на столь щедрый подарок первенцу скромных людей?!

Кюннэйя уже не задумывалась о том, что ее рвущее душу отчаяние пугает дитя перед самым выходом на Орто, что на звуки стонов и громких рыданий могут набежать люди из окраинных домов или случайные прохожие… И вдруг резко замолчала. Прежде чем тупой нож крика перестал терзать горло, она почувствовала, как источенное бедами сердце стремительно начало сжиматься в упрямый тугой кулак. Он стучал в груди отрывисто и резво, будто дятел-желна по сосне. Голову женщины озарила спасительная мысль: к чему ей самой дан джогур? Она воспользуется его силой и попробует обмануть Дэллика! Она изымет дар из ребенка, пока сын еще не родился. Странник сразу поймет: на Орто пришел человек обыкновенный, не осененный свыше. Остается надеяться, что не убьет… Не должен. Зачем? Младенец без дара ему не нужен. А Кюннэйя вернет подарок Кудаю и вымолит у него прощение. Пусть ее мальчик будет простым человеком, зато не сотворит зла на Земле.

Каленный в священном горниле, еще горячий джогур Кудай бережно вкладывает в избранного, когда плоду в материнском лоне исполняется семь месяцев. Сын, наверное, сжился с гостинцем, полюбил его, играя отблесками лучезарного тока. Не хотел с ним расставаться. Чрево женщины снова бурно задвигалось. Успокаивая ребенка круговыми движениями дрожащей руки, Кюннэйя горько шепнула:

– Ты правильно понял, мой маленький, я собираюсь отобрать у тебя игрушку. Но иначе нельзя, прости…

Женщину не подвел ее дар. Живая звездочка пульсировала и мерцала в ладони. Глядя на нее, Кюннэйя заплакала. Вынутое из сокровенной глубины лона, из направленной к Орто головки сына, светящееся вещество джогура тускнело на глазах. Она поднесла ладонь к губам. Дунула невесомо, и крохотный светлячок, вспыхнув на миг, исчез в мирах.

* * *

Крик новорожденного огласил ветхую лачугу и Срединную землю. Сидящие на завалинке Арагор и Гельдияр переглянулись.

– Человек пришел, – теплея глазами, сказал старик и насторожился, увидев, что лицо ратаэша воссияло.

– Пришел и другой человек! – воскликнул Гельдияр.

Лекарь обернулся.

– Здравия вам, – весело поприветствовал странник, закутанный в черный плащ.

Поспешно вскочив, Гельдияр вытер руку о подол рубахи, протянул ее гостю. Ратаэша было не узнать. Куда девались его обычные надменность и скука?

«Готов стать собакой, таскать вещи колдуна в зубах», – впервые со жгучей неприязнью подумал Арагор о сыне, и его пальцы, переплетясь, издали яростный хруст.

– Радость у нас. Рождение нового человека, – сообщил ратаэш подобострастно.

– Это и моя радость, – кивнул странник. Казалось, он неподдельно озабочен происходящим. – Когда можно будет войти? – крикнул в чуть приоткрытую дверь.

Женщина не ответила.