Дама в черном Леру Гастон
Рультабиль казался спокойным, но время от времени какое-нибудь резкое движение выдавало его волнение. Что он решил, сидя с закрытыми глазами там, в углу приемной, где обычно встречал Даму в черном?
Пока мы едем по направлению к Лиону и Рультабиль грезит, растянувшись одетый на своем месте, я расскажу, как и почему он бежал из колледжа в Э. и что произошло дальше.
Рультабиль бежал из колледжа как вор! Другого слова просто не подберешь, ибо его обвинили в краже! Вот как было дело. В возрасте девяти лет он уже обладал исключительными способностями, позволявшими решать весьма странные и запутанные проблемы. Удивительной логикой он поражал своего учителя математики, хотя и считал на пальцах, не в силах овладеть таблицей умножения. Товарищи решали для него задачи, но ход решения указывал им он. Не зная принципов классической алгебры, он изобрел при помощи странных значков, похожих на клинообразную письменность, собственную практическую алгебру и с ее помощью записывал формулы, которые только один и был в состоянии понять. Преподаватель с гордостью сравнивал его с Паскалем, самостоятельно додумавшимся в геометрии до первых теорем Эвклида.
Свои исключительные способности он применял и в обыденной жизни. Рультабиль без труда находил потерянные, спрятанные или украденные предметы. Можно подумать, что природа, создав в отце гения воровства, решилась воплотить в сыне доброго гения обворованных. Эта удивительная способность, снискавшая ему в ряде забавных случаев уважение персонала колледжа, в конце концов погубила ребенка.
У одного преподавателя украли деньги, и Рультабиль отыскал их таким странным способом, что никто не поверил, будто своему открытию он обязан исключительно проницательности и логике. Его сочли вором и вознамерились заставить его в этом признаться. Мальчик с негодованием защищался, за что был подвергнут наказанию, а директор школы провел специальное расследование. Соученики, со свойственным детям малодушием, дружно обвинили Рультабиля, свалив на него пропажу некоторых учебников и других школьных принадлежностей, поскольку над ними уже нависло обвинение в краже.
Припомнив, что никто не знает его родителей, откуда он прибыл и как зовется на самом деле, школьники стали называть его «вор», а директор школы — очень хороший человек, к сожалению, был убежден, что имеет дело с порочной натурой, на которую следует произвести сильное впечатление, разъяснив ему всю омерзительность его поступка. Мальчик тщетно протестовал, был в отчаянии и хотел умереть. Директор объявил, что если Рультабиль не сознается в краже, то будет исключен из школы и он, директор, лично напишет госпоже Дарбаль — имя, под которым в колледже знали Даму в черном, — чтобы она за ним приехала. Ребенок ничего не ответил, а на следующее утро его тщетно искали, но не нашли. Он сбежал, уверенный, что директор, знавший его с самого детства и всегда относившийся к нему ласково и внимательно, поверил в его виновность. Почему же Дама в черном не поверит, что он вор? Оказаться вором в глазах Дамы в черном! Нет, лучше умереть. И он уехал, перебравшись ночью через садовую стену. Он добрался до канала и, рыдая, бросился в воду с последней мыслью о Даме в черном. К счастью, бедный ребенок позабыл, что умеет плавать.
Читатель, несомненно, поймет, почему я так подробно рассказываю об этом случае из жизни Рультабиля. Уже тогда, хотя Рультабиль и не знал, что является сыном Ларсана, одна только мысль, что Дама в черном может посчитать его вором, причиняла ему мучительную боль. Теперь же, заподозрив или, увы, убедившись, что судьба соединила его с Ларсаном кровным родством, как бесконечно велико должно было возрасти его горе! А в то время несчастная мать, вообразив, что преступные инстинкты отца возродились в сыне, быть может и порадовалась его смерти.
Ибо мальчика сочли мертвым. Были обнаружены следы поспешного бегства, ведущие к каналу, а из воды извлечен его берет.
Но что же было потом? Выбравшись из канала, он решил покинуть эти места, и, хотя его повсюду искали, Жозеф смог уйти незамеченным. Его гениальность помогла ему и здесь. Он был наслышан о детях, которые в поисках приключений убегали от своих родителей и, прячась днем в лесах и полях, попадались полиции или возвращались домой, не рискуя просить подаяния на дорогах. Наш маленький беглец спал по ночам, как все, и спокойно шел днем, ни от кого не прячась. Высушив свою одежду, он разорвал ее на части, благо дело шло к лету, и было тепло. Одевшись в эти отрепья, он принялся выпрашивать у прохожих милостыню, уверяя, что если не принесет денег, то родители прибьют его. Мальчика принимали за цыганенка, которые постоянно бродили в окрестностях. Затем поспели ягоды, Рультабиль собирал их и продавал в маленьких, сделанных из листьев корзиночках. Он мне признался, что сохранил бы об этом периоде жизни самые лучшие воспоминания, не будь ужасной, преследовавшей его мысли, что Дама в черном могла поверить несправедливому обвинению. Хитрость и природная смекалка выручали его несколько месяцев. Куда он шел? В Марсель! Это была его цель. Когда-то в учебнике географии он разглядывал виды юга и вздыхал, полагая, что никогда не увидит эти очаровательные края.
Когда он добрался до Марселя, город показался ему раем — вечное лето… и порт.
Порт давал неистощимые средства к существованию целой стае маленьких оборванцев. Там, между прочим, Рультабиль стал ловцом апельсинов. Однажды за этим занятием он познакомился с парижским журналистом Гастоном Леру, и это знакомство оказало решающее влияние на судьбу Рультабиля. Гастон Леру написал о нем статью, которую я считаю необходимым здесь привести.
«Маленький ловец апельсинов.
Когда огненный шар солнца пронзил наконец закрытое облаками небо и осветил косыми лучами золотое одеяние собора Нотр-Дам-де-ла-Гард, я спустился к набережной. Гигантские плиты были влажными, и мое отражение поблескивало в лужах у моих ног. Множество матросов, грузчиков и носильщиков суетилось вокруг брусьев, прибывших из северных лесов, налаживая блоки и подтягивая веревки. Резкий ветер, скользя между башней Святого Жака и фортом Святого Николая, внезапно обрушивался на вздрагивающую воду старого порта. Борт о борт, бок о бок, маленькие лодки, казалось, протягивали друг другу свои руки с подобранными парусами и дружно пританцовывали. Рядом с ними, уставшие от долгих дорог, пресыщенные нескончаемой качкой днем и ночью на волнах неизвестных морей, тяжело осев в воду, отдыхали гигантские бриги, протянув к небесам с клочьями туч свои огромные неподвижные мачты. Мой взгляд через воздушный лес рей и снастей остановился на башне, которая свидетельствовала, что еще двадцать пять веков назад дети античной Фокеи бросали якорь на этом благословенном побережье, прибывая по водным путям Ионических морей.
Затем мое внимание привлеки плиты на набережной, и я заметил маленького ловца апельсинов.
Босой и без шапки, светловолосый и темноглазый, он был облачен в лохмотьях какого-то пиджака, доходившего ему до пяток. Через плечо на веревке свисала холщовая сумка. Полагаю, что мальчику было не более девяти лет. Гордо подбоченясь левой рукой, он держал в правой палку раза в три длиннее его самого, которая оканчивалась наверху пробковым кружком. Ребенок был неподвижен и сосредоточен. Я поинтересовался, чем он здесь занимается, и узнал, что имею дело с ловцом апельсинов. Он был необычайно горд своей экзотической профессией и даже не воспользовался случаем попросить у меня несколько су, по обыкновению маленьких портовых оборванцев. Я вновь обратился к нему с каким-то замечанием, но ответа не получил, так как мой собеседник принялся внимательно разглядывать воду. Мы находились между стройным парусником, прибывшим из Кастелламаре, и трехмачтовым галеотом из Генуи. Чуть дальше расположились два одномачтовых барка, прибывшие этим утром с Балеарских островов. Казалось, что внутренности кораблей просто лопаются от переизбытка этих экзотических плодов. Апельсины покачивались на воде у бортов, и легкий прибой сносил их в нашу сторону.
Мой ловец спрыгнул в один из челноков, перебрался на нос и затаился, вооружась своей длинной палкой с кружком. Затем он принялся выуживать апельсины. Первый, второй, третий, четвертый. Один за другим они исчезали в его сумке. Выловив пятый, он вскарабкался обратно на набережную, очистил этот солнечный плод и, погрузив свою мордашку в сочную мякоть, принялся с жадностью ее поедать.
— Приятного аппетита, — сказал я.
— Сударь, — он поднял ко мне свою измазанную золотистым соком рожицу, — я обожаю фрукты.
— Это прекрасно, — ответил я, — ну, а когда нет апельсинов, что ты поделываешь?
— Я работаю угольщиком.
Маленькая ручонка погрузилась в сумку и извлекла оттуда огромный кусок угля. Апельсиновый сок стекал по лохмотьям его пиджака, который, похоже, имел даже карман. Малыш достал из этого кармана неописуемый носовой платок и тщательно вытер свои лохмотья. Затем он с гордостью спрятал носовой платок обратно в карман.
— Чем занимается твой отец? — спросил я.
— Он бедняк.
— Но что-то же он все-таки делает?
Ловец апельсинов пожал плечами:
— Он ничего не делает, потому что он беден.
Похоже, что мои расспросы по поводу его генеалогии большого удовольствия мальчугану не доставили.
Он двинулся вдоль набережной, я последовал за ним. Таким образом мы оказались возле небольшой охраняемой стоянки прогулочных яхт, крохотных суденышек из начищенного красного дерева и маленьких безупречных парусников. Мой спутник разглядывал их с видом знатока, получая, по всей видимости, от этой инспекции большое удовольствие. В этот момент к стенке подошла изящная лодка, гордо неся свой единственный косой парус, сверкающий под лучами солнца.
— Неплохое полотнище, — снисходительно заметил малыш.
Затем он влез в лужу, и несравненный пиджак, который решительно занимал его больше всех остальных вещей на свете, оказался забрызганным. Какая обида! Он едва не разрыдался. На свет божий вновь появился уже известный платок, и после продолжительного оттирания мальчуган обратил ко мне умоляющий взгляд.
— Сударь, — поинтересовался он, — не испачкался ли я сзади?
Я поклялся ему, что все в порядке.
В нескольких шагах от нас на тротуаре, опоясывавшем старые желтые, красные и голубые дома, в распахнутых окнах которых сушилось после стирки разноцветное белье, расположились торговцы устрицами. На маленьких столиках лежали раковины, заржавевший нож, стояла бутылка с уксусом. Устрицы были настолько свежи и соблазнительны, что я не удержался и заметил моему ловцу апельсинов:
— Если бы все твои пристрастия не были отданы исключительно фруктам, я бы рискнул предложить тебе дюжину устриц.
Его темные глазенки зажглись жадным желанием, и мы принялись поглощать устриц. Торговка нам их вскрывала, а мы объедались. Она хотела подать нам уксус, но мой компаньон остановил ее повелительным жестом. Он раскрыл свою неистощимую сумку, покопался в ней и торжествующе извлек оттуда лимон. Лимон, после соседства с углем, слегка почернел, но его владелец тщательно протер плод носовым платком, разрезал, и мне была щедро предложена половина. Однако я предпочел устриц в натуральном виде и, поблагодарив, отказался.
После завтрака мы вернулись на набережную. Ловец апельсинов попросил у меня сигарету, которую он зажег посредством спички, извлеченной из другого кармана пиджака.
И так, с сигаретой в зубах, пуская к небу кольца голубого дыма, как взрослый мужчина, мальчишка расположился на одной из плит посреди луж в классической позе сорванца, являющегося наилучшим украшением Брюсселя. Устремив взгляд вдаль к собору Норт-Дам-де-ла-Гард, он ничуть не потерял своего достоинства, был очень горд и, кажется, собирался затопить весь порт».
На другой день, с газетой в руках, Гастон Леру вновь пришел в порт и показал ее Рультабилю. Мальчишка прочел статью, и журналист дал ему монету в пять франков. Рультабиль принял деньги без всякого смущения, найдя это совершенно естественным. «Я беру у вас эти пять франков, — сказал он, — в знак нашего сотрудничества».
На эти пять франков Рультабиль купил себе превосходный ящик чистильщика обуви со всеми принадлежностями и в течение двух лет обрабатывал башмаки всех тех, кто приходил в этот квартал, чтобы отведать традиционную рыбную похлебку с чесноком и пряностями. В промежутках между работой он усаживался на свой ящик и читал. Постепенно чувство собственника, владельца своего дела, разбудило в нем честолюбие. Хорошее начальное образование позволило ему понять, что без дальнейшей учебы он не добьется лучшего положения в обществе.
Клиенты в конце концов заинтересовались маленьким чистильщиком, который всегда хранил у себя в ящике несколько книг по истории или математике, и один судовладелец взял его на должность посыльного в свою контору.
Скоро Рультабиль добился перевода в конторщики и начал откладывать часть своего жалованья. В шестнадцать лет эти деньги позволили ему сесть в поезд и отправиться в Париж. Он хотел найти Даму в черном. Ни на один день он не переставал думать о таинственной посетительнице приемной, и, хотя она ни разу не говорила ему, что живет в столице, Рультабиль был убежден, что никакой другой город ее попросту не достоин. Кроме того, его маленькие соученики по колледжу, завидев элегантный силуэт Дамы в черном, всегда говорили: «Снова приехала парижанка».
Рультабиль мечтал увидеть Даму в черном. Осмелится ли он приблизиться к ней? Не встанет ли между ними непреодолимым барьером ужасная история с кражей, значение которой Рультабиль преувеличивал. Быть может… Но он желал ее видеть.
По прибытии в Париж Рультабиль разыскал Гастона Леру и заявил ему, что, не имея склонности ни к какой другой работе, он желает сделаться журналистом и просит место репортера. Гастон Леру тщетно пытался отговорить его от этого намерения. Наконец, устав, он сказал Рультабилю:
— Мой юный друг, поскольку вы сейчас свободны, попытайтесь отыскать левую ступню с улицы Оберкамф.
Произнеся эти странные слова, журналист ушел. Рультабиль решил, что над ним попросту посмеялись, но, купив газету, узнал, что «Эпок» обещала большое вознаграждение тому, кто доставит в редакцию отсутствующую часть тела женщины, расчлененной на улице Оберкамф. Продолжение мы уже знаем.
В «Тайне Желтой комнаты» я рассказал, как проявил себя при этом Рультабиль, завоевав право на профессию, которая стала делом всей его жизни.
Я рассказал также, как однажды, случайно попав в Елисейский дворец, он ощутил аромат Дамы в черном и увидел, что следует за мадемуазель Станжерсон. Нужно ли что-нибудь объяснять? Можно лишь предположить, какие чувства владели Рультабилем со времени событий в Гландье и особенно после его поездки в Америку. Как не понять все колебания, все перемены настроения молодого журналиста. Сведения о ребенке жены Жана Русселя, привезенные Рультабилем из Цинциннати, внушили ему мысль, что этим ребенком мог быть он. Инстинктивно его так сильно влекло к дочери профессора, что он едва сдерживался, чтобы не сжать ее в своих объятиях с возгласом: «Мама!» И он убегал, как убежал из церкви, чтобы не выдать тайны, которая жгла его сердце. Он боялся: что, если она оттолкнет его? Его, маленького воришку из колледжа в Э., сына Русселя-Бальмейера и наследника преступлений Ларсана! Что, если он больше ее не увидит, не сможет жить рядом с ней и вдыхать ее божественный аромат, аромат Дамы в черном? Каждый раз, завидев ее, он подавлял в себе страстное желание спросить эту женщину: «Ты ли это, Дама в черном?»
Мадемуазель Станжерсон сразу же полюбила его после событий в Гландье. Если это действительно она, то, без сомнения, полагает своего сына погибшим. А если не она? Разве можно рассказывать ей, что он убежал из колледжа, обвиненный в краже? Нет, разумеется, нет!
Мадемуазель Станжерсон часто спрашивала Рультабиля:
— Где вы воспитывались, мой друг, где учились в школе?
— В Бордо, — отвечал он, страстно желая иметь возможность ответить: «В Пекине».
Но подобные сомнения не могли продолжаться бесконечно. Если это была действительно его мать, то Рультабиль смягчил бы ее сердце. В поисках следов Дамы в черном Рультабиль отправился в Трепор и Э. Эта экспедиция не принесла бы необходимых результатов, но письмо Матильды, переданное мной в поезде, дало ему наконец уверенность, которую он искал. Я не читал этого письма. Оно слишком священно для моего друга, и никто его не увидит. Но я знаю, что оно содержало нежные упреки его дикарству и отсутствию доверия к ней. В конце письма сообщалось, что ее интерес к нему вызван не столько оказанными им услугами, сколько воспоминанием о маленьком, нежно любимом ею мальчике, сыне ее подруги, который покончил жизнь самоубийством девяти лет от роду. Рультабиль ей казался очень похожим на него.
V. Паника
Дижон, Лион, Макон. Там, наверху, над моей головой, Рультабиль не спал. Я тихо окликнул его, но не получил ответа, хотя мог поклясться, что он бодрствует. О чем он думает, и что придает ему такое спокойствие? Я вижу еще, как он уверенно поднимается в приемной и решительно произносит: «Идемте». Куда он решил отправиться? Конечно же к той, которой угрожала опасность, ведь только он один и мог ее спасти. К своей матери, которая никогда этого не узнает. «Эта тайна должна остаться между вами и мной. Ребенок умер для всех, кроме вас и меня».
Мужественная и героическая душа, ощутившая, что Дама в черном, которая нуждается в его помощи, не захочет покупать спасение ценой вражды между отцом и сыном. Куда может привести эта вражда? К какому кровавому конфликту? Следует все предвидеть и иметь свободные руки, чтобы ее защитить. Не так ли, Рультабиль?
Рультабиль так спокоен, что мне не слышно его дыхание. Я склоняюсь над ним и вижу его открытые глаза.
— Знаете, о чем я думаю? — спросил он. — О телеграмме из Бурга, подписанной Дарзаком, и из Баланса, отправленной Станжерсоном.
— Я тоже о них думал, и все это кажется мне довольно странным. Господин Станжерсон покинул дочь и зятя в Дижоне, впрочем, Дарзак телеграфирует, что они собираются встретиться вновь. Телеграмма же Станжерсона доказывает, что он, продолжавший без перерыва путешествие в Марсель, опять находится вместе с Дарзаками. Значит, наша пара встретилась по дороге с господином Станжерсоном, вероятно, задержавшимся в пути. Однако профессор не ожидал никакой задержки и сказал на вокзале: «Завтра в десять часов утра я буду в Ментоне». Посмотрим, когда телеграмму отправили из Баланса, и заглянем в расписание поездов.
Мы сверились с расписанием и убедились, что господин Станжерсон прибывал в Валанс ночью, в сорок четыре минуты первого, а телеграмму отправил в двенадцать сорок семь. Следовательно, его путешествие проходило нормально. Впрочем, к этому времени он уже встретился с господином и госпожой Дарзак.
С расписанием в руках мы разобрались в этой загадке. Профессор расстался с Дарзаками в Дижоне, куда они все вместе прибыли в шесть часов сорок семь минут вечера. Затем он отправился из Дижона в семь ноль восемь, прибыл в Лион в десять часов четыре минуты и в Валанс в двенадцать сорок четыре ночи. Дарзаки покинули Дижон в 7 часов, продолжили свой путь и прибыли в Бург в девять часов три минуты вечера. Поезд должен был отойти из Бурга в девять часов восемь минут, а телеграмму Робер Дарзак отправил в девять двадцать восемь. Значит, в Бурге они сошли с поезда? Может быть, поезд просто опоздал?
Дарзак отправил свою депешу из Бурга за минуту до отправления лионского поезда, отходившего в девять двадцать девять. Этот поезд прибыл в Лион в десять тридцать три, а поезд профессора Станжерсона — в десять тридцать четыре. Итак, после остановки в Бурге Дарзаки встретились с господином Станжерсоном в Лионе, куда прибыли за минуту до него. Какая же драма заставила их изменить свой путь?
Можно было высказывать разные предположения, но, увы, в основе их всех лежало появление Ларсана. Ясно, что каждый из наших друзей не хотел никого пугать. Дарзаки постарались скрыть серьезность положения, но был ли господин Станжерсон в курсе событий?
Уточнив таким образом на расстоянии все необходимые обстоятельства, Рультабиль пригласил меня воспользоваться тем комфортом, который международное общество спальных вагонов предоставляет в распоряжение своих путешественников. Он показал мне добрый пример и через полчаса уже сладко похрапывал, предварительно исполнив свой вечерний туалет столь же тщательно, как если бы находился у себя дома. Но мне не спалось.
В Авиньоне Рультабиль проснулся и, быстро одевшись, отправился в буфет выпить чашку горячего шоколада. Я не был голоден. Весь путь из Авиньона в Марсель мы провели молча.
При виде города, где он провел свои молодые годы, Рультабиль, чтобы отогнать тревогу, которая все увеличивалась по мере нашего приближения к цели путешествия, рассказал мне несколько старых анекдотов, не доставивших ему самому, как мне показалось, никакого удовольствия. Я не слушал его. Так мы доехали до Тулона.
Какое путешествие! Оно могло бы быть чудесным. Обычно я с удовольствием посещаю эти прекрасные края, лазурный берег, который кажется раем после снега, дождя, грязи, сырости и мрака, оставляемых в Париже.
Проехали Тулон, и наше нетерпение возросло еще больше. Поэтому мы не удивились, заметив на перроне в Каннах искавшего нас господина Дарзака. Он с женой и профессором Станжерсоном прибыл в Ментону накануне в десять часов утра и, тронутый теплой телеграммой, отправленной Рультабилем из Дижона и сообщавшей о нашем приезде, рано утром выехал из Ментоны в Канн, так как желал поговорить с нами наедине. Вид у него был мрачный и расстроенный.
— Несчастье? — спросил Рультабиль первым делом.
— Нет еще, — ответил господин Дарзак.
— Слава Богу, — вздохнул Рультабиль, — мы не опоздали.
— Спасибо, что вы приехали, — сказал господин Дарзак и пожал нам руки.
Когда мы вернулись в наше купе, он тщательно закрыл дверцу и опустил шторки, но заговорил только после того как поезд тронулся.
— Итак, он не умер!
— Вы в этом совершенно уверены? — перебил Рультабиль.
— Я видел его так же ясно, как вижу вас.
— А госпожа Дарзак тоже его видела?
— Увы, но следует испробовать все возможности и убедить ее, что это ей только показалось. Боюсь, что ее разум не выдержит нового испытания. Ах, друзья мои, судьба просто преследует нас! Что еще нужно этому человеку?
Я посмотрел на Рультабиля. Он был еще более мрачен, чем господин Дарзак. Случилось именно то, чего он так опасался. После недолгого молчания Робер Дарзак продолжал:
— Послушайте! Надо чтобы этот человек исчез. Это необходимо. Следует его изловить и выяснить наконец, чего же он хочет. Надо дать ему столько денег, сколько он потребует. Или я убью его! Полагаю, это будет самым простым. А вы как думаете?
Что мы могли ему ответить? Рультабиль, подавив усилием воли волнение, попросил нашего спутника успокоиться и рассказать, что же произошло после их отъезда из Парижа.
Как мы и предполагали, все случилось в Бурге. Выезжая из Парижа, Дарзаки заняли в спальном вагоне два смежных купе, которые соединялись между собой туалетной комнатой. В одном из купе оставили чемодан и дорожный несессер госпожи Дарзак, в другом — разместили весь остальной багаж и устроились сами. Новобрачные и профессор Станжерсон ехали вместе до Дижона, где вышли и пообедали в буфете. Времени было достаточно, так как они прибыли в 6-27, причем господин Станжерсон уезжал из Дижона в 7 часов 8 минут, а Дарзаки — точно в 7 вечера.
Пообедав, профессор попрощался с дочерью и зятем на перроне возле вокзала. Господин и госпожа Дарзак зашли в купе, где находился багаж, и до отправления стояли у окна, разговаривая с профессором. Поезд уже тронулся, а господин Станжерсон долго еще махал им рукой.
От Дижона до Бурга они не заходили в соседнее купе, где находился чемодан Матильды. Дверцу этого купе закрыли еще в Париже, как только уложили вещи, но проводник не запирал ее снаружи на ключ, а госпожа Дарзак не закрыла изнутри на задвижку. Она просто задернула стекло дверцы занавеской так, что из коридора нельзя было заглянуть внутрь купе. Дверца другого купе, где расположились путешественники, занавешена не была.
Все это Рультабиль быстро установил рядом точных вопросов, и обстоятельства путешествия Дарзаков до Бурга и господина Станжерсона в Дижон были для нас теперь полностью ясны.
По прибытии в Бург выяснилось, что отправление задерживается из-за аварии на линии. Супруги вышли на перрон, чтобы немного прогуляться, и тут господин Дарзак вспомнил, что забыл написать перед отъездом несколько срочных писем. Они зашли в ресторан, и Робер попросил подать ему письменные принадлежности. Матильда сперва посидела рядом, а затем поднялась и решила погулять перед вокзалом, пока он не закончит свою корреспонденцию. Муж пообещал к ней вскоре присоединиться.
Теперь предоставим слово самому господину Дарзаку.
— Я уже встал, чтобы пойти к Матильде, как вдруг увидел в дверях ресторана ее взволнованное лицо. «О Боже!» — воскликнула она и бросилась в мои объятия. Больше она ничего не могла произнести и сильно дрожала. Я убеждал ее, говорил, что ей нечего бояться, поскольку я рядом, и осторожно поинтересовался, что послужило причиной такого внезапного испуга. Она села, так как не могла держаться на ногах, а я предложил ей что-нибудь съесть. Однако Матильда была не в состоянии проглотить даже глоток воды, зубы ее стучали. Наконец, немного успокоившись, она рассказала, останавливаясь после каждой фразы и с ужасом посматривая по сторонам, что, покинув ресторан, не решилась далеко уходить, так как я должен был вот-вот выйти. На перроне она заметила через освещенные окна соседнего вагона проводников, которые стелили постели. Матильда вспомнила, что ее саквояж со всеми драгоценностями открыт, и решила пойти его запереть, не потому, что усомнилась в честности проводников, а из предосторожности, вполне естественной в таком путешествии. Войдя в вагон, она открыла дверцу купе, в которое мы не заглядывали после Парижа, и тотчас же громко вскрикнула. Никто ее не услышал, потому что в этот момент мимо проходил поезд. Что же случилось? Внутренняя дверца купе, ведущая в туалетную комнату, была приоткрыта, и в ее зеркальной стенке Матильда увидела… лицо Ларсана! Чудовищное видение! Она отшатнулась и бросилась бежать так быстро, что, покидая вагон, споткнулась и упала на колени. Поднявшись, она прибежала в ресторан в том состоянии, о котором я уже говорил. Сперва я ей не поверил, так как всеми силами своей души не желал верить в это ужасное происшествие, и потом, я должен был сделать вид, что в это не верю, опасаясь рецидива ее безумия. Я полагал, что виной всему возбужденное воображение, и предложил немедленно отправиться в купе и убедиться, что она стала жертвой галлюцинации. Жена страшно испугалась и заявила, что ни она, ни я никогда больше не вернемся в это купе и не станем продолжать путешествие этой ночью. Дыхание ее было прерывистым, а голос дрожал. Чем больше я убеждал ее, что подобное появление невозможно, тем настойчивее она уверяла меня в его реальности. Я напомнил, что она слишком мало видела Ларсана после драмы в Гландье и недостаточно запомнила его лицо. Вероятно, это был кто-то просто на него очень похожий. Матильда ответила, что узнает это лицо и через сто лет, ибо Ларсан дважды появлялся перед ней при незабываемых обстоятельствах. Первый раз после происшествия в Необъяснимой галерее, а во второй — в ее комнате, когда судебный следователь явился меня арестовать. И потом, это страшное лицо не переставало ее преследовать столько лет! Она поклялась своей и моей головой, что видела именно Бальмейера, с его бритым лицом и большим лбом. Бальмейера, оставшегося в живых! Она обнимала меня, как будто опасалась ужасной разлуки. Матильда направилась на перрон, затем, закрыв глаза рукой, бросилась в кабинет начальника вокзала, который, увидев несчастную, испугался не меньше меня. «Она сойдет с ума», — подумал я и объяснил смущенному чиновнику, что жена просто испугалась, оставшись одна в купе, и попросил за ней присмотреть, пока я разберусь, в чем дело. Однако едва я приоткрыл дверь, чтобы выйти, как тут же захлопнул ее за собой вновь. Потому что я тоже увидел Ларсана! Увы, у жены не было галлюцинации. Ларсан находился там, на перроне, за этой дверью.
Произнеся это, Робер Дарзак на минуту замолчал, как будто воспоминание об этой встрече лишило его сил продолжать рассказ. Затем он провел дрожащей рукой по лбу и заговорил вновь:
— Прямо перед дверью начальника вокзала висел газовый рожок, и под этим рожком стоял Ларсан. Конечно, он нас подстерегал. И, необычайная вещь, он и не думал прятаться! Напротив, казалось, он делал все, чтобы его увидели. Движение, которым я захлопнул дверь при виде Ларсана, было чисто инстинктивным. Когда я вновь открыл дверь, желая подойти к негодяю, он уже исчез. Начальник вокзала, вероятно, решил, что имеет дело с двумя сумасшедшими. Матильда смотрела на меня широко открытыми глазами, не произнося ни слова, как лунатик. Немного придя в себя, она поинтересовалась, далеко ли от Бурга до Лиона и когда туда идет ближайший поезд. Одновременно она попросила меня перенести наш багаж, желая как можно скорее встретиться с отцом. Не находя другого способа ее успокоить, я сделал все, как она просила. Увидев Ларсана своими глазами, я понял, что наше путешествие более невозможно. Надо ли говорить, мой друг, — прибавил Дарзак, поворачиваясь к Рультабилю, — какая серьезная опасность нам теперь угрожает? Опасность таинственная и мрачная, от которой вы один можете нас уберечь, если еще не поздно. Все происшествие длилось не более четверти часа. Матильда была мне признательна за то, что я без возражений согласился немедленно встретиться с ее отцом, и почти успокоилась, узнав, что через несколько минут отправляется поезд, который останавливается в Лионе около десяти часов вечера. Сверившись с расписанием, мы убедились, что в Лионе увидим господина Станжерсона. Матильда благодарила меня так горячо, как будто именно я устроил это совпадение, и облегченно вздохнула, увидев прибывающий поезд. Однако при посадке, пересекая перрон и минуя газовый рожок, где я заметил Ларсана, она вновь едва не потеряла сознание. Я быстро обернулся, но ничего подозрительного не заметил. Я поинтересовался у нее, что случилось, но не получил ответа. Ее волнение все возрастало, и она умоляла меня не уединяться, а сесть в купе, где уже находились пассажиры. Под предлогом присмотреть за багажом, я оставил ее на минуту среди этих людей и бросился на телеграф — отправить вам телеграмму. Я не сказал об этом Матильде, чтобы не укреплять ее веру в возрождение Ларсана. Открыв ее саквояж, мы убедились, что к драгоценностям никто не прикасался, и решили сохранить все происшедшее в тайне от господина Станжерсона. Для старика это могло иметь фатальные последствия. Он был чрезвычайно удивлен, увидев нас на вокзале в Лионе. Матильда рассказала ему об аварии на железной дороге, прервавшей нашу поездку, и сообщила, что мы решили провести вместе с ним несколько дней у Артура Ранса и его жены, о чем наш старый друг неоднократно просил.
…Следует сообщить читателю, что Артур Ранс много лет был безнадежно влюблен в мадемуазель Станжерсон. Историю их отношений я подробно описал в «Тайне Желтой комнаты». Отказавшись теперь от этой любви, он женился недавно на молодой американке, ничем не напоминавшей таинственную дочь знаменитого профессора.
После драмы в Гландье, в то время как мадемуазель Станжерсон все еще находилась в психиатрической клинике, заканчивая курс лечения, мы узнали, что Вильям Артур Ранс женился на внучке одного старого археолога из Филадельфийской академии наук. Те, кто знал его несчастную страсть к Матильде, сделавшей алкоголиком закоренелого трезвенника, не ожидали ничего хорошего от этого поспешного брака. Поговаривали, что он весьма выгоден для Артура Ранса, так как мисс Эдит Прескот очень богата. Однако вернемся к этому позднее. Вы узнаете также, почему Рансы поселились возле Красных скал в древнем замке на полуострове Геркулес, владельцами которого они стали.
Теперь же продолжим повествование господина Дарзака о их необычайном путешествии.
— Выслушав наш рассказ, господин Станжерсон, кажется, ничего не понял и загрустил, вместо того чтобы обрадоваться. Матильда тщетно старалась казаться веселой. Ее отец видел, что со времени нашего расставания что-то произошло, и это «что-то» от него скрывают. Матильда вспомнила о свадебной церемонии и о вас, господин Рультабиль. Я воспользовался случаем и дал понять господину Станжерсону, что, поскольку вы не знали, как провести отпуск, а мы сейчас все соберемся в Ментоне, то вы были бы очень тронуты приглашением провести его с нами. В «Красных скалах» достаточно места, а Артур Ранс и его молодая жена будут рады оказать нам любезность. Пока я говорил, Матильда взглядом и нежным пожатием руки поблагодарила меня за это предложение. Таким образом, по прибытии в Валанс я послал вам телеграмму, написанную по моему предложению господином Станжерсоном.
Всю ночь мы бодрствовали. В то время как старый профессор спал в соседнем купе, Матильда открыла чемодан, вынула револьвер и, зарядив его, положила в карман моего пальто.
«Если на нас нападут, — сказала она, — вы будете защищаться».
Ах, какую ночь мы провели, друзья мои! Мы молчали, обманывая друг друга и притворяясь спящими. Даже заперев дверцы нашего купе, мы все еще опасались появления этого человека. Когда в коридоре раздавались шаги, наши сердца начинали биться сильнее. Нам казалось, что мы узнаем его походку. Матильда затянула зеркало занавеской, опасаясь, что в нем вновь возникнет его лицо. Преследовал ли он нас? Я старался об этом не думать. А она? Я видел ее, забившуюся в угол, и чувствовал, что она в отчаянии еще большем, чем я. Мне хотелось утешить ее, успокоить, но разве слова могли нам помочь? Как только я начинал говорить, она делала знак рукой, и я понимал, что молчание будет более милосердным. Тогда мы закрывали глаза.
Так говорил Робер Дарзак, и это не просто примерный пересказ его слов. Рультабиль и я считали этот рассказ настолько важным, что по прибытии в Ментону записали как можно точнее и показали ему нашу запись. После чего были внесены незначительные изменения.
За время ночного путешествия Дарзаков и профессора Станжерсона ничего заслуживающего внимания не произошло. На вокзале Ментон-Гараван их встретил Артур Ранс, весьма удивленный появлением молодоженов. Однако, узнав, что они решили провести у него несколько дней вместе с профессором Станжерсоном, приняв таким образом приглашение, которое до того господин Дарзак отклонял под всякими предлогами, американец обрадовался и заявил, что его жена также будет в восторге. Обрадовался он и предстоящему приезду Рультабиля. Артур Ранс очень переживал ту холодность, с которой к нему относился господин Дарзак, даже после его женитьбы на мисс Эдит Прескот. Во время своей последней поездки в Сан-Ремо молодой профессор ограничился всего лишь официальным визитом в замок Геркулес. Тем не менее, Рансы, предупрежденные господином Станжерсоном, сердечно встретили его на вокзале Ментон-Гараван — первой пограничной станции — когда он возвращался во Францию из Италии. Таким образом, улучшение отношений между двумя супружескими парами зависело не от Артура и Эдит.
Итак, появление Ларсана на вокзале в Бурге опрокинуло все планы Дарзаков и изменило их сдержанность по отношению к Рансам. Они оказались вместе с профессором Станжерсоном, уже начавшим что-то подозревать, у людей, не особенно им симпатичных, но безусловно добрых, честных и способных их защитить. В то же время они призвали на помощь Рультабиля. Это была уже настоящая паника. У Робера Дарзака она еще более возросла, когда на вокзале в Ницце нас встретил Артур Ранс.
Но до этого произошло еще одно маленькое происшествие, о котором я не могу умолчать. Прибыв в Ниццу, я выскочил на перрон и бросился в почтовое отделение осведомиться, не поступала ли на мое имя телеграмма. Так и есть. С телеграммой в руках я вернулся в вагон.
— Прочтите, — сказал я моему другу.
— «Настоящим подтверждаю, что Бриньоль не покидал Париж с шестого апреля», — прочел Рультабиль и улыбнулся.
— Чего вы этим добились? — спросил он. — Чего опасались?
— В Дижоне мне пришла в голову мысль, — ответил я, задетый поведением Рультабиля, — что Бриньоль мог принимать какое-то участие в трагедии, о которой сообщала телеграмма Дарзаков. Вот я и попросил одного из своих друзей сообщать мне о поступках этого человека. Меня интересовало, не уезжал ли он из столицы.
— Неужели вы полагали, — сказал Рультабиль, — что бледные черты вашего Бриньоля скрывали возрожденного Ларсана?
— Конечно нет, — горячо возразил я, видя, что Рультабиль просто смеется надо мной. Истина же заключалась в том, что я именно так и думал.
— Вы еще не оставили в покое Бриньоля? — печально поинтересовался Дарзак. — Он — честный человек.
— Не верю, — сказал я и, немного обиженный, уселся в свой угол.
Мне вообще не везло с моими идеями, и Рультабиль частенько над ними потешался. Однако через несколько дней мы получили доказательство того, что, если Бриньоль и не представлял собой результат нового перевоплощения Ларсана, то все же являлся отъявленным негодяем. Поэтому Рультабиль и господин Дарзак, отдавая должное моей проницательности, принесли мне свои извинения.
Но не будем забегать вперед. Рассказывая же об этой истории, я просто хотел показать, как неотступно преследовала меня мысль о том, что Ларсан продолжает скрываться под видом кого-нибудь из нашего окружения. Под видом человека, которого мы мало знали. Черт побери, он так часто демонстрировал в этом свой талант, я бы даже сказал — свою гениальность, что я полагал себя вправе сомневаться во всем и во всех. Однако неожиданное появление Артура Ранса показало, что на этот раз Ларсан изменил тактику. Бандит с беспримерной дерзостью выставлял себя напоказ, во всяком случае, перед некоторыми из нас. Да и кого он мог опасаться в этом краю? Ни Дарзаки, ни их друзья его бы, конечно, не выдали.
Такое появление, казалось, имело целью нарушить счастье молодых супругов, полагавших, что они навсегда избавились от Ларсана. Возникал вопрос: к чему эта запоздалая месть? Не проще ли было объявиться до свадьбы! Он бы ее, безусловно, расстроил, но для этого следовало показаться в Париже. Неужели его остановила мысль об опасности такого появления? Кто сможет это утверждать или опровергнуть?
Но послушаем Артура Ранса, присоединившегося к нам в нашем купе. Конечно, он ничего не знал о событиях в Бурге и о появлении Ларсана в поезде. Неприятное известие, которое он нам сообщил, увы, заставило отказаться от надежды, что бандит потерял след Дарзаков в Бурге.
Артур Ранс тоже встретился с Ларсаном лицом к лицу! И поспешил нас предупредить, чтобы мы заранее договорились, как действовать дальше.
— Проводив сегодня утром господина Дарзака, — рассказывал Артур Ранс, — мы отправились погулять и дошли пешком до Ментоны. Господин Станжерсон вел под руку свою дочь, а я шел правее. Таким образом, профессор находился между мной и госпожой Дарзак. Вдруг, когда мы остановились при выходе из городского парка, чтобы пропустить трамвай, я столкнулся с каким-то человеком. «Извините, сударь», — произнес он, и я вздрогнул, так как уже слышал раньше подобный голос. Я поднял голову: это был Ларсан! То был голос, который я слышал во Дворце Правосудия! Он смотрел на нас совершенно спокойно, и мне непонятно, как я удержался от возгласа, уже готового сорваться с моих губ, как я не крикнул: «Ларсан!» Я быстро увлек за собой господина Станжерсона и его дочь, которые ничего не заметили. Мимо музыкального киоска мы прошли к стоянке экипажей, и тут на тротуаре перед стоянкой я вновь увидел Ларсана. Каким-то чудом мои спутники его все-таки не заметили!
— Вы в этом уверены? — с тревогой спросил господин Дарзак.
— Абсолютно уверен. Я сделал вид, что почувствовал себя плохо. Мы сели в коляску, и я велел кучеру ехать быстрее. Ларсан все это время стоял и смотрел, как мы удаляемся.
— И вы уверены, что моя жена его не заметила? — вновь спросил господин Дарзак, волнение которого возрастало.
— Да, уверен.
— Боже мой, — перебил Рультабиль, — вы глубоко заблуждаетесь, господин Дарзак, если полагаете, что сможете и дальше скрывать от вашей жены появление Ларсана.
— Однако в конце нашего путешествия Матильда поверила в возможность галлюцинации и по прибытии в Гараван казалась успокоившейся.
— По прибытии в Гараван? — переспросил Рультабиль. — вот, мой дорогой, телеграмма, которую она мне отправила.
И репортер протянул ему послание, состоявшее всего из двух слов: «На помощь!»
— Она сойдет с ума, — грустно сказал Дарзак, возвращая телеграмму.
На вокзале Ментон-Гараван мы увидели господина Станжерсона и госпожу Дарзак, явившихся, несмотря на данное Артуру Рансу обещание оставаться в Красных скалах до его возвращения. Увидев Рультабиля, госпожа Дарзак тотчас бросилась к нему навстречу, и нам всем показалось, что она с трудом сдерживается, чтобы не обнять его. Как утопающий хватается за руку, которая в состоянии спасти его от гибели, она ухватилась за него, и я услышал ее шепот: «Я чувствую, что схожу с ума».
Что касается Рультабиля, то я иногда видел его более бледным, но никогда не видел столь хладнокровным.
VI. Форт Геркулес
В какое бы время года путешественник ни сходил с поезда на станции Гараван, прибывая в эту полную очарования местность, он чувствует себя попавшим в сады Гесперид, золотые яблоки которых разбудили вожделение у самого победителя Немейского чудовища.
Зачарованный бесчисленными лимонами и апельсинами, которые повсюду выставляют свои солнечные плоды на всеобщее обозрение, я вспомнил о сыне Юпитера и Алкмены потому, что все здесь напоминает о его мифологической славе и удивительном путешествии к этим берегам. По преданию, финикийцы, высадившиеся в тени скалы, посвятили все побережье своему божеству — Геркулесу, назвав его именем мыс и холм. Однако я полагаю, что они уже нашли здесь это имя. Вероятнее всего, божества, уставшие от белесой пыли дорог Эллады, отправились некогда поискать уютное и благоуханное местечко для отдыха от своих подвигов и проказ. Лучшего они, разумеется, не нашли бы. Это были первые туристы Ривьеры. Сады Гесперид располагались именно здесь, и Геркулес приготовил место для своих сотоварищей по Олимпу, расправившись с ужасным стоглавым чудовищем, желавшим сохранить Лазурный Берег для себя одного. И почему бы костям «древнего монстра», найденным недавно в глубине Красных скал, не быть останками этого чудовища?
Когда, отойдя от вокзала, мы молча вышли на побережье, нам бросился в глаза ослепительный силуэт замка, сооруженного на полуострове Геркулес. Увы, проводимые на границе работы уже лет десять как изменили его очертания. В косых лучах солнца старая Четырехугольная башня сверкала над морем, словно кираса. Древний часовой, она, казалось, все еще охраняет причудливо изогнутый серп бухты Гараван.
По мере нашего приближения блеск угасал, так как солнце за нашими спинами клонилось к вершинам гор. Высокий мыс на западе с наступлением вечера окрасился в пурпурный цвет, а замок начал окутываться угрожающей и враждебной тенью.
На первых ступенях узкой лестницы, ведущей в одну из башен, стояла бледная и очаровательная женщина. Это была жена Артура Ранса — прекрасная Эдит Ранс. Конечно, Ламмермурская невеста не была более бледной в тот день, когда молодой незнакомец с темными очами спас ее от безжалостного быка. Но Лючия имела голубые глаза и была блондинкой. Ах, Эдит! Когда желаешь выглядеть романтичной на фоне средневекового замка и напоминать загадочную, отрешенную и меланхоличную принцессу, то не следует иметь такие глаза, прелесть моя. А ваши волосы, чернее воронова крыла! Их цвет явно не соответствует общепризнанным ангельским канонам. Ангел ли вы, Эдит? Не лжет ли томность ваших черт? Извините, конечно, за эти мысли, но я увидел вас впервые и был прельщен гармоничностью вашего светлого образа, неподвижно царящего на каменных ступенях. Однако настороженный взгляд ваших темных глаз, устремленный на дочь профессора Станжерсона, не очень-то соответствовал дружескому тону вашего голоса и беззаботной улыбке ваших губ.
Голос молодой женщины был полон очарования, движения — прелести, а жесты — гармонии. Артур Ранс нас познакомил, и встреча была весьма дружеской. Вежливо попытавшись сохранить свободу, мы высказали предположение о возможности поселиться и вне замка Геркулес. В ответ, очаровательно улыбнувшись, она только насмешливо пожала плечами и, объявив, что наши комнаты готовы, заговорила о другом.
— Вы ведь еще не знаете замка. Я вам все покажу. Вы увидите «Волчицу». Это самое печальное место, мрачное и холодное. Господин Рультабиль, вы мне непременно расскажете что-нибудь, внушающее страх.
И она двинулась впереди нас в своем белом платье между старой башней и хрупкими руинами часовни. Она шла как актриса, как украшение этого восточного сада.
Большой двор, который мы пересекли, зарос густой травой и различными южными растениями — кактусами, алоэ, лаврами, дикими розами и маргаритками. Можно было подумать, что здесь обитает вечная весна. Двор, благодаря ветрам и небрежности людей, превратился в пышный сад, скрывавший в своей зелени изящные остатки архитектуры прошлого. Представьте себе арки чистейшего готического стиля, парящие над фундаментом, — часовню без крыши и стен. От нее осталось лишь кружево камней, которые, казалось, каким-то чудом висели в воздухе.
Слева возвышалась огромная массивная башня XII века, которую местные жители, как нам рассказала госпожа Эдит, называли «Волчицей». Ее не смогли поколебать ни время, ни люди, ни мир, ни война, ни пушки, ни непогода. Она и сейчас такова, какой ее увидели разбойники-сарацины, в 1107 году овладевшие Леренскими островами, но не осилившие замок Геркулес. Такой же ее увидели и генуэзские корсары, занявшие даже Четырехугольную башню, но дрогнувшие перед «Волчицей», в которой защитники, взорвав куртины, соединявшие их с другими строениями, держались до прибытия принцев Прованса, освободивших крепость. Здесь-то госпожа Эдит и устроила свое жилище.
Однако хватит об архитектуре, вернемся лучше к людям. Артур Ранс смотрит на госпожу Дарзак. Она и Рультабиль, кажется, пребывают где-то далеко от нас. Господин Дарзак и профессор Станжерсон о чем-то беседуют. Вероятно, у всех одна и та же мысль, которую они пытаются скрыть друг от друга.
Мы остановились перед аркой в стене.
— Мы называем ее, — объяснила госпожа Эдит своим немного капризным тоном, — башней садовника. Отсюда виден весь замок, на север и на юг. Смотрите! — и она повела рукой в сторону различных построек. — Все эти камни имеют свою историю, и я вам ее расскажу, если вы будете благоразумны, разумеется.
— Эдит веселится вовсю, — пробормотал Артур Ранс, — я думаю, что только она одна здесь и веселится.
Мы прошли через арку и оказались в следующем дворе. Перед нами старая башня довольно внушительного вида. Она высокая и четырехугольная, поэтому иногда ее так и называют: «Четырехугольная башня». А так как она занимает самый важный угол всего сооружения, ее называют еще Угловой башней. Это главное место во всей системе оборонительных построек. Она выше других, и стены ее толще. Примерно до половины она скреплена еще цементом эпохи Рима, а камни для ее изготовления принесли с собой колонисты Цезаря.
— Там, в противоположном углу, — продолжает Эдит, — находится башня Карла Смелого. Бургундский герцог сам составил ее план, когда замок решили перестроить, чтобы он мог противостоять артиллерии. Я все здесь знаю! Боб, мой дядя, устроил в этой башне свой рабочий кабинет. Жаль, там можно было бы оборудовать прекрасную столовую, но я никогда и ни в чем не могла отказать старику. Он хотел, чтобы я его так называла с тех пор, когда была еще маленькой девочкой. Сейчас его нет, пять дней тому назад он уехал в Париж, но завтра вернется. Старый Боб отправился сравнивать найденные им в Красных скалах кости ископаемых животных с коллекциями музея естествознания в Париже. А вот и подземная тюрьма.
Посреди двора располагался колодец, который она из чистого романтизма называла подземной тюрьмой. Эвкалипт с гладким стволом и голыми ветками возвышался рядом, как женщина у фонтана.
Пройдя во второй двор, мы лучше поняли планировку замка Геркулес. По крайней мере, я, так как все более и более равнодушный ко всему окружающему Рультабиль, кажется, ничего не видел и не слышал.
Поскольку эта планировка играет важную роль в невероятных событиях, которые последовали одно за другим почти сразу же после нашего прибытия в Красные скалы, то я предлагаю читателю ознакомиться с общим планом крепости, выполненным после самим Рультабилем.
Этот замок был сооружен в 1140 году сеньорами Мортола. Чтобы отделить его от материка, они, не колеблясь, разрезали узкий перешеек, соединявший замок с побережьем, и сделали из полуострова остров. Прошли века, канал замусорился, и перешеек восстановил свою первоначальную форму. Подъемный мост был снят, рвы засыпаны. Стены замка Геркулес приняли форму полуострова и образовали неправильный шестиугольник. Это строение возведено на скале, которая нависает над водой так низко, что пройти под ней может лишь маленькая лодчонка, да и то в спокойную погоду, когда можно не опасаться, что прибой разобьет ее об естественный свод. Такое расположение было превосходным с точки зрения защиты, ибо исключало нападение отовсюду.
Войти в замок можно с северной стороны через ворота, охраняемые башнями А и А', которые раньше соединялись в виде арки. Эти башни, сильно пострадавшие во времена генуэзских осад, были затем восстановлены. Благодаря заботам Рансов, они вновь обитаемы — здесь устроили комнаты для прислуги. Первый этаж башни А отведен под жилье привратникам, и маленькое окно в стене под аркой позволяет им наблюдать за всеми, кто входит или выходит из замка. Две половины тяжелых дубовых ворот, окованных железом и преграждавшие некогда доступ в крепость, уже с незапамятных времен прислонены к внутренним стенам обеих башен, и их не пытаются сдвинуть с места. Теперь вход прикрывала маленькая решетка, которую открывали все кому не лень — и хозяева, и поставщики. Только через эти единственные ворота и можно проникнуть в замок.
Миновав решетку, вы оказывались в первом дворе, в «ловушке», закрытой со всех сторон крепостной стеной и башнями или тем, что от них осталось. Стены давно уже потеряли свою первоначальную высоту. Старые куртины, некогда соединявшие башни, давно срезаны и заменены неким подобием кругообразных проходов, на которые можно подняться со двора по довольно покатому склону. Эти проходы увенчаны брустверами с бойницами для небольших орудий. Вся перестройка производилась в XV веке, когда каждый владелец замка принужден был серьезно считаться с появлением артиллерии. Что касается башен В, В' и В'', то они еще довольно долго сохраняли свою монолитность и высоту. С них лишь сняли островерхие крыши, которые заменили платформами, способными выдержать тяжесть артиллерии. Позднее они были срезаны до уровня брустверов и переоборудованы под равелины. Эту операцию закончили в XVII веке, в процессе сооружения более современного замка, называемого также Новым замком, хотя теперь он лежит в руинах. Этот Новый замок помечен буквами СС. На земляных площадках бывших башен, также огороженных бруствером, посадили пальмы, однако они плохо привились, сжигаемые ветром сверху и морской водой снизу.
Склонившись над круговым бруствером, опоясывавшим все владение и нависавшим над скалой, которая, в свою очередь, нависала над морем, можно было ясно представить, что замок остался столь же неприступен, как и в те времена, когда куртины стен достигали двух третей высоты старых башен.
«Волчица», однако, оставалась незыблемой во все времена, и ее не перестраивали. О развалинах часовни я уже упоминал. Старые службы, помеченные на плане буквой W, были переделаны в конюшни и кухни.
Я описал здесь всю переднюю часть замка Геркулес. Во вторую его часть можно было проникнуть только через арку Н, которую госпожа Ранс называла башней садовника. Эта башня представляла собой павильон, некогда защищенный башней В'' и другой башней, находившейся на месте, обозначенным буквой С, и полностью исчезнувшей к моменту постройки Нового замка СС. От башни В'' ров и стена продолжались до башни Карла Смелого в точке I, полностью запирая таким образом первый двор. Широкий и глубокий ров сохранился до настоящего времени, но стену разрушили и заменили стеной Нового замка. Центральные ворота D были заколочены, а подходивший к ним в этом месте подъемный мост давно снят.
Поскольку окна Нового замка находились на большой высоте и все еще были забраны железными решетками, то очевидно, что и этот второй двор был так же неприступен, как и в те времена, когда его окружала крепостная стена, а Нового замка еще не существовало.
Второй двор, или двор Карла Смелого, как его называли в этих местах, несколько поднимался над уровнем первого. Скала образовывала в этом месте естественный пьедестал для колоссальной темной громады Старого Замка, квадратного, неприступного и мрачного, отбрасывавшего свою гигантскую тень на светлую поверхность воды. Сюда можно было войти только через маленькую дверь К.
Местные жители всегда называли его «Четырехугольной башней», в отличие от Круглой башни — башни Карла Смелого. Бруствер, схожий с тем, который ограждал первый двор, соединял башни В, F, и L. Таким образом, второй двор был также закрыт. Срезанная наполовину Круглая башня перестраивалась некогда одним из Мортола по чертежам самого Карла Смелого, которому Мортола оказал какие-то услуги в Швейцарских войнах. В этой башне располагался восьмиугольный зал, своды которого поддерживали четыре колонны.
Госпожа Эдит вознамерилась было превратить этот зал в столовую, так как из-за толщины стен здесь всегда было прохладно. Кроме того, через три огромных амбразуры для больших пушек, превращенные в перегороженные железными решетками окна, проникали свет и ароматы моря. Однако дядя госпожи Эдит устроил здесь свой кабинет и разместил новые находки. Земляная площадка возле этой башни, имеющая весьма плодородную почву, была усажена экзотическими цветами и растениями, а небольшая беседка, покрытая сухими листьями пальм, давала уютное пристанище для отдыха.
На плане я отметил серым цветом все строения или части строений, которые стараниями госпожи Эдит были приведены в порядок, подновлены и приспособлены для жилья.
В крыле С Нового замка, построенного, как уже говорилось, в XVII веке, отремонтировали всего лишь две комнаты и маленький салон для гостей. Здесь должны были обосноваться Рультабиль и я. Господин и госпожа Дарзак жили в Четырехугольной башне, о которой мы поговорим позже. Там же, на первом этаже, две комнаты были предоставлены старому Бобу, а господин Станжерсон разместился в башне «Волчица» под помещениями, занимаемыми Рансом. Госпожа Эдит захотела сама показать нам наши комнаты. Она провела нас через залы с рухнувшими кровлями, продавленным паркетом и стенами, покрытыми плесенью. Однако то туг, то там какая-нибудь уцелевшая панель, простенок, осыпавшаяся роспись или обивка в лохмотьях демонстрировали ушедшее величие Нового замка, рожденного фантазией одного из Мортола, современника великого века. Зато наши комнаты ничем не напоминали этого блестящего прошлого. Чистые, без ковров, они были тщательно убраны, выкрашены клеевой краской, обставлены современной мебелью и очень понравились нам. Как я уже говорил, они разделялись маленьким салоном.
Закончив завязывать галстук, я позвал Рультабиля, но не получил ответа. Зайдя в его комнату, я с удивлением обнаружил, что он уже вышел, и присел у окна, выходившего, как и мое, во двор Карла Смелого.
Двор был пуст. Его заполнял лишь эвкалипт, сильнейший запах которого достигал наших окон. Поверх бруствера проглядывала нескончаемая гладь молчаливых вод. С приближением вечера голубизна моря потемнела, и тени ночи уже наплывали на горизонте со стороны Италии. На земле и на небе царила мертвая тишина. Такая тишина и спокойствие в природе обычно предвещают сильнейшие бури. Но нам-то чего бояться? Ночь обещала быть безмятежной.
Но что там за внезапная тень? Откуда взялся этот скользящий по воде призрак? Внизу, в маленькой лодке, рядом с рыбаком, который медленно греб двумя веслами, я увидел… силуэт Ларсана!
Кто мог в этом ошибиться? Кто бы осмелился в этом ошибиться! О! Его нельзя было не узнать. Вся поза Великого Фреда была пронизана столь устрашающим кокетством, что он заявлял о себе даже более выразительно, чем если бы просто крикнул во весь голос: «Это я!» Никто не должен был усомниться в его появлении.
Да, это он. Лодка медленно огибала замок. Сейчас она минует окна Четырехугольной башни и возьмет курс на мыс Гарибальди к каменоломням у Красных скал.
Вот набросок Средиземноморского побережья между Ментоной и мысом Мортола, показывающий расположение Красных скал и полуострова Геркулес.
А человек все стоит со скрещенными руками, повернув голову к башне. Дьявольское видение на пороге ночи, которая медленно и неотвратимо приближается вслед за ним, постепенно окутывая его своей легкой вуалью.
Опустив глаза, я замечаю две тени во дворе Карла Смелого. Они стоят у бруствера возле маленькой двери Четырехугольной башни. Одна из этих теней, более высокая, удерживает другую и умоляет ее о чем-то. Другая, более низкая, тень пытается ускользнуть и, кажется, готова устремиться к морю. Я слышу голос госпожи Дарзак, которая говорит:
— Будьте осторожны. Он готовит западню, я запрещаю вам покидать меня сегодня вечером!
И голос Рультабиля:
— Ему придется высадиться. Мне нужно спуститься на побережье.
— Что вы собираетесь делать? — почти простонала Матильда.
— Все, что потребуется.
— Я запрещаю вам прикасаться к этому человеку, — слышу я еще раз испуганный голос Матильды, и все смолкает.
Сойдя вниз, я застал Рультабиля одного, сидящего на краю колодца. Я заговорил, но он ничего не ответил, как это иногда с ним случается.
Я двинулся дальше в первый двор и встретил Робера Дарзака.
— Ну что, — взволнованно спросил он, — вы его видели?
— Разумеется, — ответил я.
— А она? Не знаете, она его видела?
— Да, они стояли с Рультабилем, когда это произошло. Какая дерзость!
Робер Дарзак дрожал от гнева. Он рассказал, что, увидев Ларсана, тотчас же, как сумасшедший, бросился к берегу, но прибежал к мысу Гарибальди слишком поздно, и лодка уже исчезла. Дарзак оставил меня и поспешил к Матильде, тревожась за ее состояние. Однако дверь комнаты оказалась запертой, и он почти сразу же вернулся. Его жена желала какое-то время побыть в одиночестве.
— А Рультабиль? — поинтересовался я.
— Я его не видел.
Мы остались у бруствера вдвоем. Чтобы отвлечь беднягу от мрачных мыслей, я задал ему несколько вопросов относительно супругов Ранс, и в конце концов он начал на них отвечать.
Таким образом я узнал, что после процесса в Версале Артур Ранс вернулся в Филадельфию и на одной из вечеринок познакомился с молодой романтичной девушкой, сразу очаровавшей его своей начитанностью, качеством достаточно редким у его прекрасных соотечественниц. Она не имела ничего общего с тем типом расторопных, развязных, независимых и дерзких особ, которые так ценятся в наши дни. Слегка насмешливая и немного меланхоличная, с интригующей бледностью, она напоминала нежных героинь Вальтера Скотта, ее любимого писателя.
Как же получилось, что эта нежная девушка так быстро очаровала Артура Ранса, столь самозабвенно любившего величественную Матильду Станжерсон? Кто разгадает тайны сердца!
Во всяком случае, почувствовав себя влюбленным, он для начала сильно напился и вел себя настолько некорректно, что мисс Эдит громко попросила его больше к ней не обращаться. На следующий день Артур Ранс официально принес ей свои извинения и поклялся ничего больше не пить, кроме воды. Он сдержал эту клятву.
Артур Ранс давно знал дядю мисс Эдит — Старого Боба, как его называли в университете. Этот человек был настолько же известен своими чудачествами и путешествиями, как и открытиями в области палеонтологии. Он был добродушен, как ягненок, но не знал себе равных в охоте на бенгальских тигров. Половину своей профессорской жизни он провел к югу от Рио-Негро у патагонцев в поисках человека третичной эпохи или, по крайней мере, его скелета. Не антропопитека или какого-нибудь другого питекантропа, которые более или менее близки по признакам, а современника колоссальных млекопитающих — более сильного и мощного, чем люди, населяющие сегодня нашу планету.
Обычно он возвращался из своих экспедиций с несколькими ящиками камней и с солидным количеством тазовых и берцовых костей, о которых спорил весь ученый мир, а также с богатейшей коллекцией шкур убитых животных, свидетельствовавшей о том, что знаменитый старик прекрасно владел и более современным оружием, чем каменный топор или лом троглодита.
Тотчас же по возвращении в Филадельфию он активно принимался за дела своей кафедры, корпел день и ночь над манускриптами и дневниками и без перерыва читал лекции, развлекаясь при этом прицельным щелканьем в глаза ближайших студентов стружкой от карандашей, которые он непрерывно подтачивал, но которыми никогда не пользовался. Если цель удавалось поразить, то над пюпитром поднималась убеленная сединой голова, и желающие могли лицезреть под золотой оправой очков довольную улыбку его насмешливых губ.
Все эти подробности позднее поведал мне сам Артур Ранс, ученик Старого Боба, с которым они не виделись много лет, пока молодой ученый не познакомился с Эдит. Я подробно об этом рассказываю, так как нам еще предстоит встретить Старого Боба в Красных скалах.
Быть может, на известном уже нашему читателю вечере, где ей был представлен Артур Ранс, мисс Эдит и не показалась бы ему столь меланхоличной, но накануне она получила о своем любимом дяде весьма печальные вести. Старый Боб в течение четырех лет не покидал Патагонии. В последнем письме он сообщал, что серьезно болен и уж не надеется увидеть ее перед смертью.
Нежной и любящей племяннице не следовало бы, конечно, являться после этого на вечеринку, но мисс Эдит за годы путешествий своего неугомонного дядюшки столько раз получала о нем печальные известия, а он, тем не менее, столько раз возвращался из дальних стран в полном здравии, что печаль не удержала ее дома.
Все же новое письмо, пришедшее через три месяца, заставило ее в одиночку собраться к несчастному старику. Эти три месяца ознаменовались памятными событиями. Мисс Эдит была тронута раскаянием Артура Ранса и его непоколебимым решением утолять жажду исключительно водой. Она узнала также, что дурная привычка к алкоголю явилась у Артура Ранса следствием неразделенной любви, и это показалось ей необычайно романтичным. Поэтому никто не удивился тому, что старый ученик неугомонного Боба решил сопровождать его племянницу в глубины Араукании.
Если помолвка и не была еще официально объявлена, то исключительно с целью дождаться благословения старого ученого.
Мисс Эдит и Артур Ранс встретили несравненного дядюшку в Сен-Луи. Он был в прекрасном настроении и вполне здоров. Артур Ранс, не видевший его много лет, нашел, что профессор значительно помолодел, и лучшего комплимента он не мог бы приготовить. Когда же племянница сообщила ему, что стала невестой Артура Ранса, радость Старого Боба была неописуема. Все трое возвратились в Филадельфию, где и была отпразднована свадьба. Мисс Эдит не знала Франции, и Артур Ранс решил отправиться туда в свадебное путешествие. Молодая семья поселилась в окрестностях Ментоны, но не со стороны Франции, а в Италии — в ста метрах от границы, у Красных скал.
Зазвонил колокол. Вместе с подошедшим Артуром Рансом мы отправились к «Волчице», в низком зале который этим вечером был накрыт стол. Когда мы все собрались, естественно, за исключением Старого Боба, который был в Париже, госпожа Эдит поинтересовалась, не видел ли кто-нибудь из нас у замка маленькую лодку с незнакомцем на борту.
— О, я узнаю, кто это был, — продолжала она, так как никто ей не ответил, — я знаю гребца, он большой друг Старого Боба.
— Вы действительно знаете этого рыбака, сударыня? — спросил Рультабиль.
— Он иногда приходит в замок и продает рыбу. Местные жители дали ему странное прозвище: «Палач моря». Хорошенькое имя, не правда ли?
VII. О предосторожностях, принятых Рультабилем для защиты замка Геркулес на случай вражеской атаки
У Рультабиля даже не хватило любезности поинтересоваться объяснением этого странного прозвища. Казалось, он был погружен в мрачные размышления.
Странный обед! Странный замок! Странные люди!
Томное изящество госпожи Эдит не смогло поднять настроения присутствующих. Здесь были две пары новобрачных, четверо влюбленных, которые должны были бы излучать радость жизни, однако обед вышел на редкость грустным: призрак Ларсана витал над присутствующими.
Читать бесплатно другие книги:
