Горящая земля Корнуэлл Бернард

– Мне нужно видеть эту новую крепость. – И я дал Хэберту еще одну монету, прежде чем ударить пятками своего коня и поскакать между двумя хижинами в поле, где всходил ячмень.

Я думал о Скади, о ее жестокости, о ее отчаянной жажде стать правительницей. Она могла повелевать людьми одной только силой воли, но обладает ли навыками, чтобы командовать ими в бою? Однако Хэстен не был дураком, он бы не оставил ее командовать, если бы сомневался в ее способностях, и я был уверен, что он дал ей достаточно воинов и умелых советчиков. Я снова ударил пятками лошадь, направляя ее на юг, между деревьями.

Мои люди следовали за мной. Я скакал безрассудно, не заботясь о том, что в лесу могут скрываться датчане, – правда, мы ни одного не видели. Я чувствовал, что гарнизон Скади радуется, что остается за стенами, уверенный в своей способности отразить любую атаку.

Мы добрались до края возвышенности, где земля круто обрывалась к паутине ручьев и бухточек, перерезающих болота. За болотом лежал широкий Темез, его далекий южный берег был едва виден в туманной дымке. Четыре корабля медленно скользили по огромному пространству отражающей свет воды. Это датчане патрулировали реку в поисках добычи, выискивая любой сакский корабль, идущий вниз по течению из Лундена.

А справа я видел остров Канинга, и тамошний ручей, и громадный флот на берегу Канинги. Новые укрепления были едва заметны за склоном холма, на котором стояла старая крепость.

Что там говорил отец Хэберт? Что старые укрепления охраняют всего пятьдесят человек. Я видел наконечники копий, поблескивающие у обращенных на север ворот, – казалось, что копий куда больше пятидесяти, и стена неплохо сохранилась. Я знал, что южная стена, та, что над руслом, рушится, но обращенные к земле укрепления поддерживали в хорошем состоянии.

– Скади видела, что мы пришли, – сказал я, – и послала подмогу в старую крепость.

– У нее там достаточно копий, – согласился Финан.

– Поэтому нам придется захватить обе крепости.

– Почему не оставить эту гнить? – спросил Финан, указав на старые укрепления.

– Потому что я не хочу, чтобы тамошние ублюдки были за нашими спинами, когда мы нападем на новую крепость. Вот почему нам придется сперва убить их.

Финан ничего не ответил. Все молчали.

Войны, в которых мы сражались всю жизнь, диктовали свои правила, повелевающие строить крепости, потому что крепости выигрывают войну. Альфред защищал Уэссекс с помощью бургов – больших, снабженных сильными гарнизонами крепостей; Этельред Мерсийский строил бурги. Хэстен, насколько мы знали, пока не осмелился напасть ни на один бург, потому что понимал – его люди погибнут во рвах и под высокими стенами. Он хотел ослабить Мерсию и заморить голодом защитников бургов, прежде чем рискнуть атаковать эти укрепления.

Две крепости в Бемфлеоте не были бургами, но их укрепления не менее грозны. Они окружены стенами и рвом, утыканным кольями, и, несомненно, ниже, у реки, протянулся большой ров с водой. А за стенами находились люди, умеющие убивать, – копьеносцы и мечники, и они ожидали нас не в одной крепости, а в двух.

– Нам придется взять обе крепости? – спросила Этельфлэд робко, нарушив тишину.

– Первую мы возьмем легко.

– Легко, господин? – переспросил Финан с кривой улыбкой.

– Легко и быстро, – подтвердил я с куда большей уверенностью, чем чувствовал на самом деле.

Старая крепость была грозной и массивной, но я сомневался, что датчане отрядили достаточно людей, чтобы защищать каждый ярд ее укреплений. Я рассчитал, что, как только прибудут войска этелинга Эдуарда, у меня хватит воинов напасть на старую крепость в нескольких местах одновременно. Эти нападения заставят защитников растягивать свои силы, пока одна из наших атак не увенчается успехом.

То был не ахти какой план, но он сработает, хотя я боялся, что потеряю много людей. Однако у меня не было особого выбора. Нужно было совершить невозможное: захватить две крепости. По правде говоря, я понятия не имел, как взять вторую, новую крепость у воды, просто знал, что это следует сделать.

Мы вернулись в лагерь.

* * *

На следующее утро все стало запутанным и непонятным.

Похоже, датчане осознали угрозу, которую мы собой представляем, и решили сделать сегодня то, что должны были сделать еще вчера.

Они знали, что мы стоим лагерем вокруг старого дома в Тунреслиме. К югу от лагеря я разместил в лесу множество часовых, но, конечно, некоторые умные датчане проскользнули мимо них, чтобы увидеть свежую вырубку вокруг дома. И Скади – или тот, кто давал ей советы, – подумала, что если атаковать на рассвете, то удастся убить многих наших людей и обескуражить остальных. Затея была довольно умная, вот только слишком уж очевидная.

Я поднял всех воинов посреди звездной ночи, приказал часовым вернуться из леса, позаботился о том, чтобы все собрались. Мы оседлали лошадей, натянули кольчуги и уехали.

Лагерные огни все еще тлели, наводя на мысль, что мы спим.

Мы двигались достаточно шумно, чтобы потревожить мертвых на маленьком кладбище Тунреслима, но датчане, наверное, и сами шумели и не знали, что мы покинули лагерь.

– Мы не можем поступать так каждое утро, – проворчал Элфволд.

– Если они планируют нас атаковать, то нападут именно этим утром, – ответил я. – А к завтрашнему дню мы уже будем в их крепости на вершине.

– К завтрашнему дню? – удивленно переспросил он.

– Если Эдуард прибудет сегодня.

Я планировал напасть на старую крепость, как только у меня появится такая возможность. Мне просто требовалось достаточно людей, чтобы предпринять восемь или девять атак одновременно.

Мы въехали в деревню, где и затаились, – четыреста человек, готовых к битве. Я предполагал, что датчане могли заметить наш маневр, потому настоял на том, чтобы все остались в седлах.

Разбуженные жители деревни принесли нам кислого эля, а отец Хэберт нервно предложил мне чашку меда.

Мед оказался на удивление хорош, и я велел подать его Этельфлэд и двум ее служанкам – единственным женщинам в нашем войске.

– Если датчане атакуют, – сказал я ей, – ты останешься здесь со своими телохранителями.

Она с сомнением посмотрела на меня, но в кои-то веки не спорила.

Все еще было темно. Единственными доносившимися до нас звуками были стук копыт беспокоившихся лошадей и позвякивание уздечек. Иногда кто-нибудь подавал голос, но большинство людей, ссутулившись, спали в седлах. Из отверстий в крышах поднимался дымок, сова печально ухала в лесах, и я почувствовал, как унылый озноб охватил мою душу. Я не мог стряхнуть с себя это уныние.

Я прикоснулся к молоту Тора и вознес молитву богам, чтобы те послали мне знак, но все, что я слышал, – это повторяющийся печальный крик совы.

Можно ли взять две крепости? Я боялся, что боги покинули меня, что, явившись на юг из Нортумбрии, я лишился их благосклонности. Что я сказал Альфреду? Что мы здесь для того, чтобы забавлять богов, но как богов могло позабавить мое предательство? Я вспомнил о разочаровании Рагнара, и воспоминание об этом пронзило мою душу. Вспомнил презрение Бриды, зная, что заслужил его. Тем утром, когда край неба позади меня посветлел, когда на нем появилась серая полоса, я чувствовал себя никчемным. Чувствовал себя так, будто у меня не осталось будущего, и ощущение это было таким сильным, что я почти впал в отчаяние.

Я повернулся в седле, ища глазами Пирлига. Валлийский священник оказался одним из немногих, кому я доверял всем сердцем, и мне был нужен его совет. Но не успел его окликнуть, как раздался предупреждающий крик:

– Приближаются всадники, господин!

Я оставил Финана и горстку людей в качестве наших единственных часовых. Они разместились на краю полей, на полпути между деревней и старым домом, и теперь Финан послал человека, чтобы тот предупредил меня о продвижении датчан.

– Они в лесу, господин, – сообщил мне этот часовой, – рядом с нашим лагерем.

– Сколько?

– Трудно сказать, господин, но, похоже, целое полчище.

Что могло означать двести или две тысячи, и благоразумие велело мне подождать, пока Финан не подсчитает точнее численность врага. Но я был в мрачном расположении духа, чувствовал свою обреченность и отчаянно нуждался в посланном богами знаке. Поэтому повернулся к Этельфлэд.

– Жди здесь со своими телохранителями, – распорядился я и, не дожидаясь ответа, вытащил из ножен Вздох Змея.

Звук длинного клинка, царапающего устье ножен, принес мне утешение.

– Датчане в нашем лагере! – крикнул я. – И мы их убьем!

Я бросил своего коня в галоп – того жеребца, что забрал у Алдхельма. Это был хороший конь, должным образом вышколенный, но я все еще не привык к нему. Элфволд догнал меня.

– Сколько их там? – спросил он.

– Достаточно! – крикнул я в ответ.

Меня захлестнула волна азарта и легкомыслия – я знал, что это глупо. Но рассудил так: датчане нападут на лагерь, почти сразу поймут, что мы этого ждали, и тогда будут вести себя осторожно. Хотелось, чтобы они не успели ничего понять, поэтому заставил коня перейти на рысь. Весь мой отряд, больше трехсот человек, вереницей следовал за мной по тропе. Первые дневные тени лежали в колеях, птицы взлетали из леса впереди.

Я повернулся в седле – и увидел копья и мечи, топоры и щиты. Воины-саксы в серых кольчугах в сером рассвете, с суровыми лицами под козырьками шлемов. И во мне стала вздыматься ярость битвы. И жажда убийства. Я пребывал в мрачном настроении, решив, что должен бросить себя на милость богов. Если они хотят, чтобы я выжил, если пряхи желают вплести мою нить обратно в золотую ткань, тогда я переживу это утро. Знамения и знаки, мы делаем то, что они велят, – поэтому и поскакал вперед, чтобы выяснить волю богов. Это было глупо.

Слева от нас появились всадники, заставив меня вздрогнуть, но это были лишь Финан и его оставшиеся семеро людей, галопом присоединившиеся к нам.

– Их, должно быть, три сотни, – крикнул он. – А может, и четыре!

Я молча кивнул и снова ткнул пятками коня.

Дорога к старому дому была достаточно широкой, чтобы четыре или пять человек могли ехать в ряд. Финан, наверное, ждал, что я остановлю наших всадников недалеко от небольшого пространства, которое мы расчистили вокруг дома, и построю людей в линию за деревьями, но во мне поселилась беспечность.

Впереди вспыхнул свет. День все еще был серым, ночь окутывала западный горизонт, но этот новый, внезапно загоревшийся свет был ярко-красным. Я догадался, что датчане подожгли тростниковую крышу дома, так пусть теперь этот огонь озарит их гибель.

Я видел край леса и поваленные стволы деревьев, срубленных нами вчера, видел тусклый свет гаснущих лагерных костров, темные силуэты людей и лошадей и мерцание огня, отражающегося от шлемов, кольчуг и оружия.

И снова погнал жеребца вперед, и проревел боевой клич:

– Убейте их!

Мы налетели неровным строем, вырвавшись из-за деревьев с мечами и копьями, полные ненависти и ярости, и, едва появившись на расчищенном месте, я понял, что мы в меньшинстве. Датчане явились большим отрядом, по меньшей мере в четыре сотни, и многие из них все еще сидели в седлах. Но они рассыпались по лагерю, и лишь некоторые заметили наше появление раньше, чем наши лошади и клинки появились в рассветном мареве.

Самое большое скопление врага было на западном крае вырубки; датчане пристально смотрели туда, где за темной землей слабо сверкало зарево от огней Лундена. Может, они подозревали, что мы оставили любую надежду захватить крепости и под покровом ночи, крадучись, отступили к далекому городу.

Вместо этого мы явились с востока; за нами мерцал разгорающийся свет. Услышав первые вопли и крики, датчане повернулись.

Теперь нас освещал красный огонь горящей крыши старого дома. Красный огонь блестел, отражаясь от зубов лошадей, наших кольчуг и клинков; я все еще вопил, замахнувшись мечом на первого противника. Он был пешим и держал копье с широким наконечником, которое попытался направить на моего коня, но Вздох Змея попал ему в голову, а я поднял меч и ринулся на следующего противника, не побеспокоившись взглянуть, какую рану нанес. Я просто продолжал рваться вперед, нагоняя на врагов все больше страха.

Мы застали их врасплох и на несколько мгновений стали повелителями резни, когда рассыпались, покинув дорогу, и рубили пеших людей, искавших поживу между умирающими лагерными кострами.

Я увидел, как Осферт ударил человека по голове обухом топора, сбив с врага шлем и послав датчанина спиной вперед в костер. Этот воин, должно быть, имел привычку после еды вытирать руки о волосы, потому что жир вспыхнул мгновенно и ярко. Враг корчился и вопил, голова его напоминала маяк, когда он, шатаясь, встал на ноги, потом его затоптала лавина всадников.

Искры взлетали под ударами копыт, лишившиеся седоков лошади в панике бежали.

Финан был рядом со мной. Финан, Сердик, Ситрик и я – мы вместе подлетели к большой группе конных воинов, которые глазели на запад через землю, затененную ночью. Я все ещекричал, налетев на них, замахнувшись мечом на желтобородого человека, который отразил удар поднятым щитом. Потом он получил удар копьем под щит, и наконечник, пробив его кольчугу, вонзился в живот.

Что-то обрушилось на мой щит, но я не мог посмотреть влево, потому что щербатый воин пытался воткнуть меч в шею моего скакуна. Я отбил клинок Вздохом Змея и рубанул врага по руке, но его кольчуга выдержала удар.

Теперь мы были в самой гуще врагов и не могли двигаться дальше, но другие мои люди мчались нам на помощь.

Я ринулся на щербатого, но тот был быстрым и отразил щитом мой меч… А потом его лошадь споткнулась. Ситрик ударил его топором, и я мельком увидел разрубленный металл и внезапно хлынувшую кровь.

Я пытался заставить своего коня перемещаться. Среди всадников находились пешие датчане, и, если бы кто-нибудь из них полоснул по ногам моего скакуна, я бы вылетел из седла, а человек не бывает более беззащитен, чем упав с лошади.

Справа по моему животу скользнуло копье и воткнулось в изнанку моего щита, а я махнул Вздохом Змея назад, целя в бородатое лицо. Я почувствовал, как дробятся зубы противника, и рванул меч обратно, чтобы край клинка нанес более глубокую рану.

Пронзительно ржала лошадь, люди Элфволда были теперь в гуще боя, и наше нападение разделило силы датчан. Некоторые из них отступили вниз по холму, но большинство отступило на север или на юг вдоль перевала; теперь они перестроились и ринулись на нас с двух сторон, издавая воинственные кличи.

Солнце встало, яркое и слепящее, дом превратился в пылающий ад, такой же яркий, как солнце, в воздухе кружились искры.

Хаос. Недолго на нашей стороне оставалось преимущество внезапности, датчане быстро оправились и сомкнулись вокруг нас.

Вершина холма у обрыва превратилась в место смятения – там топтались кони, кричали люди, раздавались резкие звуки метала, ударяющего о металл.

Я повернул на север и пытался согнать датчан с холма, но они были так же полны решимости прикончить нас, как мы – их. Я парировал удар меча, наблюдая за тем, как воин стиснул зубы, пытаясь отсечь мне голову. Столкновение клинков заставило мою руку дернуться вверх, но я остановил замах вражеского меча и ударил датчанина в лицо рукоятью Вздоха Змея. Тот атаковал снова, попал мне по шлему, отчего голова наполнилась звоном; тогда я вновь ударил его. Я находился слишком близко к противнику, чтобы пустить в ход край клинка, а датчанин сильно саданул меня по правой руке краем щита.

– Дерьмо, – натужно бросил он мне.

Его шлем был украшен жгутами желтой шерсти, поверх кольчужных рукавов он носил браслеты, что указывало на человека, добывшего сокровище в битве. В его глазах, отражавших свет огня, стояла ярость. Он так хотел меня убить!

Мой украшенный серебром шлем и еще больше браслетов, чем у него, говорили о том, что я – известный воин. Может, он даже знал меня и желал похвастаться, что убил Утреда Беббанбургского.

Я увидел, как противник опять стиснул зубы, пытаясь полоснуть меня мечом по лицу, а потом его гримаса ярости превратилась в гримасу удивления, глаза широко распахнулись, красный свет в них погас. Он издал булькающий звук, тряхнул головой, отчаянно пытаясь удержать дрогнувший меч, когда топор врезался ему в спину.

Ситрик снова замахнулся топором, и человек этот с невнятным звуком рухнул с седла. И тут мой конь завизжал и шатнулся вбок: пеший датчанин воткнул копье в его живот. Финан сбил этого датчанина своим конем, а я выдернул ноги из стремян.

Мой скакун рухнул, дергаясь и дрыгая ногами; он все еще визжал, а моя правая нога оказалась под ним.

Другой конь опустил копыто в волоске от моего лица. Я прикрылся щитом и попытался выбраться из-под жеребца. В мой щит врезался чей-то клинок. Лошадь наступила на Вздох Змея, и я чуть его не лишился. Мир превратился в мешанину стука копыт, воплей и смятения. Я снова попытался выбраться, а потом что-то – то ли клинок, то ли копыто – ударило по задней части моего шлема, и полный смятения мир стал черным.

Я был оглушен и слышал, как в темноте кто-то жалобно стонет. Оказалось, это был я. С меня пытались стащить шлем; когда тот, кто это делал, понял, что я еще жив, он приставил нож к моим губам. Помню, я подумал о Гизеле и отчаянно проверил, держу ли я рукоять Вздоха Змея. Но рукояти не было в моей руке, и я завопил, зная, что буду лишен веселья Валгаллы. А потом все заволокло красным.

* * *

Я ощущал на лице тепло, перед глазами все еще дрожало красное марево, и, придя в себя, обнаружил, что пытавшийся меня убить человек сам умирает и его кровь течет на мое лицо. Потом Сердик столкнул умирающего и вытащил меня из-под мертвого коня.

– Вот! – Ситрик сунул мне в руку Вздох Змея.

И Ситрик, и Сердик были пешими.

Датчанин победоносно закричал и сделал выпад с седла копьем с толстым древком. Сердик отразил удар черным, опаленным щитом. Я пырнул всадника в бедро Вздохом Змея, но удар был слабым, копье полоснуло меня, тяжело врезавшись в мой щит.

Враги чуяли близкий триумф, рвались вперед и крошили липовое дерево наших щитов.

– Убейте их лошадей! – прокричал я, но из горла моего вырвался лишь хрип.

Справа появились несколько человек Веостана: они погнали своих коней на датчан. Я увидел, как сакс извернулся в седле; рука, в которой он сжимал копье, повисла, держась лишь на обломке кости и сухожилии.

– Иисус! Иисус! – кричал кто-то.

Это был отец Пирлиг, присоединившийся к нам. Валлийский священник сражался пешим, его брюхо выпирало под кольчугой, копье в его руках походило на маленькое дерево. Щита при нем не было, поэтому он орудовал копьем обеими руками, вгоняя его во вражеских коней, чтобы удержать их на расстоянии.

– Спасибо вам, – сказал я Сердику и Ситрику.

– Мы должны отступить, господин, – сказал Сердик.

– Где Финан?

– Назад! – крикнул Сердик, бесцеремонно схватил меня за плечо и потащил прочь от датчан.

Финан сражался позади нас, рубя топором датчан на южном конце перевала, где его поддерживали большинство моих людей и мерсийцы Элфволда.

– Мне нужна лошадь! – прорычал я.

– Что за неразбериха, – сказал Пирлиг, и я чуть не засмеялся, потому что его тон и слова были такими мягкими.

То было больше чем неразбериха – то было бедствие. Я привел своих людей на край холма, а датчане оправились от нашей атаки и теперь окружили нас. К востоку, северу и югу от нас были датчане, и они пытались согнать нас с перевала, чтобы преследовать вниз по крутому склону, где наши тела превратились бы в кровавое месиво под восходящим солнцем.

По меньшей мере сотня моих саксов остались теперь без коней, и мы образовали круг внутри отчаянной «стены щитов». Слишком многие погибли, причем некоторые от рук своих же, потому что в этом водовороте трудно было отличить друга от врага.

Некоторые саксы имели на щитах крест, но не все. Здесь валялось и немало тел датчан, но их выжившие намного превосходили нас числом.

Они окружили мою маленькую «стену щитов», а их всадники загоняли конных саксов обратно в лес.

Элфволд потерял скакуна и пробился ко мне.

– Ты – ублюдок! – орал мерсиец. – Ты – предательский ублюдок!

Он, должно быть, подумал, что я намеренно завел их в ловушку, но лишь моя глупая беспечность, а не предательство привела к такой беде.

Элфволд вскинул щит, когда налетели датчане и обрушили на нас удары сверху вниз. Я вогнал Вздох Змея в грудь лошади, вывернул клинок и вонзил снова, а Пирлиг приподнял человека с седла ужасным ударом своего тяжелого копья.

Но Элфволд пал, его шлем был разрублен, его кровь и мозги выплеснулись на мое лицо. Он еще успел осуждающе посмотреть на меня, прежде чем начал дрожать и биться в судорогах, а мне пришлось отвернуться, чтобы вогнать меч в другого датчанина, чья лошадь споткнулась о труп.

А потом враги отступили от нашей «стены щитов», чтобы приготовиться к новой атаке.

– Иисусе, Иисусе! – вскричал Элфволд.

В его горле заклокотало, и он затих.

Наша «стена щитов» сжалась, щиты были расщеплены и окровавлены. Датчане насмехались над нами, рычали на нас и обещали мучительную смерть.

Люди придвинулись ближе друг к другу, и я должен был их подбодрить, но я не знал, что сказать, ведь то была моя вина, мое безрассудство. Я напал, не выяснив сначала, насколько силен враг. Я подумал, что моя смерть вот-вот придет, но я отправлюсь в загробную жизнь, зная, что забрал с собой слишком много хороших людей.

Итак, единственное, что мне оставалось, – это славно умереть. Протиснувшись мимо щита Ситрика, я пошел навстречу врагу.

Датчанин принял мой вызов и поехал ко мне. Я не видел его лица, потому что за его спиной светило восходящее солнце, но я полоснул Вздохом Змея по губам датского скакуна и выбросил вперед щит, чтобы принять на него удар меча. Конь встал на дыбы, я сделал выпад, целясь ему в живот, и промахнулся, потому что другой воин слева уже занес для удара топор. Я шагнул в сторону и поскользнулся на скользкой путанице внутренностей, вывалившихся из выпотрошенного топором трупа.

Я упал на одно колено, но мои люди снова пришли мне на помощь. Конь бился на земле, а я встал, ринулся на всадника, ударил его мечом наугад – меня ослепляло солнце, и я не видел, куда попал. Справа от меня конь с торчащим в груди копьем кашлял кровью. Я кричал, хоть не помню, что именно…

А слева с воинственными кличами ринулись в атаку новые всадники.

Умри славно. Умри славно. Что еще может сделать человек? Его враги должны сказать о нем, что он умер как мужчина.

Я снова бросился вперед, отогнав коня прочь; меч ударил по верхушке моего щита, разрубив железную оковку и послав деревянную щепку мне в глаз. Я снова рубанул и почувствовал, как Вздох Змея царапнул по кости, пропоров бедро всадника. Тот нанес удар сверху вниз.

Я моргнул, избавившись от щепки, а вражеский меч угодил мне в шлем, отскочил и стукнул меня по плечу. Кольчуга остановила удар, а потом натиск внезапно ослабел, потому что отец Пирлиг вогнал копье всаднику в бок. Валлиец потащил меня обратно к «стене щитов».

– Да славится Господь! – повторял он снова и снова.

Вновь прибывшие всадники были саксами.

Они ехали под знаменем с уэссекским драконом, и во главе них скакал Стеапа, а он один стоил десяти человек. Они явились с севера и теперь врзались в датчан.

– Коня! – закричал я, и кто-то подвел мне скакуна.

Пирлиг придержал нервничающее животное, пока я садился в седло. Я сунул сапоги в незнакомые стремена и прокричал своим пешим людям, чтобы те нашли себе лошадей. Слишком много животных погибло, но уцелело достаточно потерявших всадников коней, которые бродили среди побоища.

Оглушительный треск возвестил о том, что крыша горящего дома рухнула. Пылающие балки падали одна за другой, каждая из них выбрасывала в потемневшее от дыма небо новое облако искр.

Я поскакал к древнему священному камню, перегнулся с седла и, прикоснувшись к его вершине, произнес молитву Тору.

Из отверстия в камне торчало копье, и я вложил в ножны Вздох Змея, чтобы выдернуть это оружие с длинным древком. Наконечник был окровавлен. Копейщик, датчанин, лежал мертвым около камня. Конь наступил на его лицо, изуродовав его и оставив глазное яблоко свисать с края шлема.

Стиснув ясеневое древко, я погнал своего коня туда, где еще шел бой.

Внезапное появление Стеапы и его людей полностью ошеломило датчан, те повернулись и кинулись обратно, под защиту крепости, а Стеапа преследовал их по пятам.

Я попытался его догнать, но он исчез среди деревьев. Все саксы теперь превратились в преследователей, густой лес был полон беглецов и коней. Финан каким-то образом нашел меня и поехал рядом, пригибаясь, под ветвями. Раненый пеший датчанин отшатнулся от нас, потом упал на колени, но мы не обратили на него внимания.

– Всемилостивый Иисус! – прокричал мне Финан. – Я уж думал, мы обречены!

– Я тоже.

– Откуда ты знал, что приближаются люди Стеапы? – спросил он и погнал коня за удирающим датчанином, который неистово погонял свою лошадь.

– Я не знал! – прокричал я, хотя Финан слишком сосредоточился на своей добыче, чтобы меня услышать.

Я догнал его и нацелил копье в поясницу датчанина.

Опавшие листья взметнулись мне в лицо из-под копыт вражеской лошади, но я все равно нанес удар, а Финан полоснул мечом. Датчанин упал с седла, а мы галопом пронеслись мимо.

– Элфволд мертв! – крикнул Финан.

– Я видел. Он думал, что я предал его!

– Тогда его мозги были в заднице. Куда подевались эти ублюдки?

Датчане скакали к крепости, а наша погоня за всадником увела нас слегка к востоку.

Помню яркий зеленый солнечный свет на листьях, помню, как мы проскакали мимо барсучьей норы, помню стук множества копыт в лиственном лесу, помню облегчение оттого, что я остался жив, хотя только что меня ждала верная смерть… А потом мы оказались на краю леса.

И там все еще царил хаос.

Перед нами была огромная полоса травы – здесь обычно паслись овцы и козы. Земля понижалась, уходя к седловине, а после круто поднималась к воротам старой крепости, стоящей высоко на куполообразном холме.

Датчане галопом скакали к крепости, им не терпелось укрыться за ее рвом и укреплениями, но люди Стеапы уже были среди беглецов, полосуя и рубя с седел.

– Пошли! – крикнул мне Финан и дал шпоры своему коню.

Он раньше меня увидел открывшуюся возможность. Первой моей мыслью было остановить его, остановить беспорядочную атаку Стеапы, но потом мною снова овладело безрассудство.

Я прокричал какой-то воинственный клич без слов и ринулся за Финаном.

Время будто замерло. Теперь я не могу сказать, сколько продлился тот бой на краю холма, но солнце уже встало, его свет мерцал на воде Темеза и освещал высокую траву седловины, делая ее ослепительно-зеленой.

Поток всадников протянулся от леса до крепости.

Мой загнанный конь тяжело дышал, его бока были в пене, но я продолжал его погонять, когда мы поравнялись с оравой месящих дерн преследуемых и преследователей. Финан понял раньше меня, что датчане могут слишком поздно закрыть ворота. Он понял, что они пребывают в такой панике и вообще не подумают закрыть ворота. Пока их люди будут рваться по насыпи, ведущей через ров, и под деревянной аркой, они оставят ворота открытыми, но воины Стеапы так перемешались с датчанами, что некоторые саксы успеют проникнуть в крепость, и, если достаточно наших воинов попадут внутрь, мы сможем ее захватить.

Позже, много позже, когда поэты пели о бое, кипевшем в тот день, они утверждали, что мы со Стеапой атаковали вместе старый дом Тунреслима, что мы нагнали на датчан панику и напали на крепость, пока враг не оправился от поражения. Они рассказали все неверно, конечно, но, с другой стороны, они ведь поэты, не воины.

Правда заключается в том, что Стеапа спас меня от верного поражения, и в том, что ни один из нас не нападал на крепость, потому что нам и не нужно было это делать. Первым из людей Стеапы разрешили проехать в ворота, и, лишь когда они очутились внутри, датчане осознали, что вместе с их воинами в крепость ворвался враг.

И тогда начался еще один отчаянный бой. Стеапа приказал своим людям спешиться, и они построились в крепости у ворот «стеной щитов». Эта «стена» была обращена и к внутренней части крепости, и к освещенному солнцем склону, и датчане, оказавшиеся в ловушке снаружи, не смогли прорвать ее и влететь внутрь. Тогда они устремились вниз по крутому восточному склону, отчаянно спеша к новым укреплениям. А мы просто вошли в ворота, чтобы присоединиться к увеличивающейся «стене щитов» Стеапы внутри старой крепости.

И тут я увидел Скади. Я так никогда и не узнал, возглавляла ли она всадников у дома, что горел теперь в Тунреслиме, но она командовала людьми в старой крепсти и вопила, призывая к атаке. Но нас теперь было гораздо больше. В «стене» Стеапы стояло не меньше четырехсот датчан, и появлялось все больше всадников-саксов. Над нами развевалось гордое знамя Уэссекса, вышитый на нем дракон забрызгала кровь.

Скади визжала на нас. Она была верхом, в кольчуге, с непокрытой головой, ее длинные черные волосы развевались на ветру, когда она размахивала мечом. Моя бывшая пленница погнала коня к «стене щитов», но у нее хватило здравого смысла сдержать скакуна, когда круглые щиты разом поднялись и на нее нацелились длинные копья.

Веостан привел еще всадников; он объехал правый фланг «стены» Стеапы и приказал своим людям напасть. Стеапа скомандовал, чтобы «стена» двинулась вперед, и мы зашагали по солнечному склону к большим домам, венчавшим холм. Люди Веостана неслись перед нами, и датчане, поняв, какая их ожидает судьба, бежали.

Вот так мы захватили старую крепость. Враги торопились вниз по склону холма, один человек тащил за узду лошадь Скади. Она повернулась в седле, глядя на нас.

Мы не преследовали бегущих. Мы устали, были покрыты кровью и синяками, были изранены и потрясены. Кроме того, мост, ведущий к новой крепости, охраняла датская «стена щитов». Не все беглецы направились к этому мосту, некоторые заставили своих коней переплыть глубокий узкий ручей и добрались до Канинги.

Дракон развевался над стенами старой крепости, а рядом с ним – крест Элфволда. Флаги знаменовали победу, но наша победа ничего не будет значить, если мы не захватим новую крепость.

Впервые я смог рассмотреть ее так подробно. И выругался.

Глава четырнадцатая

Этельфлэд присоединилась ко мне на укреплениях. Сперва она ничего не говорила, но, не заботясь о том, кто за нами наблюдает, просто обняла меня. Мой помятый щит, все еще висевший на левой руке, прикрыл Этельфлэд, когда я притянул ее ближе.

– Я думала, ты погиб, – спустя некоторое время проговорила Этельфлэд.

– Кто тебе такое сказал?

– Никто, – ответила она. – Я наблюдала.

– Наблюдала? Откуда?

– С края лагеря, – спокойно призналась она.

– Ты с ума сошла? – сердито спросил я и оттолкнул ее, чтобы на нее посмотреть. – Ты хотела, чтобы датчане захватили тебя в плен?

– У тебя все лицо в крови. – Этельфлэд прикоснулась пальцем к моей щеке. – Она высохла. Все было плохо?

– Да, но будет куда хуже, – отозвался я, кивнув на новую крепость.

Она стояла у подножия холма, там, где крутой, поросший травой откос переходил в более покатый склон. Заканчивался он у низкого длинного пригорка – извиваясь, тот убегал в болота рядом с речкой. Сейчас был почти отлив, и я видел путаницу илистых отмелей там, где русло исчезало в болоте. Хэстен построил свою новую крепость на этом последнем выступе твердой земли, а потом выкопал глубокий ров, чтобы защитить восточную стену от атаки в лоб. Он превратил крепость в остров. Ее длина трижды превышала ее ширину.

Южные укрепления тянулись вдоль русла, их защищала глубокая вода; западные и северные стены выходили на затопляемые в прилив бухточки и бесконечные болота. Обращенный же к нам восточный палисад с главными воротами находился под защитой недавно выкопанного рва. Через ров был перекинут деревянный мост, но сейчас, когда последние беглецы благополучно через него перебрались, его разбирали и заносили широкие доски обратно в крепость. Некоторые работали, стоя в воде, которая посередине рва доходила им только до пояса.

Итак, ров можно пересечь во время отлива, хотя это служило невеликим утешением, потому что разница между приливом и отливом здесь была по крайней мере в два роста высокого человека, значит в те часы, когда ров можно перейти вброд, его дальняя сторона превращается в крутой склон, покрытый клейкой липкой грязью.

Внутри крепости было полно строений, некоторые имели крыши из досок, другие – из парусины, но не из тростника: Хэстен позаботился о том, чтобы его твердыню не подожгли горящие стрелы. Я догадывался, что многие балки и столбы этих домов взяты из разоренной и сожженной деревни, чьи руины лежали к востоку от новой крепости, где нижняя часть склона холма была шире всего.

В длинной крепости было множество датчан, но явно еще больше жили на своих судах. Более двухсот военных кораблей с высокими носами вытащили на дальний берег. С большинства сняли мачты, на некоторых между подпорками мачт натянули навесы. На навесах сохла выстиранная одежда, в тени корпусов дети играли в грязи или глазели на нас.

Я также насчитал двадцать три корабля, стоящих на якорях, все с мачтами и свернутыми на реях парусах. На борту каждого из них находились люди, значит они в любой момент готовы были отплыть в море. Я подумывал о том, чтобы привести суда из Лундена, но, поскольку стоящие на якорях суда явно приготовились мгновенно отплыть, любой маленький флот, который мы смогли бы развернуть, был бы быстро разбит.

Тяжело ступая, к нам сзади подошел Стеапа. Его ужасное лицо с туго натянутой кожей и хищными глазами выглядело непривычно тревожным, когда он опустился на колени перед Этельфлэд и стащил с головы шлем, обнажив спутанные волосы.

– Моя госпожа, – моргая, сказал он.

– Встань, Стеапа, – отозвалась Этельфлэд.

Этот человек в одиночку уложил бы дюжину датчан, меча его боялись в трех королевствах, но перед Этельфлэд он трепетал. Она была членом королевской семьи, а Стеапа – сыном рабыни.

– Госпожа Этельфлэд, – властно произнес я, – хочет, чтобы ты спустился с холма, пересек ров, свалил ворота и вывел датчан из крепости.

На мгновение он мне поверил. Лицо Стеапы стало встревоженным, потом он, нахмурившись, посмотрел на меня, но все еще не знал, что сказать.

– Спасибо тебе, Стеапа, – тепло проговорила Этельфлэд, чем спасла его от замешательства. – Ты одержал великолепную победу! Я позабочусь о том, чтобы мой отец узнал о твоем триумфе.

Лицо Стеапы прояснилось, но все равно он запинался.

– Нам повезло, моя госпожа.

– Похоже, нам всегда везет, когда сражаешься ты. Как Хедда?

– С ней все хорошо!

Стеапа просиял, удивленный, что Этельфлэд снизошла до такого вопроса. Сам я не мог припомнить имя жены Стеапы, крошечного создания, но Этельфлэд его помнила, даже знала, как зовут их сына.

– Мой брат поблизости? – спросила Этельфлэд.

– Во время сражения он был с нами, поэтому должен быть неподалеку, моя госпожа.

– Я найду его, – объявила она.

– Не без телохранителей, – прорычал я.

Я подозревал, что некоторые из беглецов-датчан все еще скрываются в лесах.

Страницы: «« « ... 2021222324252627 » »»