Горящая земля Корнуэлл Бернард

– Северные ярлы и вправду собираются напасть на Альфреда? – спросил он меня.

– Да.

– Господи, помоги нам!

Люди перебирались в старый город. Лунден состоял из двух городов: римский был построен на возвышенности, а к западу от него, за рекой Флеот, выросло новое поселение саксов. Римский город – место высоких каменных стен и тускнеющего великолепия мраморных колонн, а сакский – зловонное болото плетней и тростниковых крыш. Только вот люди предпочитали болото – они клялись, что в осыпающихся римских зданиях живут призраки.

Теперь, боясь людей Хэстена больше, чем любого призрака, они пересекли Флеот и укрылись в старых домах.

Город вонял. Римские сточные трубы просели, выгребных ям не хватало, и улицы стали грязными. Скот заперли в старой римской арене, а свиньи рылись на улицах.

Гарнизон Веостана дежурил на стенах, высоких и крепких. Большая часть укреплений была построена римлянами, но там, где время разрушило каменную кладку, стояли палисады из толстого дуба.

Финан каждый день водил всадников на север и восток и приносил новости о том, что датчане возвращаются на восточные земли.

– Они забирают награбленное в Бемфлеот, – сказал он, – награбленное и рабов.

– А сами остаются в Бемфлеоте?

Финан покачал головой:

– Они возвращаются в Мерсию.

Он был зол, потому что у нас не хватало людей, чтобы напасть на датских всадников. Финан мог только наблюдать.

Ралла вел разведку вниз по реке на «Халигасте» и видел, как из-за моря прибывают все новые датчане.

Ползли слухи, что и в Уэссексе, и в Мерсии царит смятение, и команды торопились урвать свою часть добычи.

Тем временем Хэстен сеял разрушение на пахотных землях Мерсии, пока Этельред ожидал в Глевекестре атаки, которая так и не последовала.

На следующий день после того, как Элфволд привел своих людей в Лунден, пришли новости, которых я ожидал. Флот Нортумбрии причалил в Дефнаскире и разбил лагерь над Уиском, значит армия Альфреда из восточных саксов маршировала, чтобы защитить Эксанкестер.

Казалось, саксы обречены. Спустя неделю после вылазки вниз по реке я сидел в зале дворца и наблюдал за тенями, которые огонь отбрасывал на потолок. Монахи пели в похожей на пещеру церкви Эркенвальда, находившейся рядом с мерсийским дворцом. Если бы я поднялся на крышу, то увидел бы отсвет огней к северу и западу. Мерсия горела.

Этой ночью Элфволд оставил надежду.

– Мы не можем просто ждать здесь, господин, – сказал он мне за вечерней трапезой. – В городе достаточно людей, чтобы его защитить, и мои триста человек нужны в другом месте.

Тем вечером я ужинал в своей обычной компании: с Этельфлэд, Финаном, Элфволдом, отцом Пирлигом и Беорнотом.

– Если бы только у меня было еще триста человек, – пробормотал я – и проникся к себе презрением за эти слова.

Даже если бы судьба даровала мне еще триста воинов, мне все равно не хватило бы людей, чтобы взять Бемфлеот. Этельред победил. Мы бросили ему вызов и проиграли.

– Как бы ты поступил на моем месте, господин? – тихо спросил проницательный Элфволд.

Я ответил честно:

– Вернулся бы к Этельреду и уговорил его напасть на датчан.

Элфволд крошил кусок хлеба. Он нашел камешек от мельничного жернова и тер его между пальцами, не сознавая, что делает. Похоже, думал о датчанах, о битве, в которой ему предстоит сражаться, о битве, которую боялся проиграть. Элфволд покачал головой.

– Завтра, – тихо сказал он, – я заберу своих людей на запад.

Он посмотрел на меня:

– Прости.

– У тебя нет выбора, – ответил я.

Я чувствовал себя так, будто проиграл в кости почти все, а потом, как дурак, рискнул всем оставшимся, пойдя на последний бросок.

Я проиграл.

И о чем только думал? Что люди придут ко мне благодаря моей репутации? Вместо этого они остались с теми, кто давал им золото. Этельред не хотел, чтобы я добился успеха, поэтому открыл свои сундуки с серебром и предложил богатство людям, если те присоединятся к его армии. Мне нужна была тысяча человек, и я не смог их найти, а без них ничего не мог сделать.

Я горько подумал о давнем пророчестве Исеулт: что Альфред дастмне силу и я поведу сияющее войско, а моя женщина будет созданием золота.

Той ночью, в верхней комнате дворца, где у меня был соломенный матрас, я смотрел на неяркое сияние далеких огней за горизонтом и жалел, что не остался в Нортумбрии. С тех пор как умерла Гизела, меня несло по воле ветров. Я решил, что призыв Этельфлэд даст моей жизни новую цель, но теперь я больше не видел будущего.

Стоя у окна, у огромной каменной арки, обрамлявшей небо, я слышал пение в тавернах, крики спорящих людей, женский смех – и думал, что Альфред отобрал ту силу, которую мне дал, а обещание сияющего войска обернулось половиной команды, начинающей сомневаться в моей способности куда-либо ее повести.

– Итак, что ты будешь делать? – спросила сзади Этельфлэд.

Я не слышал, как она вошла. Ее босые ноги бесшумно ступали по каменному полу.

– Не знаю, – признался я.

Она подошла и встала рядом. Этельфлэд прикоснулась к моей руке, лежащей на подоконнике, и обвела нежным пальчиком мой большой палец.

– Отек прошел, – сказала она.

– Зуд тоже.

– Видишь? – весело спросила Этельфлэд. – Укус не был знамением.

– Был, но мне еще предстоит выяснить, что оно означало.

Она не сняла ладони с моей руки, ее прикосновение было легким, как перышко.

– Отец Пирлиг говорит, что у меня есть выбор.

– Какой?

– Вернуться к Этельреду или найти монастырь в Уэссексе.

Я кивнул.

Монахи все еще пели в церкви, их гудение порой перекрывали смех и пение, доносящиеся из таверн. Люди искали забвение в эле или же молились. Все они знали, что означают огни пылающего неба, знали, что конец приближается.

– Ты превратила моего старшего сына в христианина? – спросил я.

– Нет, – ответила Этельфлэд, – это он нашел для себя сам.

– Я заберу его на север и выбью из него эту дурь.

Этельфлэд ничего не ответила, просто прижала ладонь к моей руке.

– Монастырь? – без выражения спросил я.

– Я замужем. И церковь говорит мне, что если я не с мужем, которого дал мне Господь, то должна быть целомудренной.

Я все еще глядел на испещренный огнями горизонт; пламя освещало изнанку облаков. Над Лунденом небо было ясным, поэтому лунный свет отбрасывал резкие тени от краев римских черепичных крыш.

Этельфлэд положила голову мне на плечо:

– О чем ты думаешь?

– Что, если мы не победим датчан, не останется никаких монастырей.

– Тогда что же мне делать? – быстро спросила она.

Я улыбнулся.

– Отец Беокка любил говорить о колесе Фортуны, – сказал я и подивился, почему я упомянул Беокку так, будто он остался в прошлом.

Видел ли я приближение конца? Подберутся ли когда-нибудь те далекие огни ближе, пока не спалят Лунден и не выжгут из Британии последнего сакса?

– При Феарнхэмме я был полководцем твоего отца. Теперь я – беглец, у которого не хватает людей, чтобы заполнить скамьи гребцов.

– Мой отец называет тебя своим вершителем чудес, – сообщила Этельфлэд.

Я засмеялся, и она сказала:

– Это правда. Так он тебя зовет.

– Я мог бы совершить для него чудо, – горько произнес я, – если бы он дал мне людей.

И снова подумал о пророчестве Исеулт: Альфред даст мне силу и моя женщина будет созданием золота. Тогда я наконец отвернулся от далеких огней, посмотрел сверху вниз на Этельфлэд и обнял ее.

На следующий день Этельфлэд покинет Лунден, а я останусь безоружным.

* * *

Сперва явились три всадника. Они прискакали на рассвете, галопом пересекли грязную долину Флеота и въехали в городские ворота. Я услышал, как рог зовет с укреплений, быстро оделся, натянул сапоги, поцеловал Этельфлэд и сбежал по лестнице в дворцовый зал как раз тогда, когда дверь распахнулась настежь и вошли трое в кольчугах; их ноги дробили уже расколотые плиты пола. Их предводитель был высоким, мрачным и бородатым. Он остановился в двух шагах от меня.

– У тебя должен быть эль в этом провонявшем дерьмом городе, – сказал воин.

Я недоверчиво уставился на него.

– Мне нужен завтрак, – потребовал он, а потом не выдержал и засмеялся.

Это был Стеапа. Вместе с ним явились двое мужчин помоложе, оба – воины.

Я крикнул слугам, чтобы те принесли еды и эля, все еще с трудом веря в то, что Стеапа здесь.

– Я привел тебе двенадцать сотен человек, – быстро сказал он.

Мгновение я едва мог вымолвить слово.

– Двенадцать сотен? – слабо повторил я.

– Лучших людей Альфреда. И этелинг тоже здесь.

– Эдуард?

Я был слишком удивлен, чтобы беседовать разумно.

– Эдуард и двенадцать сотен лучших людей Альфреда. Мы их обогнали, – объяснил Стеапа, потом повернулся и поклонился, когда в зал вошла Этельфлэд, закутанная в серый плащ. – Твой отец посылает тебе приветствия, госпожа.

– И он послал твоего брата, – добавил я, – с двенадцатью сотнями людей.

– Слава тебе господи, – выдохнула Этельфлэд.

Когда распространились вести о подмоге, зал наполнился людьми.

Тут были мои дети, епископ Эркенвальд, Элфволд и отец Пирлиг, а еще Финан и Веостан.

– Войска поведет этелинг Эдуард, – сообщил Стеапа, – но он должен принять старшинство господина Утреда.

У Эркенвальда был удивленный вид. Он переводил взгляд с Этельфлэд на меня, и я видел – епископ вынюхивает грех со рвением терьера, чующего нору лисы.

– Тебя послал король? – спросил он Стеапу.

– Да, господин.

– Но как же датчане в Дефнаскире?

– Да они всего лишь чешут… – начал было Стеапа и покраснел, потому что чуть не ляпнул то, что, по его мнению, оскорбило бы епископа, не говоря уж о королевской дочери.

– Чешут свои задницы? – закончил я за него.

– Они ничего не делают, моя госпожа, – пробормотал Стеапа.

Он был сыном рабыни и, несмотря на высокий чин командира гвардии Альфреда, в присутствии Этельфлэд был полон благоговения.

– Но король хочет, чтобы его люди поскорее вернулись, господин, – добавил Стеапа, взглянув на меня. – Просто на тот случай, если нортумбрийские датчане проснутся.

– Тогда заканчивай свой завтрак, а потом скачи обратно к Эдуарду. Скажи ему, пусть не входит в город.

Я не хотел, чтобы армия восточных саксов очутилась в Лундене со здешними искушениями в виде таверн и шлюх.

– Он должен обогнуть город с севера, – приказал я, – а потом двигаться дальше на восток.

Стеапа нахмурился:

– Он ожидал найти здесь припасы.

Я посмотрел на епископа Эркенвальда:

– Ты пошлешь армии еду и эль. Гарнизон Веостана обеспечит все это эскортом.

Епископ, оскорбленный моим властным тоном, заколебался, потом кивнул. Он понимал, что теперь я имею полномочия от Альфреда.

– Куда мне послать припасы? – спросил он.

– Ты помнишь Тунреслим? – обратился я к Стеапе.

– Старый дом на холме, господин?

– Эдуард встретится со мной там. И ты тоже.

Я снова посмотрел на епископа:

– Пошли припасы туда.

– В Тунреслим? – подозрительно переспросил епископ Эркенвальд, чуя еще больше греха, потому что от названия разило язычеством.

– В Могилу Тора, – подтвердил я, – это недалеко от Бемфлеота.

Епископ перекрестился, но не осмелился протестовать.

– Ты и сотня человек отправитесь со мной, – сказал я Веостану.

– Мне приказано защищать Лунден, – нерешительно воспротивился он.

– Если мы будем в Бемфлеоте, никакие датчане не станут угрожать Лундену. Мы выступаем через два часа.

* * *

На сборы ушло четыре часа, но вместе с мерсийцами Элфволда, восточными саксами Веостана и моими людьми у нас набралось больше четырехсот всадников, которые под стук копыт выехали через восточные ворота города. Я оставил своих детей на попечение слуг Этельфлэд. Сама Этельфлэд настояла на том, чтобы поехать с нами. Я с ней спорил, убеждая, что она не должна рисковать жизнью, но дочь Альфреда отказалась остаться в Лундене.

– Разве ты не дал клятву служить мне? – спросила она.

– Да, что делает меня еще большим дураком.

– Тогда приказы отдаю я, – улыбаясь, заключила она.

– Да, моя уточка, – ответил я и получил удар по руке.

После женитьбы Этельред стал называть супругу «моя уточка», и это проявление нежности раздражало Этельфлэд.

Теперь она ехала под моим знаменем с волчьей головой, Веостан распустил по ветру дракона восточных саксов, в то время как на длинном флаге мерсийцев Элфволда был христианский крест.

– Я хочу иметь собственное знамя, – сказала мне Этельфлэд.

– Так сделай его.

– На нем будут изображены гуси.

– Гуси! Почему не уточки?

Она скорчила гримаску.

– Гуси – символ святой Вербурх, – объяснила Этельфлэд. – Огромная стая гусей опустошала кукурузное поле, и она молилась, и Бог прогнал гусей прочь. То было чудо!

– Это сделала аббатиса из Лекелейда?!

– Нет, нет! Аббатису назвали в честь святой Вербурх. Святая умерла давным-давно. Может, я изображу ее на своем знамени. Я знаю, она меня защищает! Я молилась ей прошлой ночью, и видишь, что она сделала? – Этельфлэд показала на следующих за нами людей. – Мои молитвы были услышаны!

Я гадал – молилась она до или после того, как пришла в мою комнату, но решил, что этот вопрос лучше не задавать.

Мы ехали к северу от коричневых болот, окаймлявших Темез.

Вокруг простиралась территория Восточной Англии, но рядом с Лунденом не было больших поместий. Раньше тут стояли дома с массивными балками, оживленные деревни, но частые набеги и ответные вылазки превратили все господские дома в пепел, а деревни опрокинули в ужас. Датский король Восточной Англии Эорик считался христианином и подписал мирный договор с Альфредом. Он согласился, что его датчане будут держаться в стороне от Уэссекса и Мерсии, но с тем же успехом два короля могли подписать соглашение, запрещавшее людям пить эль.

Датчане постоянно пересекали границу, а саксы отвечали тем же, поэтому мы ехали мимо разоренных селений. При виде нас люди бежали в болота или в леса на нескольких невысоких холмах. Мы не обращали внимания на спасающихся жителей.

Бемфлеот лежал у южного конца огромной цепочки холмов, преграждавшей нам путь. Большинство холмов поросли густым лесом, хотя вершина того, что нависал над рекой и где стояли деревня и старая крепость, была покрыта лишь травой.

Мы свернули на север, поднимаясь по крутой тропе, что вела к Тунреслиму. Ехали осторожно, потому что если бы датчане увидели наше приближение, то легко могли выслать войско, чтобы нас атаковать, пока мы взбирались на холм между тесно растущими деревьями. Я ожидал такой атаки и послал Этельфлэд и двух ее служанок в середину нашей колонны, приказав всем мужчинам ехать со щитами на руке и с оружием наготове.

Я прислушивался к тому, как птицы летают среди листвы, к звяканью колец упряжи, к глухому стуку копыт по опавшим листьям в ожидании внезапного крика, который оповестил бы о том, что верховые викинги ринулись в атаку с холма. Но я слышал только шорох птиц в листве – голубей, которых мы сами же и спугнули.

Защитники Бемфлеота, очевидно, оставили холм Тунреслима нам, и ни один датчанин не попытался нас остановить.

– Это сумасшествие, – сказал Финан, когда мы добрались до перевала. – Они могли бы убить десяток наших людей.

– Они уверены в себе, – ответил я. – И знают, что нас остановят стены крепости.

– Или они просто ничего не смыслят в своем деле.

– Когда ты в последний раз встречал датчанина, который не умел бы сражаться?

Воины отправились на разведку в ближайший лес, когда мы приблизились к старому дому в Тунреслиме, но враг так и не появился.

Мы уже бывали в этом доме несколько лет назад, когда вели переговоры с норвежцами – Зигфридом и Эриком. А после сражались в горькой битве в реке под крепостью. Теперь те события казались далекими, а Зигфрид и Эрик мертвы. Хэстен выжил в том бою, и теперь я явился, чтобы снова ему противостоять, хотя никто из нас не знал, вернулся ли сам Хэстен в Бемфлеот.

Судя по слухам, он все еще грабил Мерсию, а значит, Хэстен уверен в том, что гарнизон Бемфлеота может защитить крепость и без него.

Дом с дубовыми балками в Тунреслиме станет центром моего лагеря. Когда-то это было великолепное здание, но уже много лет оно стояло заброшенным, и его колонны сгнили, а тростниковая крыша почернела, намокла и просела. Громадные балки густо покрывал птичий помет, пол зарос сорняками.

У самого дома высилась каменная колонна высотой примерно в человеческий рост. В камне имелась дыра, полная гальки и клочков ткани, – эти приношения оставляли местные люди, бежавшие при нашем появлении. Их деревня находилась в миле отсюда к востоку, и я знал – там есть церковь. Но христиане Тунреслима понимали, что их возвышенность и старый дом посвящены Тору, поэтому все еще приходили сюда и возносили молитвы старшим богам. Лишняя предосторожность не повредит. Мне, может, и не нравился христианский Бог, но я не отрицал Его существования и в тяжелые минуты жизни молился Ему, как и своим собственным богам.

– Построим палисад? – спросил меня Веостан.

– Нет.

Он уставился на меня:

– Нет?

– Вырубите вокруг как можно больше деревьев, – приказал я, – но никакого палисада.

– Но…

– Никакого палисада!

Я шел на риск, но, если поставлю палисад, мои люди получат безопасное место, а мне известно, как неохотно люди покидают такие убежища. Я часто замечал, как бык, приведенный ради развлечения на пир, облюбовывает в качестве убежища кусок земли и с ужасающей свирепостью защищается от атак псов, покуда остается в этом выбранном им пристанище. Но вымани быка оттуда – и он теряет уверенность, а собаки ощущают его уязвимость и нападают с новой яростью.

Нельзя, чтобы мои люди чувствовали себя в безопасности. Они должны нервничать и быть настороже. Их безопасность кроется не в укреплениях, построенных собственными руками, но в захвате укреплений врага. И я хотел захватить их быстро.

Я приказал людям Элфволда срубить деревья к западу от дома, расчистив землю до края холма и еще дальше, чтобы мы могли обозревать всю местность до Лундена. Если датчане приведут обратно людей из Мерсии, нам нужно их видеть.

Осферта я назначил командиром часовых. Их задача заключалась в том, чтобы служить преградой между нами и Бемфлеотом и предупреждать о любой вылазке датчан. Эти часовые скрывались в лесах, невидимые из старой крепости, и, если датчане придут, я собирался сразиться с врагами среди деревьев.

Люди Осферта задержат их до тех пор, пока весь мой отряд не встретится с атакующими. Я приказал, чтобы все спали в кольчугах и с оружием под боком.

Элфволд должен был защитить наши северный и западный фланги. Его люди будут наблюдать, как нам подвозят припасы, и охранять нас от возможного возвращения людей Хэстена, которые все еще пятнали дымом далекий горизонт.

Отдав все эти приказы, я взял пятьдесят человек, чтобы разведать местность вокруг нашего лагеря, звеневшего от топоров, врезающихся в деревья. Финан, Пирлиг и Осферт сопровождали меня, как и Этельфлэд, которая не обратила внимания на мой совет держаться подальше от опасных мест.

Мы поехали сперва к деревне Тунреслим. Она представляла собой дюжину хижин, разбросанных вокруг опаленных руин рухнувшей церкви. Деревенские жители бежали, когда мы поднялись на холм, но несколько человек похрабрее теперь появились из-за деревьев позади своих маленьких полей, где проклюнулись побеги пшеницы, ячменя и ржи. Все они были саксами, и тех, кто первым приблизился к нам, возглавлял дородный крестьянин со спутанными каштановыми волосами, одним глазом и почерневшими от работы руками. Он посмотрел на знамя Элфволда с христианским крестом. Я одолжил это знамя, чтобы показать – мы не датчане, и крест, очевидно, успокоил одноглазого: он опустился перед нами на колени и сделал знак своим товарищам последовать его примеру.

– Я – отец Хэберт, – представился он.

Одноглазый рассказал мне, что он священник этой деревни и еще двух поселений, лежащих дальше к востоку.

– Ты не похож на священника, – сказал я.

– Если бы я был похож на священника, господин, то был бы уже мертв. Та ведьма в крепости убивает священников.

Я посмотрел на юг, хотя отсюда не видно было старой крепости на холме.

– Ведьма?

– Ее зовут Скади, господин.

– Я знаю Скади.

– Она сожгла нашу церковь.

– И забрала девушек, господин, – в слезах сказала женщина. – Даже маленьких девочек. Она забрала мою дочь, а ведь ей всего-навсего десять лет, господин.

– Почему она… – начала было Этельфлэд, но резко замолчала, поняв, что ответ очевиден.

– Они покинули старую крепость? – спросил я. – Ту, что на холме?

– Нет, господин, – ответил отец Хэберт. – Датчане используют ее как наблюдательный пункт. И мы должны носить туда еду, господин.

– Сколько там человек?

– Около пятидесяти. И еще они держат там лошадей.

Я не сомневался, что священник сказал правду, но датчане видели, что мы идем, и теперь старая крепость наверняка получила подкрепление.

– А сколько людей в новой крепости?

– Они не позволяют нам приближаться к новой крепости, господин, – ответил отец Хэберт. – Но я наблюдал с холма у Хэтлея, господин, и не смог сосчитать всех людей внутри.

Он нервно посмотрел на меня снизу вверх. Его слепой глаз был молочно-белым и изъязвленным. Он дрожал от страха не потому, что считал нас такими же врагами, как датчане, а потому, что мы были господами. Он заставил себя говорить как можно спокойней:

– Их сотни, господин. Три тысячи человек поехали на запад, но они оставили всех своих жен и детей в Бемфлеоте.

– Ты сосчитал оставшихся?

– Я пытался, господин.

– Их жены и дети здесь? – спросила Этельфлэд.

– Они живут на вытащенных на берег судах, госпожа.

Священник был наблюдательным человеком, и я вознаградил его серебряной монетой.

– Итак, кто командует в новой крепости? – спросил я. – Сам Хэстен?

Отец Хэберт покачал головой:

– Скади, господин.

– Скади! Она там командует?!

– Мне так сказали, господин.

– Хэстен еще не вернулся? – спросил я.

– Нет, господин, насколько мы слышали.

Хэберт сообщил, что Хэстен начал строить новую крепость, как только его флот прибыл из Кента.

– Они заставили нас рубить для них дубы и ели, господин.