Горящая земля Корнуэлл Бернард

Я слез с седла.

– Ждите, – приказал я своим людям и вошел во двор монастыря.

Всю его южную часть занимала мрачная церковь, а по трем другим сторонам стояли низкие деревянные строения с соломенными крышами – я решил, что в них монахини спят, едят и прядут шерсть. Монахиня, представившаяся аббатисой Вербурх, поклонилась мне.

– Вы и в самом деле друг госпожи Этельфлэд? – уточнила она.

Она была пожилой и такой маленькой, что ее голова едва дотягивалась мне до талии, но лицо было свирепым.

– Да.

Вербурх неодобрительно дернулась, заметив на моей шее молот Тора.

– И тебя зовут? – вопросила она.

Но тут раздался вопль, из дверного проема вылетел ребенок и помчался через лужи двора.

То была Стиорра, моя дочь. Она бросилась на меня, обхватила руками за шею, ногами обвила талию. Я радовался дождю, иначе монахиня могла бы подумать, что капли на моем лице – это слезы. Хотя они и были слезами.

– Я знала, что ты придешь! – неистово прокричала Стиорра. – Я знала, знала, знала.

– Ты – господин Утред? – спросила аббатиса.

– Да.

– Слава богу.

Сиорра докладывала мне о своих приключениях, а Осберт, мой младший, подбежал ко мне и все пытался вскарабкаться по ноге. Утреда, моего старшего сына, нигде не было видно. Я поднял Осберта и крикнул Финану, чтобы тот ввел остальных людей внутрь.

– Не знаю, сколько мы тут пробудем, – сказал я аббатисе Вербурх, – но лошадям нужны конюшня и корм.

– Ты думаешь, у нас тут таверна? – негодующе спросила она.

– Нет, – ответил я. – Нет-нет-нет…

И замолчал, потому что в дверях появилась Этельфлэд. Позади нее была темнота, и даже в тот серый день мне показалось, что, несмотря на свой плащ и капюшон из грубой коричневой шерсти, она сияет.

И я вспомнил пророчество, сделанное Исеулт много лет назад, когда Этельфлэд была не старше Стиорры, – пророчество, произнесенное в ту пору, когда Уэссекс был слабее всего, датчане опустошали страну, а Альфред скрывался на болотах. Исеулт, эта странная и милая женщина, темная, как тень, пообещала мне, что Альфред даст мне силу и что моя женщина будет созданием золота.

Я смотрел на Этельфлэд, а она – на меня. Обещание, данное мною дочери, будет единственным, которое я сдержу. Я не уйду.

Поставив на землю своих детей, я предупредил, чтобы они держались подальше от лошадиных копыт, и пошел через мокрый двор, не замечая монахинь, которые, крадучись, вышли понаблюдать за нашим появлением.

Я собирался поклониться Этельфлэд. В конце концов, она была дочерью короля и женой правителя Мерсии, но ее лицо было одновременно счастливым и залитым слезами, и я не поклонился. А протянул руки, и Этельфлэд подошла ко мне. Обняв ее, почувствовал, как она дрожит. Может, она ощущала, как бьется мое сердце, потому что мне казалось, что оно стучит громко, как барабан.

– Ты пришел, – проговорила она.

– Да.

– Я знала, что ты придешь.

Я откинул ее капюшон, чтобы увидеть ее волосы, золотые, как мои. Я улыбнулся.

– Создание золота, – сказал я.

– Глупый. – Она улыбнулась.

– Что теперь будет?

– Мне думается, – ответила Этельфлэд, осторожно отодвинувшись от меня и снова натянув на голову капюшон, – мой муж попытается тебя убить.

– И он может призвать… – Я помедлил, размышляя. – Пятнадцать сотен натренированных воинов?

– По меньшей мере.

– Тогда я не вижу никаких трудностей, – легко проговорил я. – У меня около сорока.

И тем полуднем появились первые мерсийские воины.

Они прибывали группами, по десять или двадцать человек, – приезжали с севера и опоясывали монастырь широким кордоном.

Наблюдая за ними с колокольной башни, я насчитал сотню воинов, а новые продолжали прибывать.

– Те тридцать человек в деревне, – спросил я Этельфлэд, – им полагается помешать тебе уйти?

– Им полагается сделать так, чтобы монастырь не получал еду, – ответила она, – но они не очень-то в этом преуспели. Припасы доставляют через реку на лодках.

– Они хотели уморить тебя голодом?

– Мой муж думал, что это вынудит меня уйти. И тогда пришлось бы вернуться к нему.

– А не к твоему отцу?

Этельфлэд поморщилась:

– Он бы просто отослал меня обратно к мужу, не так ли?

– Твой отец и вправду бы так поступил?

– Утред, брак – священен, – произнесла она почти устало. – Он освящен Богом, и ты знаешь, что отец не оскорбил бы Бога.

– Тогда почему бы Этельреду просто не приволочь тебя обратно силой?

– Вторгнуться в монастырь? Мой отец такого бы не одобрил!

– Не одобрил бы, – согласился я, наблюдая за большой группой всадников, появившейся с севера.

– Они ждут, что отец в любую минуту умрет, – добавила Этельфлэд, и я понял, что «они» – это моей кузен и его друг Алдхельм. – И они все ждут этого.

– Но твой отец жив.

– Он поправляется, слава Господу.

– А вот теперь начинаются проблемы, – проговорил я, потому что новый отряд всадников, не меньше пятидесяти человек, ехал под знаменем.

Значит, тот, кто приказал воинам сторожить монастырь, явился сюда сам.

Когда всадники приблизились, я увидел, что на знамени изображен крест из двух военных топоров с большими лезвиями.

– Чей это знак? – спросил я.

– Алдхельма, – без выражения произнесла Этельфлэд.

Теперь монастырь окружали две сотни человек, и Алдхельм, верхом на черном жеребце, остановился в пятидесяти шагах от ворот. Его телохранителями служили два священника и дюжина воинов. На щитах красовался знак их господина – крест из топоров; эти мрачные люди собрались сразу за Алдхельмом и, как и их господин, в молчании смотрели на закрытые ворота.

Знал ли Алдхельм, что я внутри? Он мог это предполагать, но сомневаюсь, что знал наверняка. Мы быстро проехали через Мерсию, держась ее восточной части, где были в силе датчане, поэтому немногие в сакской Мерсии осознали, что я явился на юг.

Однако Алдхельм, возможно, подозревал, что я здесь, потому что не сделал попытки войти в монастырь. Или же ему были отданы приказы не оскорблять Бога, совершая такое святотатство. Альфред мог простить Этельреда за то, что тот сделал Этельфлэд несчастной, но он бы никогда не простил оскорбления Бога.

Я спустился во двор.

– Чего он ждет? – спросил Финан.

– Меня, – ответил я.

Я оделся для боя. Облачился в сияющую кольчугу, опоясался мечом, надел высокие сапоги. На мне был увенчанный волком шлем, я держал щит со знаком волка и решил взять военный топор в придачу к двум вложенным в ножны мечам.

Приказав открыть одну створку ворот монастыря, я вышел один.

Я не был верхом, потому что не мог себе позволить купить натренированного для боя верхового коня.

Шел молча, а люди Алдхельма наблюдали за мной. Если бы у Алдхельма была хоть крупица храбрости, он бы подъехал ко мне и изрубил длинным мечом, висевшим у него на поясе. Даже не имея храбрости, он мог бы приказать своей личной страже меня прикончить, но вместо этого просто таращился на меня.

Я остановился в дюжине шагов от него, прислонил к плечу боевой топор и откинул нащечники шлема, чтобы воины Алдхельма увидели мое лицо.

– Люди Мерсии! – прокричал я так громко, что меня услышал не только отряд Алдхельма, но и войска восточных саксов на дальнем берегу реки. – В любой день ярл Хэстен атакует вашу страну! Он явится с тысячами людей. Голодных людей, копьеносных датчан, датчан с мечами, датчан, которые изнасилуют ваших жен, возьмут в рабство ваших детей и заберут ваши земли. То будет армия гораздо больше орды, которую вы победили у Феарнхэмма! Кто из вас был при Феарнхэмме?

Люди переглядывались, но никто не поднял руку и не прокричал, что присутствовал при той великой победе.

– Вы стыдитесь своего триумфа? – спросил я. – Вы учинили побоище, которое будут помнить, пока мужчины живут в Мерсии! И вы этого стыдитесь? Сколько из вас были при Феарнхэмме?

Некоторые собрались с храбростью и подняли руки, один человек ликующе крикнул, и внезапно большинство из них разразились громкими приветственными криками. Они приветствовали самих себя.

Сбитый с толку Алдхельм поднял руку, чтобы призвать к тишине, но никто не обратил на него внимания.

– И кто поведет вас против ярла Хэстена, который идет сюда с викингами и пиратами, с убийцами и рабовладельцами, с копьями и топорами, с огнем и смертью? – еще громче взревел я. – Кого вы желаете видеть своим вождем? Это госпожа Этельфлэд вдохновила вас на победу при Феарнхэмме! А вы хотите, чтобы ее заперли в монастыре? Она умоляла меня прийти сюда и снова сражаться рядом с вами, и вот я здесь, а вы встречаете меня с мечами? С копьями? Итак, кого вы желаете видеть своим вождем в битвах против ярла Хэстена и его убийц?

Я позволил вопросу повиснуть в воздухе на несколько биений сердца, потом опустил топор и показал им на Алдхельма:

– Вы хотите, чтобы вождем был он? Или я?

Каким же придурком был этот человек. В тот момент под летящим с запада мелким утихающим дождем он должен был убить меня быстро или же обнять. Алдхельм мог бы спрыгнуть с седла и предложить мне дружбу, притворившись союзником и таким образом купив себе время. А потом мог бы подослать убийц… Но все, что Алдхельм сделал, – это продемонстрировал свою неуверенность. Он был трусом. Всегда был трусом, храбрецом только перед слабыми. На лице его читался страх, он колебался – и, лишь когда один из его соратников подался к нему и что-то прошептал на ухо, Алдхельм обрел голос.

– Этот человек, – крикнул он, показав на меня, – беглец из Уэссекса, объявленный вне закона!

Для меня то была новость, но неудивительная. Я нарушил клятву, данную Альфреду, поэтому у короля едва ли был иной выход, кроме как объявить меня вне закона, сделав таким образом добычей любого, у кого достанет храбрости меня схватить.

– Что ж, я вне закона! – провозгласил я. – Так придите и убейте меня! И кто тогда защитит вас от ярла Хэстена?

Тут Алдхельм пришел в себя и пробормотал что-то воину, который только что с ним шептался. Этот человек – большой широкоплечий боец – послал своего коня вперед.

Он ехал с обнаженным мечом. Воин знал, что делает. Не скакал ко мне на бешеной скорости, а двигался обдуманно и осмотрительно. Он собирался убить меня, и я видел, как его глаза оценивают меня из глубокой тени шлема. Опытный воин уже отводил меч, его рука напряглась для стремительного удара, который врезался бы в мой щит; к силе удара добавился бы вес человека и коня, чтобы лишить меня равновесия, а потом конь повернулся бы боком – и меч снова взлетел бы, уже за моей спиной. Воин знал, что я все это понимаю, но, подняв щит, я тем самым уверил его, что сделаю именно то, чего от меня ожидает противник.

Он сжал губы, толкнул пятками коня. Большой серый жеребец ринулся вперед, меч рассек пасмурный воздух.

Этот воин вложил в удар всю свою недюжинную силу. Меч устремился на меня справа. Я держал щит в левой руке, а топор – в правой.

А потом я сделал две вещи.

Упал на одно колено и поднял щит над головой, так что он оказался над моим шлемом. В тот же самый миг рубанул топором по ногам лошади и выпустил топорище.

Меч ударил по моему щиту, скользнул по дереву, зазвенел на умбоне, а конь – топор застрял в его задних копытах – заржал и споткнулся. Я увидел на щетке яркую кровь.

К тому времени, как конник полоснул снова, я уже стоял. Он и его конь были выбиты из равновесия, и новый удар, не причинив вреда, скользнул по железной оковке моего щита.

Алдхельм закричал своим людям, чтобы те помогли его лучшему воину, но Финан, Ситрик и Осферт уже появились из ворот монастыря, верхом, вооруженные, и люди Алдхельма заколебались, когда я шагнул к коннику. Тот снова полоснул; ему все еще мешали непредсказуемые движения его коня, и на этот раз я сделал так, что мой меч отразил удар вверх. А сам я просто потянулся и схватил всадника за запястье. Тот встревоженно завопил, а я сильно дернул – и, упав с седла, воин рухнул на мокрую траву. Одно биение сердца он выглядел ошеломленным. Его жеребец со ржанием повернулся, и воин встал. Щит его, надетый на левую руку, был в полосах грязи.

Я шагнул назад и вытащил Вздох Змея, клинок зашипел в тесном устье ножен.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Большинство моих людей вышли из монастыря, хотя Финан сдерживал их.

Мужчина ринулся на меня, надеясь выбить меня из равновесия щитом, но я шагнул в сторону и пропустил его мимо.

– Как тебя зовут? – повторил я.

– Беорнот, – ответил он.

– Ты был при Феарнхэмме? – уточнил я.

Тот отрывисто кивнул.

– Беорнот, я пришел сюда не затем, чтобы убить тебя.

– Я дал клятву своему господину, – отозвался он.

– Никчемному господину.

– Тебе видней, ведь ты же – тот, кто нарушил клятву.

С этими словами он вновь напал. Я поднял щит, чтобы принять на него удар, а воин быстро уронил руку, махнув мечом под нижним краем моего щита. Клинок ударился о мою лодыжку, но я всегда носил полоски железа в сапогах, потому что удар из-под щита очень опасен. Некоторые носят на ногах поножи, но при виде поножей противник удерживается от таких ударов, тогда как спрятанное в сапогах железо заставляет ноги казаться беззащитными и провоцирует удар, открывая врага для контрудара. Мои железные полосы резко остановили атакующий меч. Беорнот очень удивился, когда я со страшной силой ударил его в лицо затянутой в печатку рукой, сомкнутой на рукояти Вздоха Змея.

Шатаясь, воин отступил. Моя левая нога ныла от его удара, но у него текла кровь из сломанного носа, и я саданул его щитом, вновь вынудив шагнуть назад, затем опять толкнул щитом – и на сей раз Беорнот упал на спину. Я пинком отбросил его меч, поставил ногу ему на живот и приставил к его губам кончик клинка Вздоха Змея.

Беорнот уставился на меня с ненавистью. Он прикидывал, успеет ли ударить меня мечом, но понимал, что не успеет. Стоило мне шевельнуть рукой, и он бы подавился собственной кровью.

– Лежи тихо, Беорнот, – негромко посоветовал я.

Потом посмотрел на людей Алдхельма.

– Я пришел сюда не для того, чтобы убивать мерсийцев! – крикнул я. – Я пришел сюда, чтобы сражаться с ярлом Хэстеном!

Я сделал шаг в сторону, убрав меч от лица Беорнота.

– Встань, – велел я ему.

Он нерешительно встал, не зная, закончился бой или нет.

Ненависть покинула его глаза, теперь он просто недоуменно смотрел на меня.

– Ступай, – велел я.

– Я поклялся тебя убить, – ответил он.

– Беорнот, не будь дураком, – устало проговорил я. – Я только что подарил тебе жизнь. Теперь ты принадлежишь мне.

Я повернулся к нему спиной.

– Господин Алдхельм посылает храброго бойца сделать то, на что не осмеливается сам! – крикнул я. – Вы пойдете в бой под командованием труса?

Здесь были люди, которые помнили меня не только по Феарнхэмму, но и по атаке на Лунден. Они были воинами, а все воины хотят, чтобы их вел человек, который принесет им удачу. Алдхельм не был воином, они это знали, но все еще колебались и были смущены. Все эти мерсийцы дали клятву Алдхельму; некоторые разбогатели благодаря его подаркам. Эти последние отправили лошадей ближе к своему господину, и я увидел, что их руки тянутся к рукоятям мечей.

– При Феарнхэмме, – раздался голос позади меня, – господин Алдхельм хотел убежать. И он – человек, который должен вас защитить?

Этельфлэд. Все еще в коричневых монастырских одеждах (хотя ее светлые волосы были не покрыты), она сидела на моей лошади.

– Кто возглавил вас тогда, ведя в кровопролитный бой? – вопросила она. – Кто защитил ваши дома? Кто защитил ваших жен и детей? Кому бы вы предпочли служить?

Кто-то среди мерсийских воинов выкликнул мое имя, и раздались приветственные крики.

Алдхельм проиграл – и понял это. Он приказал Беорноту меня убить, но тот не двинулся с места. Поэтому Алдхельм отчаянным голосом приказал своим сподвижникам меня прикончить.

– Вы же не хотите сражаться друг с другом! – убеждал я. – У всех вас скоро появится настоящий враг!

– Будь ты проклят! – прорычал один из людей Алдхельма.

Он вытащил меч и погнал вперед свою лошадь, и это положило конец всеобщей нерешительности.

Другие мечи покинули ножны – и разразился хаос.

Люди принимали решения – быть за или против Алдхельма, и огромное большинство было против него. Они кинулись на его телохранителей как раз в тот миг, когда те напали на меня, размахивая мечами. Я отразил замах щитом, а всадники крутились вокруг меня в звоне сталкивающихся клинков.

Финан позаботился о человеке, который на меня напал. Я заметил, что Осферт поставил свою лошадь перед Этельфлэд, защищая сводную сестру, но опасность ей не грозила.

Людей Алдхельма рубили и убивали, хотя сам Алдхельм, повинуясь слепой панике, ударил пятками коня и ухитрился вырваться из внезапно разразившегося жестокого боя. Он держал обнаженный меч, но все, о чем мечтал, – это спастись. Однако вокруг него еще держалась группка людей, и, заметив меня, Алдхельм попытался воспользоваться преимуществом: он был верхом, а я – нет.

Он напал с отчаянием человека, который не верит, что может победить. Алдхельм не оценивал меня, как это делал Беорнот, просто налетел во весь опор и изо всех сил рубанул мечом. Я встретил мощный удар, вскинув вверх Вздох Змея. Я знал свой меч, знал его силу, наблюдал, как кузнец Элдвульф сковывал четыре железных прута и три стальных в один длинный клинок. Я сражался этим мечом, убивал им, скрещивал его с клинками саксов, датчан, норвежцев и фризов. Я знал его и доверял ему, и, когда меч Алдхельма встретился с клинком Вздоха Змея с лязгом, который должны были услышать на другом берегу реки, я знал, что произойдет.

Меч Алдхельма сломался. Переломился пополам. Обломок длиной в две трети клинка ударил меня по шлему и упал в грязь. А потом я погнался за Алдхельмом, который, сжимая сломанный меч, попытался улизнуть, но пути к спасению не было.

Бой завершился. Поддерживавшие его люди погибли или были разоружены, а воины, принявшие мою сторону, образовали круг, в котором мы и оказались. Алдхельм вцепился в поводья и уставился на меня. Он открыл рот, но не нашел слов.

– Слезай, – приказал я и, когда Алдхельм заколебался, крикнул снова: – Слезай!

Я посмотрел на Беорнота, который вернул себе коня:

– Отдай ему свой меч.

Алдхельм нетвердо держался на ногах. У него был щит, а теперь он получил меч Беорнота, но в нем не было боевого задора. Он скулил. Никакого удовольствия в убийстве такого человека нет, поэтому я сделал это быстро. Один выпад поверх его щита со скрещенными топорами, выпад, заставивший его вскинуть щит, – и я опустил Вздох Змея прежде, чем клинок ударился о дерево. Я рубанул Алдхельма по левой лодыжке с такой силой, что уронил его. Он упал на одно колено, и Вздох Змея попал ему в шею, сбоку. Алдхельм носил под шлемом кольчужный капюшон, и звенья выдержали, но удар опрокинул его в лужу, а я ударил снова, на этот раз разрубив ворот кольчуги, так что кровь брызнула на ближайшего всадника.

Алдхельм дрожал и плакал, и я тащил клинок на себя до тех пор, пока его кончик не оказался в рваной ране, в мешанине крови и изувеченной кольчуги. Потом с силой вонзил клинок в его глотку и повернул. Он трясся, из него хлестала кровь, как из свиньи, а потом Алдхельм умер.

Я выбросил его знамя в Темез, поднес ко рту сложенные ладони и прокричал людям на другом берегу реки:

– Скажите Альфреду, что Утред Беббанбургский вернулся!

Только теперь я сражался за Мерсию.

* * *

Этельфлэд настояла на том, чтобы Алдхельм получил христианское погребение. В деревне была маленькая церковь, чуть больше коровника, с крестом, приколоченным к крыше, а вокруг нее – кладбище, где мы выкопали шесть могил для шести мертвецов.

Уже имевшиеся могилы были едва отмечены, и одна из лопат вонзилась в труп, разорвав шерстяной саван, так что выплеснулся вонючий жир и показались ребра.

Мы положили Алдхельма в эту могилу. Поскольку многие мерсийцы были его людьми, а мне не хотелось подвергать их верность еще большему испытанию, я позволил им похоронить его в прекрасных одеждах и кольчуге. Но я оставил себе его шлем, золотую цепь и коня.

Отец Пирлиг помолился над свежими могилами, а потом мы ушли.

Мой кузен, очевидно, находился в своем поместье рядом с Глевекестером, поэтому мы поехали туда.

Теперь я возглавлял больше двухсот человек, в основном мерсийцев и, без сомнения, в глазах моего кузена – мятежников.

– Ты хочешь, чтобы я убил Этельреда? – спросил я Этельфлэд.

– Нет! – потрясенно ответила она.

– Почему?

– А ты хочешь стать повелителем Мерсии? – парировала она.

– Нет.

– Он – главный олдермен Мерсии и мой муж. – Этельфлэд пожала плечами. – Может, я его и не люблю, но я за ним замужем.

– Ты не можешь быть замужем за мертвецом.

– Убийство все равно грех, – ласково сказала Этельфлэд.

– Грех! – пренебрежительно бросил я.

– Некоторые грехи настолько плохи, что пожизненной епитимьи не хватит, чтобы их искупить.

– Тогда позволь мне согрешить, – предложил я.

– Я знаю, что у тебя на сердце. И если я тебя не остановлю, я буду так же виновна, как и ты.

Я что-то рыкнул в ответ, потом коротко кивнул людям, опустившимся на колени, пока мы проезжали через их деревню, состоящую из тростниковых крыш, навоза и свиней.

Здешние жители понятия не имели, кто мы такие, но увидели кольчуги, оружие и щиты. Они будут сдерживать дыхание до тех пор, пока мы не исчезнем из виду, но я подумал, что скоро этим же путем могут двинуться датчане и тогда тростник будет сожжен, а детей продадут в рабство.

– Когда ты будешь умирать, – сказала Этельфлэд, – ты захочешь, чтобы у тебя в руке был меч.

– Конечно.

– Почему?

– Ты знаешь почему.

– Чтобы ты отправился в Валгаллу. Когда я умру, Утред, я отправлюсь на Небеса. Ты откажешь мне в этом?

– Конечно нет.

– Тогда я не могу совершить такой ужасный грех, как убийство. Этельред должен жить. Кроме того, – она улыбнулась, – мой отец никогда не простит меня, если я стану убийцей Этельреда. Или разрешу тебе его убить. А я не хочу разочаровывать отца. Он мне дорог.

Я засмеялся:

– Твой отец в любом случае разозлится.

– Почему?

– Потому что ты попросила меня о помощи, конечно.

Этельфлэд бросила на меня пытливый взгляд:

– А кто, как ты думаешь, предложил, чтобы я попросила тебя о помощи?

– Что?

Я разинул рот, а она засмеялась.

– Твой отец хотел, чтобы я за тобой пришел? – недоверчиво спросил я.

– Конечно!

Я почувствовал себя дураком.

Спасся от Альфреда, только чтобы обнаружить, что он притащил меня на юг! Пирлиг, должно быть, знал об этом, но промолчал.

– Но твой отец меня ненавидит!

– Конечно нет. Он просто думает, что ты – очень непослушная гончая, которую надо время от времени пороть кнутом.

Этельфлэд улыбнулась извиняющейся улыбкой и пожала плечами:

– Он знает, что на Мерсию нападут, Утред, и боится, что Уэссекс не сможет ей помочь.

– Уэссекс всегда помогает Мерсии.

– Он не сможет помочь, если датчане высадятся на побережье Уэссекса.

Я чуть было не расхохотался.

Мы в Дунхолме так старались сохранить наши планы втайне, однако Альфред все предвидел. В конце концов он использовал свою дочь, чтобы заманить меня на юг, и я сперва подумал, насколько он умен, а потом стал гадать – с какими грехами этот умный человек приготовился смириться, чтобы не дать датчанам уничтожить христианство в Англии.

Мы оставили позади деревню и поехали через залитую солнцем местность. Трава зазеленела и быстро росла. Скот, выпущенный из зимнего заточения, жадно ее щипал. Заяц, стоя на задних лапках, наблюдал за нами, потом поскакал прочь, все время останавливаясь и оглядываясь.

Дорога постепенно поднималась к невысоким холмам. Это была славная страна, обильно орошенная и плодородная, – датчане жаждали именно такой земли. Я бывал в их родных местах и видел, как люди там почти выцарапывают из маленьких полей, состоящих в основном из песка и из камней, скудные средства к существованию. Неудивительно, что они хотели заполучить Англию.

Солнце уже опускалось, когда мы проехали еще через одну деревню. Девушка, несущая на коромысле два ведра молока, так испугалась при виде вооруженных людей, что споткнулась, попыталась встать на колени, и драгоценное молоко потекло в придорожную канаву. Она начала плакать, а я бросил ей серебряную монету – этого оказалось достаточно, чтобы осушить ее слезы, – и спросил, живет ли их господин поблизости. Она указала на север, туда, где за рощей огромных вязов мы нашли прекрасный дом, окруженный гниющим палисадом.

Тана, владевшего деревней, звали Элдит. Он был крепким, рыжеволосым человеком, и его ошеломило множество лошадей и всадников, которые явились к нему в поисках крова на ночь.

– Я не могу всех вас накормить, – проворчал он. – И кто вы такие?

– Меня зовут Утред. А это – госпожа Этельфлэд.

– Моя госпожа, – отозвался он и опустился на одно колено.

Элдит довольно хорошо нас накормил, хотя на следующее утро пожаловался, что мы опустошили все его бочки с элем. Я утешил его золотым звеном, которое отрубил от цепи Алдхельма.

У Элдита было мало новостей. Он слышал, конечно, что Этельфлэд – узница в монастыре в Лекелейде.

– Мы посылали ей муку и яйца, господин, – сказал он мне.

– Почему?

– Потому что я живу там, откуда можно добросить камнем до Уэссекса, и мне нравится, когда восточные саксы дружат с моим народом.

– Ты видел датчан этой весной?